Ночное кино Пессл Мариша

Ровно там, где он сидел, валялась белая бумажка.

Я ее подобрал и перевернул. Оказалось, моя визитка.

75

Реквизит я вернул пострадавшей.

Все принадлежало ей: и синий рюкзак «ДженСпорт», и красный зонтик, и трость, и пальто. Все деньги на месте. Напали со спины, отняли вещи, толкнули на землю.

– Да ну какой еще старик! – перекрикивая ливень, заорал Хоппер, когда мы трусцой перебегали Гринич-стрит, возвращаясь на Перри.

– Я тебе говорю. Старик.

– Тогда он, небось, овсянку вовсю трескает. Крутящий момент у него, как у «судзуки». Что он спер?

– Сейчас узнаем.

Мы прибавили шагу. Все произошло так быстро – невозможно успокоиться и подумать. Зря я так опрометчиво бросил Нору одну. Не сообразил, что у взломщика мог быть подельник.

Мы вбежали в дом. В коридоре Норы не было.

– Нора!

Я пнул дверь и кинулся через прихожую. В гостиной ничего не тронули. Я вбежал в кабинет и застыл как вкопанный.

Там как будто случилось землетрясение. Бумаги и коробки, папки, целые стеллажи перерыты и свалены на пол. Окно распахнуто, внутрь льет. В руинах лихорадочно рылась Нора.

– Что такое? Ты цела?

– Его нету!

– Что?

Она тряслась в панике.

– Септима. Не могу найти.

На полу лежала пустая птичья клетка.

– Где мой ноут?! – заорал я.

– Всё украли. Тут кто-то еще был. Я слышала, как он в окно вылезал, но не видела. – Она перешла к шкафу – дверь перекосило на направляющей.

Сквозь бардак я пробрался к окну и яростно его захлопнул. Из картотек повыдергивали ящики, бумаги расшвыряли. Мою статью из «Тайма» содрали со стены. Постер «Самурая» повис на одном гвозде, и Ален Делон – обычно невозмутимо взиравший из-под федоры в никуда – сверлил глазами пол. Это что, шифрованное послание? Намек? Потому что я близорук, потому что моя картина мира искажена?

Я поправил рамку, метнул на диван кожаные подушки. Приподнял упавший стеллаж и ненароком наступил на перевернутую фотографию. Подобрал ее, и меня кольнуло ужасом: мой любимый портрет Сэм, через несколько часов после рождения. Стекло разбилось. Я вытряс осколки, поставил фотографию на стол, шагнул к опрокинутой коробке с материалами по Кордове.

И чуть не рассмеялся вслух.

Коробка была пуста, если не считать флаера эскорта «Познакомьтесь с Юми». Полуголая девица лукаво смотрела через плечо, точно нашептывала: ну а чему ты удивляешься?

Что же я за болван. Что за беспечный дурак. Просто слов нет. Я ведь знал, что за нами следят, – почему я не принял меры? Фантастический идиотизм, если вспомнить, что в прошлый раз, едва я нацелился на Кордову, жизнь моя обрушилась дешевыми водевильными декорациями. А теперь мои бумаги в руках объекта расследования. Кордова прочтет все мои заметки, все каракули, все вдохновенные идеи до единой. Будет шляться у меня в голове, как в универмаге. Ноут запаролен, но его взломает любой пристойный хакер. Теперь Кордова о последних днях Александры узнает все, что знаем мы.

Все преимущества, какие были у нас после Oubliette, «Уолдорфа», «Брайарвуда», после того, как всплыл этот неизвестный Паук, – все пропало.

Я поднял музыкальный центр, поставил ресивер на полку и с изумлением увидел, что компакт-диск Александры тоже исчез. Новая ужасная мысль посетила меня.

– А где досье?

Нора копалась в кладовке.

– Досье Александры, которое мне в нарушение всех правил дала Шерон Фальконе, – ты же его читала на днях. Где оно?

Нора обернулась – лицо отчаянное:

– Я не знаю.

Тут она заплакала, и я тоже стал рыться в руинах. Страшно вообразить, какие пойдут круги, если досье обнародуют: Шерон потеряет работу, из-за моего дебилизма ее карьера позорно закончится, мое имя опять токсичным мусором замелькает в прессе. Я так разъярился, что не сразу расслышал, как нас зовет Хоппер.

Он стоял в кухне перед открытой духовкой.

Вокруг вентилятора, судорожно трепеща крыльями, носился попугай.

Нора бросилась к нему и нежно сгребла в ладони. Попугай был жив, но трясся как припадочный.

– Духовка была включена? – спросила Нора Хоппера.

– Нет.

Она принялась утешать птицу, а Хоппер между тем многозначительно глянул на меня.

Мы с ним подумали об одном. То был не акт милосердия. То была угроза. Пощадив попугая, нам ясно дали понять: власть в их руках. Они хотели позабавиться, поиграть, чуток попугать хрупкое создание. Но вообще-то, могли и убить.

