Ночное кино Пессл Мариша

* * *

В лицо ударила кипящая влажность.

Градусов девяносто пять, не меньше.[103]

Вглубь убегала тропинка чистейшего белого песка – в нескольких футах от двери ее совершенно погребли под собой буйные заросли узловатых растений. Под потолком рядами висели позеленевшие железные бочки, залитые вишневым и синим светом; вся оранжерея смахивала на гигантскую печь, где что-то жарят.

В «Подожди меня здесь» за этой флорой любовно ухаживает Попкорн, глухонемой садовник, давным-давно работающий у Райнхартов, – его первым подозревают в ледвиллских убийствах, но потом он оказывается невиновным. Оглядевшись, я содрогнулся: растения выглядели точно так, как в кино. Я пощупал и поскреб огромный блестящий черный лист, свесившийся мне на плечо. Оказалось, настоящий.

«Подожди меня здесь» снимали в 1992 году. Эти красно-синие лампочки не протянули бы двадцать лет.

Кто-то регулярно приходит сюда, ухаживает за оранжереей.

Мороз продрал меня по спине, но я решительно шагнул внутрь и притворил за собой дверь, оставив щель, чтобы хоть чуть-чуть разогнать духоту.

Перспектива застрять тут навечно и изжариться под этими лампами тоже не прельщала. Но хотя я подсунул резиновую подпорку, обнаруженную рядом в песке, тяжелая железная дверь настойчиво захлопывалась, едва я отворачивался, так что я плюнул – ладно, пускай. Я проверил, смогу ли снова ее открыть, и, раздвигая листву, двинулся по тропе.

Я словно очутился в джунглях Амазонки. Стебли, усеянные белыми трубчатыми цветами, мощные и перекрученные, как водопроводные трубы; деревья высотой футов восемь; какой-то чертополох, черные звезды соцветий, бутоны с красными ягодками – все это лезло мне в лицо, хватало за руки, точно орда сирот, что выпрашивают подачку, жаждут участия. Едкий аромат сбивал с ног – сладость жимолости в ноздрях оборачивалась гнилью земной. В трех слоях шерстяной одежды Брэда Джексона, предназначенной для суровых зим Вермонта, я уже обливался потом. Стараясь не обращать внимания на жару, продрался сквозь рощицу зазеленевших деревьев с вислыми желтыми цветками размером с мою ладонь. Цветки молотили меня по лицу, лезли в нос и рот, и пыльца их была терпкой и кислой.

Я сплюнул – кислятина осталась во рту. Одолев еще несколько ярдов, с облегчением узрел нечто знакомое: пруд с карпами.

Пруд – правильный каменный круг, до краев полный черной воды. В «Подожди меня здесь» по водной глади плавали гигантские амазонские кувшинки. А спецагент Фокс едва не тонет в этом пруду: убийца держит его под водой, он из последних сил цепляется за эти кувшинки, а они хлипко распадаются под пальцами.

Сейчас в пруду ничего не росло, и черная гладь блестела, будто пластмассовая, хотя, продравшись сквозь заросли к каменному парапету, я отчетливо увидел, что она настоящая. На всякий случай сунул туда палец. Ленивые круги исказили отражение красных ламп и громадного купола из железа и стекла.

Я думал, карпов уже нет – все-таки двадцать лет прошло. Я ошибся – в мороке мутной воды стремительно просквозило что-то бело-оранжевое. И мигом исчезло.

Кто-то регулярно приходит сюда, кормит рыб.

В фильме, как известно, Попкорн кормил их сладким попкорном «Крекер Джек» – таскал коробку в переднем кармане заношенного и грязного комбинезона «ливайс».

Может, кормит до сих пор.

Может, бедняга работает здесь, живет здесь же.

Я развернулся, взглядом скользя по сплетению ветвей, ища старого садовника – морщинистое лицо в испарине, улыбка блестит золотым зубом. «Великолепная оранжерея Райнхартов – святилище Попкорна, – как-то ночью вещал Бекман студентам. – Там он спасается от насмешек – это единственное место на земле, где ему не страшно».

Я перевел дух, подстроил рассудок, успокоил себя: я один, а всё вокруг – нарративы, выуженные из головы Кордовы. Я никогда не бывал и не окажусь в «Подожди меня здесь», – впрочем, едва подумав так, я сообразил, сколь кошмарно уже то, что мне приходится себя в этом уверять.

Я что, совсем спятил? Пока еще не совсем.

Отерев пот с лица, я зашагал вкруг пруда, всматриваясь в залитые краснотой заросли.

Вскоре я нашел то, что искал: сарай Попкорна.