То же касается и нас.

76

Еще несколько часов мы разбирали завалы в кабинете, а слесарь менял запоры на входной двери. Все, что имело отношение к Кордовам, исчезло – за редкими исключениями: мои давние заметки из Каргаторп-Фоллз, визитка «Иона. Развлечения на мальчишниках». Эти огрызки мы нашли под диваном, из чего сделали вывод, что кабинет сначала разгромили, а обыскали уже потом.

Местами нам везло. Например, красное пальто не забрали. Пакет из «Цельных продуктов» стоял за дверью, – видимо, взломщики решили, что это мусор. И полицейское досье тоже отыскалось. Два дня назад Нора забрала его наверх почитать перед сном. Оно так и лежало на тумбочке – значит, до второго этажа грабители не дошли.

Я все думал про Оливию Эндикотт. Как удачно вышло: пока мы слушали ее, взломщики получили безраздельный доступ к моей квартире. Может, я ошибся в Оливии? Может, она за них, свистнула им про нашу встречу? Но зачем? С чего бы Оливии прикрывать Кордову?

И в происходящем наблюдалась тревожная симметрия. Мы шли по следу Александры; Тео Кордова шел по нашему следу. Хоппер ночью вломился в их дом; сегодня они вломились в мой. Разыскивая человека на пирсе, я нашел лишь себя – свою же визитку. Они что, взаправду считают, что мы для них угроза? Или это у них такая игра – повторять за нами, возвращать нам бумеранг, нашествием платить за нашествие: мы преступаем границы Кордовы – он преступает мои?

Я совершенно терялся, но хоть в одном Оливия, похоже, не ошиблась: «Пространство вокруг Кордовы искажается… скорость света ниже, информация коверкается шифрованием, рассудок теряет логику, впадает в истерику».

Я сходил наверх, ополоснулся, выдал полотенца Хопперу и тоже спровадил его в душ. Закажу китайской еды, расспрошу Хоппера про таунхаус – он обронил, что до поимки толком ничего не успел. Оставив Нору дежурить с Септимом, я ушел в спальню выгрести все из старого сейфа в кладовке. Сейфом я не пользовался годами, но отныне все записи и улики будут заперты там.

Я разбирал старые редактуры, и тут в дверь постучали.

В дверях стояла Нора с пепельным лицом.

– Что такое? Септим?

Она потрясла головой и поманила меня за собой.

В гостиной она врубила музыку на максимум – заглушить наши шаги. Мы прокрались по коридору, и Нора указала на узенькую щель в двери ванной.

Внутри был Хоппер, из крана лилась вода. У меня вообще-то не водится привычки подглядывать за мужиками в ванных, однако Нора махала руками очень настойчиво.

Я склонился ближе. Обернувшись полотенцем, Хоппер чистил зубы над раковиной.

И тут я увидел.

77

– Чё творится? – спросил Хоппер, шагнув в гостиную.

– Садись-ка, – промолвил я. – Потолкуем.

– А. Про дом.

– Нет, не про дом, – озлилась Нора. – А про твою татуировку.

Он в шоке замер:

– Что?

– Кирин, – сказала она. – Другая половина – у тебя.

Он покосился на дверь.

– Хоппер, мы видели. Ты нам врал.

Он прожег ее взглядом и внезапно рванул в коридор, но я был готов. Схватил его за футболку и бесцеремонно швырнул в кресло.

– У тебя татуировка на щиколотке. Давай колись.

Видимо, от потрясения Хоппер лишился дара речи – или сочинял отмазки. Нора встала и налила ему скотча.

– Спасиб, – угрюмо буркнул он. Глотнул, посмотрел в стакан и тихо произнес: – Знать ее, а потом не знать – это как сесть на пожизненное. Все видишь как будто издали, сквозь толстое стекло, часы посещений, телефонную трубку. Вкуса не чувствуешь вообще. Куда ни глянешь – решетки. – Он усмехнулся. – И не сбежать.

Он напряженно уставился на нас, будто вспомнил, что мы еще здесь. В глазах его читалось даже некое облегчение.

И он стал рассказывать о ней, а ливень бился в окна, точно к нам рвалась целая армия.

78

– Я не врал, – сказал Хоппер. – Я и правда познакомился с Сандрой в «Шести серебряных озерах». И мы с пацанами правда поспорили. И она меня правда отшила. И была эта история про пацаненка, над которым все ржали. Орландо. Он сожрал экстази, а Сандра всех прикрыла и взяла вину на себя. Это правда было, ясно? Но я не сказал, что планировал оттуда линять.

– Из «Шести озер»? – уточнил я.

Он кивнул.

– Мне этой развлекухи по уши хватило. Даже после гремучки оставалось еще полтора месяца. Спасибо Сандре, Ястребиное Перо пересрал, но толку-то? Каждый день под сто градусов[81]. Пациенты – будущие Теды Банди[82], вожатые – извращенцы и мудаки. Ночами слышно, как один, Уолл Уокер, в палатке дрочит. Рано или поздно позовет кого-нибудь компанию ему составить. Из девчонок имеет смысл общаться только с Сандрой, а она смотрит так, будто я со стеклянной фабрики. Короче, думаю, нахер это все. Одна вожатая, психологиня там была такая, Конский Волос, вечно проверяла по карте, куда нас занесло, а карту в рюкзаке прятала – думала, очень скрытная. Как-то ночью пошла по душам беседовать с кем-то из девчонок, а я эту карту спер. Увидел, что, если выбраться из национального парка «Сион», довольно близко федеральное шоссе, можно уехать на запад до Невады. Если до шоссе доберусь, стопану дальнобойщика. Я с ними раньше ездил. Большинство дальнобойщиков не переваривают копов, так что они надежные, как не знаю что. А остальных под метом так прет, что они вообще не в курсах, кто с ними катается. Я решил, поеду в Вегас. Конский Волос подняла вонь из-за спертой карты, всех в лагере допросили. Шмон устроили, рюкзаки вверх дном перевернули, ничего не нашли. Вожатые решили, что Конский Волос ее посеяла. А я спрятал карту под стелькой в ботинке. Разработал план побега. Буду еду экономить, лишнее прятать в ногах спальника. Дождусь, пока подберемся ближе к этому шоссе. По моим прикидкам, через три дня. До шоссе будет полдня перехода. Слиняю, пока все спят. Там одна была вожатая, Четыре Ворона, ей полагалось ночами дежурить, но она втихаря заваливалась спать где-то в час, так что уйду без проблем. Но кое-чего я не учел. Орландо этого.

Хоппер пальцами взъерошил волосы.

– Мы жили в одной палатке. В самом начале тебе назначают соседа. Мне дали Орландо. Как-то ночью я не сплю, карту разглядываю, и вдруг из темноты: «Хоппер, эт чё у тя?» Орландо проснулся и шпионил за мной. Уж не знаю, долго ли. Сказал ему, что ящерица мне померещилась, вали спать. Но он хитрый был. Привык, что ему вечно все врут. Наутро я проснулся, а он все вещи мои перерыл и нашел карту. И говорит такой: я знаю, что ты линять намылился, а если меня не возьмешь, я вожатым настучу.

Он от души хлебнул скотча.

– К Орландо, небось, в жизни никто по-доброму не относился – всех шантажировать приходилось. Хотел, чтоб я ему пообещал именем Иисуса, – он из Северной Каролины, родители новообращенные баптисты. Он вечно так говорил, будто к Иисусу через день бегает в соседний двор по хозяйству пособлять. Ну, я ему отвечаю: ладно. Без проблем. Шикарно. Поклялся именем Иисуса Христа, что возьму его с собой. И что мы команда. Как Фродо и Сэм.

Он глянул на меня.

– Я ж не собирался его брать. Проще с угловым диваном на спине, чем с Орландо. Он прямо камень на шее какой-то.

На этой реплике он как будто занервничал, смахнул челку с глаз, снова сосредоточенно вперил глаза в кофейный столик.

– Пара дней прошла, и наступила эта ночь. Мы встали лагерем ровно там, где мне надо было. Помню, когда все по палаткам расползлись, небо такое было ясное и тишина – никогда не забуду. Обычно-то всю ночь в ушах комары зудят. А тут все замерло, будто живность разбежалась подчистую. Я поставил будильник, чтоб в полночь проснуться. Но меня разбудил вожатый. Весь отряд на ногах. Льет как из ведра. Лагерь затопило, все проснулись в лужах дюйма в три. Дурдом. Вожатые орут, велят палатки складывать. Надо, говорят, перебираться выше, боятся наводнения. Наше-то благополучие им до лампочки, но самим сдохнуть неохота. Все вопят, все психуют. Никто ничего не может найти. Я думаю: о! Повезло, в этом бардаке слинять легче легкого. Я же знал, куда идти, где тропа. Помог Орландо собрать палатку, и пока собирал, на другом краю лагеря увидел Сандру. Она уже все собрала, ждала нас. Кто-то на нее фонариком посветил, и я увидел, что она смотрит на меня. И у нее такое лицо – будто знала, что я задумал. Ну, мне вникать некогда. Кто-то уже лезет по тропе к следующей стоянке. Я пристроился сзади. Держался в хвосте, а когда они отошли подальше, выключил фонарик, сошел с тропы в скалы и подождал. Видел, как кто-то по гребню тащится, кто-то с палатками носится. Ливень, тьма кромешная, дальше фута не видать. Что я сбежал, заметят только утром. Я опять включил фонарик и пошел.

Он еще отхлебнул скотча.

– Десяти минут не прошло, оборачиваюсь – а позади меня другой фонарик. Орландо. Я взбесился. Заорал на него, чтоб возвращался, а он ни в какую. Все твердил: «Ты обещал. Ты обещал меня взять». И не заткнется никак. У меня башню снесло. Сказал ему, что я его не перевариваю. Что он жирный, что над ним все смеются. Что он жалкая сопля, даже мать его на самом деле не любит. Что его вообще не любит никто на свете и не полюбит никогда.

И Хоппер зарыдал, мучительно задыхаясь, и всхлипы раздирали ему нутро.

– Я хотел, чтоб он ненавидел меня. И вернулся. Не хотел ему нравиться. Не хотел, чтоб он мною восхищался.

Хоппер глубоко вздохнул и умолк, обхватив голову руками. Посидел так, локтем отер лицо, сгорбился, решив договорить, пробиться сквозь свою историю, чтобы не потеряться в ней, не утонуть.

– Я ушел. Оглядываюсь – вижу его фонарик, маленький такой белый огонечек в темноте, далеко-далеко. Вроде уменьшается – значит, Орландо возвращается к тропе. А потом я уже перестал понимать, ко мне он идет или от меня. Может, все равно решил за мной. Я дальше двигаю. А через час понимаю, что выхода нет. Тропа ведет через каньон, называется Узкий, и там повсюду грязь, скользко, а вместо тропы река несется. И не перейти никак. Пришлось поворачивать. Целую вечность выбирался, потому что тропа превратилась в какой-то сплошной оползень. Я уже сомневался, что дойду, и, наверное, не дошел бы, если б не карта. Целую вечность по темноте чапал. Через три часа вылез на гребень к новому лагерю. Часов в пять утра, еще лило. Все спят. Никто и не заметил, что меня не было. Я раскатал спальник, залез в чужую палатку и рухнул. Когда проснулся, вожатые всех пересчитали по головам. Орландо не видать. К обеду вызвали национальную гвардию. Помню, прекрасный был день. Огромное синее небо, яркое такое, прекрасное.

Он склонился ниже, глубоко и рвано дыша, глядя в пол.

– Нашли его в одиннадцати милях от лагеря – утонул в реке. Все думали, несчастный случай, потерялся в суматохе. Но я-то знал. Это из-за того, что я ему наговорил. Он ушел, увидел реку и утопился. Я виноват. Убил славного пацаненка, который никому ничего не сделал, только был собой. Он был нормальный. Это я урод. Я лузер. Я зря землю топчу. Это меня никто на свете не любит. И не полюбит никогда. Понимаете, Сандра спасла Орландо, – прошептал он. И прибавил с такой тоской, будто слова эти намертво высечены у него в сердце: – А я уничтожил.

Он зажмурился, потом заставил себя поднять голову – глаза красные и в слезах.

– Нас вертолетами переправили на базу, – продолжал он. – Слетелись разъяренные родители. Вожатых обвинили в халатности. Двоих посадили. Вскрылись тамошние дисциплинарные методы, и спустя год лагерь переименовали в какие-то, что ли, «Двенадцать золотых лесов». Никто не знал, что я причастен. Кроме Сандры. Она молчала. Но так смотрела, что я понимал. Мы уезжали последними. Ее увозил черный внедорожник, родители не явились, только тетка в костюме. Сандра у машины оглянулась и посмотрела на меня – я из коттеджа видел. Она не могла меня там разглядеть, но вот разглядела. Она все знала.

Он снова чуть не расплакался, но сдержался, сердито отер глаза.

– Забирать полагалось родителям, – хрипло сказал он. – Дядька мой не собрался. А там дурдом – полиция, репортеры, родители Орландо, то-се, и в конце концов копы посмотрели на меня и сказали: «Иди». Можно было свалить. Я и свалил.

Я так увлеченно слушал, что почти не заметил, как Нора метнулась к книжному шкафу за коробкой клинексов, протянула Хопперу и вернулась на диван.

– Следующие пять месяцев – чернота, – сказал он, высморкавшись. – Ну, или черная дыра. Я мотался автостопом. Сгонял в Орегон и в Канаду. Сам не понимал, где я. Просто шел и шел. Ночевал в мотелях и на стоянках, в стрип-моллах. Тырил деньги и еду. Покупал героин, на пару недель запирался в мотеле, плавал как в тумане, надеялся, что отыщу край Земли и вообще уплыву в открытый космос. На Аляске заехал в один городок, Фритц-Крик, и спер шестерик «Пабста» в ночном магазе. Я ж не знал, что на Аляске в любой семейной лавке под кассой дробовик лежит. Владелец пальнул в двух дюймах от моего уха, витрину с чипсами разнес и наставил дуло мне прямо в лоб. Я попросил его, за ради всего святого, не стесняться и палить. Сделать мне такое одолжение. Подстрекал его, точно шизик какой, и, наверное, перепугал до усрачки, потому что он запсиховал, опустил дробовик и вызвал полицию. Через месяц я оказался в Питерсон-Лонг – это военный интернат в Техасе. Проваландался там неделю, помню, сидел в библиотеке – с решетками на окнах, – думал, как теперь отсюда-то сматываться, и вдруг ни с того ни с сего приходит мейл.

Он неохотно улыбнулся в пустоту, словно до сих пор удивлялся.

– В теме только и было: «Посмею?» Я не знал, что это значит и кто вообще пишет. А потом на адрес посмотрел. Александра Бретт Кордова. Я думал, это шутка такая.

– «Посмею?» – переспросил я.

– Это из «Пруфрока», – сумрачно пояснил Хоппер.

Ну конечно. «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока». Стихотворение Т. С. Элиота, сокрушительное живописание паралича и безответной романтической тоски в современном мире. Я не перечитывал его с колледжа, но некоторые строки помнил по сей день, ибо они выжигаются в мозгу с первого же прочтения: «В гостиной дамы тяжело беседуют о Микеланджело»[83].

– И вот примерно так мы подружились, – просто сказал Хоппер. – Переписывались. О своей семье она не говорила. Иногда поминала брата. Или чему учится. Или своих собак – у нее была пара беспородных найденышей. Из-за ее писем я из интерната и не выломился. Боялся потерять с ней связь, если смоюсь. Она однажды написала, что, может, мне надо перестать бегать от себя и постоять спокойно. Ну, я так и сделал. – Он потряс головой. – К весенним каникулам я ужас как хотел с ней увидеться. Я, пожалуй, в глубине души не верил, что пишу ей, – подозревал, что она плод моей фантазии. Я знал, что она в городе, зашел в Сеть, отыскал место в Центральном парке, на променаде у зеленого театра. Сказал ей, пусть она встретится со мной там второго апреля ровно в семь. Пошло до одури. Да и плевать. Она два дня не отвечала. А потом ответила – одним словом. Лучшим словом в человеческом языке.

– Это каким? – спросил я, поскольку он замолчал.

– «Да». – Он застенчиво улыбнулся. – Я на трех автобусах добрался до Нью-Йорка. Приехал на день раньше, заночевал в парке на скамейке. Дергался – кошмар. Как будто с девчонками никогда не встречался. Но она была не девчонка. Она была диво дивное. Наконец семь вечера, семь тридцать, восемь. Ее нет. Кинула меня. Мне стыдно – не сказать как, уже собрался отчаливать, и тут прямо за спиной ее тихий голос: «Привет, Тигриная Лапа». – Он насмешливо тряхнул головой. – У меня в «Шести серебряных озерах» было такое племенное имя. Оборачиваюсь – а там она.

Он в задумчивом изумлении помолчал и тихо продолжил:

– Ну и вот. Мы не спали всю ночь, просто разговаривали, по городу гуляли. По этим кварталам можно вечно гулять, иногда садишься на бортик фонтана, ешь пиццу и фруктовый лед, любуешься, какой вокруг человеческий карнавал. Она была невероятная. Быть рядом с ней – и больше ничего не надо. На заре мы сидели где-то на крыльце, смотрели, как светает. Она сказала, свету надо восемь минут, чтобы оторваться от солнца и долететь до нас. И невозможно не любить этот свет – он же из такой дали летит в космическом одиночестве, только бы попасть сюда. Мы будто остались два единственных человека на земле.

Он еще помолчал, пронзил меня взглядом.

– Она рассказывала, что отец учил ее проживать жизнь за гранью, далеко за краем, куда почти никому не достает смелости ступить, где тебя ранят. Где невообразимая красота и боль. Она вечно спрашивала себя: «Посмею? Я посмею потревожить мирозданье?» Это из «Пруфрока». Ее папаша, я так понял, на стих молился, и вся семья жила ответом на этот вопрос. Вечно напоминали себе, что хватит измерять жизнь кофейными ложками, утрами и полуднями, плыли дальше, в глубь, на дно океана, слушать, как «русалки пели, теша собственную душу». Туда, где опасности, и красота, и свет. Одно сплошное сейчас. Сандра говорила, лишь так и можно жить.

После этого лихорадочного словоизлияния Хоппер умолк, взял себя в руки, глубоко вздохнул.

– Вот такая она и была. Сандра не просто мчалась по волнам и что ни день ныряла туда, где поют русалки, – она сама была русалка. К тому времени, когда я проводил ее до дома, я ее любил. Телом и душой.

Тон ровный, лицо нагое и бесстрашное. Похоже, он впервые по-настоящему о ней говорил. Голос прерывается, а речь такая, будто эти затхлые, витиеватые и хрупкие слова были погребены в нем годами: они рассеивались в воздухе, едва вылетев наружу.

– Ты ее провожал на Восточную Семьдесят первую? – уточнил я.

Он покосился на меня:

– Где мы были вчера вечером.

– Так вот откуда ты знал, как туда влезть, – потрясенно прошептала Нора. – Ты туда уже лазил.

– После этой первой ночи, когда она не пришла домой, ее родители закатили скандал. Они ее застраивали только так. Сказали, чтоб к часу ночи была дома, иначе сошлют куда-то, в поместье на север. И всю неделю я к часу ночи приводил ее домой, а потом ждал через дорогу, где мы вчера стояли. Где-то полвторого она вылезала из окна, и мы уходили – в порт, или в «Карлайл», или в Центральный парк. В шесть утра она залезала обратно. Перерезала провода, чтобы сенсоры на окне не врубали сигнализацию. Родители были не в курсе. Очевидно, не в курсе до сих пор. Когда я туда вчера залез, там все было по-прежнему. Я так и ждал, что Сандра вот-вот из окна вылезет.

Он уставился в пол и допил скотч.

– Неделя закончилась, – тихо продолжал он, – я вернулся в школу и первым же делом написал родителям Орландо – рассказал им, что случилось. Она мне смелости придала, хотя ни словом об этом не обмолвилась. Сунул письмо в ящик, и у меня будто петлю с шеи сняли. Они молчали несколько недель, но потом ответили, и я – ну, не знаю, я стал перед ними преклоняться. Они меня благословили за то, что написал, рассказал правду. Просили, чтоб я простил себя, обещали за меня молиться, и, мол, в их доме мне всегда рады.

Хоппер покачал головой – видимо, все не мог справиться с потрясением.

– Еще пару недель мы с Сандрой переписывались каждый день. А в конце мая она на неделю замолчала. Я чуть не рехнулся – думал, случилось что. Потом звонок. Никогда ее голоса не забуду. Она была в отчаянии, плакала. Сказала, что больше не может жить с родителями, хочет уехать, чтоб они ее не нашли. Спросила, поеду ли я с ней. И я сказал… короче, я сказал лучшее слово в человеческом языке.

– «Да», – прошептал я.

Он кивнул.

– Одолжил денег на билеты у одного учителя. Десятое июня две тысячи четвертого. Двадцать один тридцать пять. «Юнайтед», рейс семьдесят пятьдесят семь. Из Кеннеди в Рио-де-Жанейро. На юге, на острове Санта-Катарина, есть такой город, я там раз бывал. Флорианополис. Ничего красивее в жизни не видел – не считая ее. У меня друган там баром рулит на пляже. Обещал помочь с работой, пока не сориентируемся. Наступили летние каникулы, я опять на трех «грейхаундах» мотанул в город ее увидеть. И когда увидел, понял, что все по плану. Мы уедем, все бросим. Лучшая ночь моей жизни – когда мы эти татуировки сделали. Я слыхал про «Восставший дракон». Но кирина придумала она.

– Ларри делал, да? – спросила Нора.

– Ага. Здоровенный такой мужик. В салоне никого, только мы трое. Сложный дизайн. Такие вещи полагается делать месяц, чтоб боль была полегче. Но у нас назавтра самолет – либо сейчас, либо никак. Когда все закончилось, она меня руками обхватила, смеется, словно и не больно совсем, и говорит: до завтра. Завтра все начнется.

Хоппер глубоко вздохнул, переплел пальцы, глядя в окно, где вода так и хлестала в стекла. Он перенесся в далекую даль, потерялся в бездонной расселине прошлого, откуда все не мог выбраться. Или, может, вспоминал подробность, которой предпочел не делиться, ее слова или жест, которые навеки останутся между ними.

Потом он перевел взгляд на нас, – кажется, ему расхотелось продолжать.

– Ничего, если я закурю? – тихо спросил он.

Я кивнул. Он пошел достать сигареты из кармана пальто, а я глянул на Нору. Она, как загипнотизированная, за пятнадцать минут не шевельнула ни единым мускулом – так и сидела, опершись на подлокотник кресла и уткнув подбородок в ладонь.

Хоппер сел, выбил сигарету из пачки, ловко поджег. Повисла долгая пауза, его лицо омрачила печаль, сигаретный дым вился вокруг, цепляясь за пустоту.

– Больше я ее не видел, – вымолвил Хоппер.

79

– Назавтра у нас самолет, – продолжал он. – Десятого июня. Встреча в шесть вечера в «Кофейне Нила» – это на Лекс, в квартале от ее дома, – а оттуда вместе в аэропорт. Шесть часов – нету. Седьмой час. От нее ни звука. Потом семь. Восемь. Звоню ей на мобильный. Не отвечает. Иду к дому, звоню в дверь. Обычно там свет горит, а тут темно. Я стучу Никто не открывает. Я залез, как Сандра залезала, по чугунной решетке на балкон, на второй этаж, окно справа. Внутри роскошь, прямо дворец, но все вещи вывезены. В спешке. Словно бандитская шайка сматывала удочки. Мебель простынями укрыта, но через раз – половина простыней на полу. Постельное белье с кроватей снято. На тротуаре горы мусорных мешков, а в них молоко, фрукты, хлеб. На третьем этаже нахожу Сандрину комнату. Пара-тройка фотографий, книги, но кучу вещей явно собрали и покидали в сумки по-быстрому. На тумбочке у кровати лампа опрокинута. Но в шкафу на верхней полке, за одеялами, я нашел кожаный чемоданчик. Вытащил, открыл. А там ее одежда, летние платья, футболки, деньги, ноты, путеводитель «Лоунли Плэнет» по Бразилии. То есть ехать она все-таки намеревалась. Тут я понял, что родители прознали и увезли ее – наверное, в это поместье, где она училась всю жизнь на дому.

Он помолчал, большим пальцем нервно покрутил сигаретный фильтр.

– Я уже совсем было собрался идти в полицию, но тут она проявилась. Прислала мне мейл. Ей, мол, ужасно жаль, но она совершила ошибку. Мы просто дети, мы обманываем себя, мы увлеклись. Она не хочет ни к кому привязываться. Ей со мной было замечательно, но это конец, и все дела. Велела мне мчаться по волнам в открытое море, искать эти, сука, морские чертоги, где поют русалки…

Он в раздражении осекся, глубоко затянулся сигаретой.

– Я был уверен, что ее заставили родители, – сказал он, стремительной струей выдохнув дым. – Ответил ей, что не верю. Я ее отыщу, пусть скажет все это мне в лицо. Она попросила с ней не общаться. Я опять написал. Если это моя Сандра, по какому адресу то крыльцо, где мы сидели в первую ночь на рассвете? Она правильно ответила через пять секунд. «Восточная Девятнадцатая, сто тридцать один. И я ничья Сандра». Кинжалом в сердце прямо. Спустя год я узнал, что она учится в Амхёрсте. Значит, с ней все нормально. Она и впрямь сама так решила.

Он смахнул волосы с глаз, откинулся на спинку кресла – невозмутимый, слегка даже омертвелый.

– Она еще проявлялась? – тихонько спросила Нора.

Он еле заметно кивнул, но промолчал.

– И что сказала? – прошептала Нора.

– Ничего, – бросил Хоппер. – Прислала плюшевую обезьяну.

Ну конечно. Обезьяна. Поблекшая игрушка с торчащими нитками, вся в засохшей грязи. А я о ней почти и забыл.

– Почему? – спросил я.

Он уставился на меня в упор:

– Это обезьяна Орландо. Он с ней в обнимку спал. Уж не знаю, как Сандра ее раздобыла и где вообще нашла. Но я как вынул эту срань из конверта, мне аж поплохело. И у нее с головой плохо, посылать такое – знала ведь, что я этого пацаненка вспоминаю изо дня в день, изо дня в день живу с этим ужасом, с тем, что натворил. Я пошел по обратному адресу с конверта – думал, выясню, зачем она это учудила. А там ты.

– Неудивительно, что ты мне не доверял, – сказал я.

Он пожал плечами:

– Я думал, ты на ее семейку работаешь.

– А откуда ты знал про «Клавирхаус»? – спросила Нора.

– Один раз ходил с ней. Она там репетировала.

Нора прикусила ноготь и насупилась:

– А в «Восставший дракон» ты с нами не пошел почему?

– На измену сел. Боялся, что узнают. Давно дело было, но… Не хотел рисковать. И вспоминать не хотел. – Он сердито уставился на татуировку. – Мне раньше снилось, как я отрезаю себе ногу, только бы эту фиговину не видеть.

– Что ж ты нам не рассказал? – спросил я. – Наверняка же понял в итоге, что мы врубаемся не больше твоего.

Он потряс головой:

– Я не знал, что думать. Эта ведьма, за которой мы гоняемся, на ту Сандру вообще не похожа. Проклятия на полу? Никтофобия? Сандра не боялась темноты. Она ничего не боялась.

– Может, она и не посылала обезьяну, – заметила Нора.

– На конверте ее почерк.

– Кто-то из родных скопировал. Может, думали, она тебе что-то рассказала, и хотели тебя отпугнуть.

– Я которую неделю мозги себе вывихиваю. Пытаюсь вспомнить хоть что-то. Но ее родственничков я никогда не видел, а она редко о них говорила, хотя я так понял, особенно после того звонка, что с папашей они не ладили.

– Колдовство не всплывало? – спросил я.

Он растерялся:

– Даже подумать, что Сандра будет этим заниматься, – бред полнейший.

– А почему ее послали в «Шесть серебряных озер»?

– Она говорила, что сорвалась и обожгла себя свечой. У нее на левой руке был сильный ожог. И все.

– А что вчера в доме было?

Он заерзал:

– Все то же самое. Будто с тех пор, как я лазил семь лет назад, там ничья нога не ступала. Ровно та же случайная мебель накрыта ровно теми же простынями. Те же ноты Шопена на пианино, крышка открыта. Те же скатанные ковры, те же книги грудами на столах, тот же стакан на полке над камином, только все покрыто тремя дюймами пыли. И плесенью воняет, как в склепе. Я шел в Сандрину спальню – глянуть, может, она туда возвращалась. Честно ждал, что чемоданчик в шкафу так и лежит. А потом раз – в дверь звонят, пришлось возвращаться. Я уже почти к окну подобрался, но тут включается свет и какая-то тетка говорит: «Руки вверх». И дробовиком, сука, машет.

– Инес Галло, – пояснил я. – Ты ее раньше не видел?

Он нахмурился:

– Мне вот и показалось, что вроде это она Сандру из лагеря забирала. Но я не уверен.

– Сандра заходила в «Восставший дракон» за вашей фотографией, – сообщила Нора. – Хотела ее себе, но фотография потерялась.

Хоппер перевел взгляд на нее:

– Ничего не потерялась.

Он медленно вытащил бумажник из заднего кармана, достал карточку.

Протянул мне.

Фотография была помятая и потертая – ее вынимали и разглядывали тысячу раз.

Даже сейчас, после всего, что он рассказал, вместе они потрясали воображение – будто столкнулись два человека из разных миров. Сплетя руки, они вдвоем сидели на одном складном стуле. Уловленный миг юности, радости – такой свободы, что камера не могла его удержать. Оба шли полосами и кляксами – намек на то, сколь новы они и легки, нет на свете слов, дабы их описать, – и щиколотки их складывались в одно доблестное пылающее создание, прыжком достигающее смерти – или жизни.

80

Я выдал Хопперу подушку и одеяла и отправил спать на диван. Дождь не прекращался, а Хоппер, я так понял, не рвался домой.

Нора сонно попрощалась и ушла в комнату Сэм.

Я и сам отправился на боковую. Я был выжат психически и физически, но прежде чем выключить свет, поискал «Шесть серебряных озер» на «блэкберри» – проверить детали. Нашел россыпь статей о происшествии в июле 2003-го – кучу отсканированных газетных вырезок выложили на сайт «Потерянныеангелы.com».

Я прочел и другие заметки – все подтверждали рассказ Хоппера.

Значит, он ее любил. Конечно, это я давно знал.

Сандра.

До чего неуловима, как легко меняет облик, вся словно из соперничающих существ, как ее татуировка. Голова дракона, тело оленя. Колдовские наклонности. Сандра – фонарик Орландо в темноте у нас за спиной, булавочный укол света в ткани яростного ливня, ускользает от Хоппера, ускользает от меня. Сандра – путеводная звезда, чье происхождение неведомо, намерения неясны, не поймешь, куда идет – ко мне, от меня? Какова, если вдуматься, разница между тем, что идет за тобой по следу, и тем, что тебя ведет?

Я выключил свет, закрыл глаза.

Посмею?

Я вздрогнул, сел; сердце колотилось как бешеное. Спальня была темна и пуста, но я отчетливо слышал, как кто-то прошептал мне это слово в самое ухо.

Я схватил телефон с тумбочки, погуглил «Пруфрок» и мутными глазами заскользил по строчкам.

Стихотворение обжигало печалью, как и в студенческие времена, даже, пожалуй, острее, ибо я уже не самодовольный девятнадцатилетний юнец: строки о времени и «Я старею… Я старею…» наполнились смыслом. Лирический герой Пруфрок – точно насекомое, что еще извивается на булавке, пришпилившей его к постылой маленькой жизни, к миру бесконечны светских раутов, балов, банальных наблюдений; пожалуй, современный ему эквивалент – человек наедине с телефонами и мониторами, что твитит, френдит и апдейтит статусы посреди беспрестанной сетевой болтовни. Мысли его, запинаясь, мечутся между покорностью, ложным убеждением в том, что время у него еще есть, и глубинной жаждой большего, убийства и творения.

Вся семья жила ответом на вопрос, сказал Хоппер.

Если так, то была несомненно яростная, пьянящая жизнь. С ней даже сообразуются таинственный пикник Пег Мартин и кое-какие ранние истории про Александру. Но подобная жизнь может обернуться и рабством, адом – вечно добиваешься зачарованного, вечно ныряешь в одинокую русалочью страну. Ищешь русалок.

Трагический путь – все равно что искать Эдем.

Я закрыл глаза; руки-ноги отяжелели, будто расплавились на постели, а рассудок отвязывал мысли, и они разлетались, вольные и беспорядочные.

Атаковала гостя. Зовут Паук. Познала предельную тьму. Ты не уважаешь морок, Макгрэт. По-черному необъяснимое. В истории этой семьи творились злодеяния. Я уверена. Самовластный. Смертоносный. Совершенный.

Слышно было только дождь, что изнуренным оркестром играл на окнах. Лишь когда я погрузился в сон, гроза проронила несколько нежных нот – обрывки новой песни – и внезапно разошлась.

81

– Это он, – сказал я.

Нору и Хоппера я оставил на парапете в тупике у Восточной Пятьдесят второй – прямо возле «Кампаниле», элегантной известняковой многоэтажки над Ист-Ривер, – и бодро зашагал к человеку в серой униформе консьержа.

Тот был очень низенький и очень лысенький, с кофейным стаканчиком из гастронома и шаловливо пружинил на ходу. Прямо-таки кузен Дэнни Девито.