Потертая синяя дверь приоткрыта, снаружи прибита знакомая кривая табличка: «ЧАСТНОЕ НЕ ЗАХОДИТЬ». Я тихонько толкнул дверь.

Попкорна дома нет.

Сарай – не больше кладовой, весь увешан полками и ящичками: конвертики с семенами, пластмассовые кюветы, терракотовые горшки, мешки мульчи и удобрений. Под стеклянной стеной оранжереи – от грязи непрозрачной – стол и табурет, где Попкорн вечно курил свои сигары, читал комиксы и слушал «Битлз». На столе, подле поблекшего комикса «Друг Майки!»[104] и недокуренной сигары в пепельнице – небольшая проволочная клетка: ловушка для енотов.

Я понюхал окурок. По запаху судя, недавний.

На старой пробковой доске над столом висели бумажки с каракулями – как окучивать почву, как ухаживать за растениями – и помятая открытка с разноцветными свайными хижинами вдоль берега темного залива.

Я отодрал открытку и перевернул. На обратной стороне адреса не было, только три слова от руки.

«Скоро ты приедешь».

Я повесил открытку назад и огляделся. На старых костылях по стене развешаны садовые инструменты: ручные серпы, австрийские косы, ножовки, топоры всевозможных размеров. Я подошел рассмотреть повнимательнее – как рассматривал их спецагент Фокс.

В «Подожди меня здесь» тела ледвиллских убитых были изуродованы так, будто все одиннадцать подростков пали жертвами несчастных случаев на старой бумажной фабрике: химические ожоги, взрывы бойлера, застревание в прокатном станке. Но имелась и другая константа: все жертвы, ученики старших классов, были убиты ударом в левый желудочек сердца, и удар наносился шпалерными ножницами с лезвиями в девять с половиной дюймов.

Спецагент Фокс проникает сюда в глубокой ночи, осматривает садовый инструментарий Попкорна – каждую пилу, каждый секатор и нож, – разыскивая лезвие такого размера. И ничего не находит. Потому что шпалерные ножницы, вопреки его подозрениям, были спрятаны не в сарае.

А где же?

Глаза резало, я обливался потом – варился заживо, как омар. В убийственной жаре мозг не работал. Я восстановил в памяти кульминационную сцену в конце, когда Попкорн случайно откапывает ножницы в одной из своих драгоценных клумб.

Я помнил запекшуюся кровь на лезвиях и лицо бедного Попкорна, когда он наткнулся на эти ножницы, высаживая новые семена под каким-то абсурдным названием. В глазах его читался бесконечный ужас.

Подлинный ужас?

Воображение разыгралось, или тут правда стало еще жарче?

Я спустил с плеча рюкзак, стащил с себя пальто и свитер и кинул поверх проволочной ловушки. Взял мотыгу со стены, вышел из сарая, обогнул пруд.

В фильме один Попкорн знает правду об убийствах. «Порой лишь тот, кто хранит безмолвие, постигает истину целиком». Это Бекман сказал или кто-то в фильме?

Надо отыскать эти ножницы.

Я шагнул прямо в клумбу, еле продираясь сквозь сплошной ковер растительности.

Нагнулся и разглядел белую рукописную табличку.

ВОРОНИЙ ГЛАЗ, оповещала она.

Я перешел к следующей.

БЕШЕНАЯ ВИШНЯ.

Табличек под листьями скрывалось без числа.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ШЛЕМ. ВОЛОВИЙ ЯЗЫК. ГРОБ-ТРАВА. ДУРЬЕ ЗЕЛЬЕ.

Дурье зелье я где-то встречал. Засучив рукава, я поворошил рыхлую землю мотыгой и тотчас нащупал твердое. Что-то блеснуло.

Латунный компас, стекло треснуло.

Компас принадлежал Попкорну. Весь фильм над Попкорном из-за этого компаса потешаются. Весь город смеется, потому что Попкорн то и дело вынимает компас из кармана комбинезона и внимательно вглядывается, будто проверяет, не сбился ли с курса, обстоятельно странствуя по свету; шутка в том, что бедняга родился в Ледвилле и в жизни не выезжал за окраины крошечного городка.

Я сунул компас в карман, глубже вгрызся мотыгой в грунт и отыскал что-то еще.

Я присел на корточки. Картонная коробка, размокшая и размякшая, однако буквы я разглядел.

«Крекер Джек».

Я ее отбросил, отгоняя накативший страх, и упрямо продолжил копать. Нашел нечто большое. Склонился посмотреть.

Глубоко в земле что-то погребено.

Сглатывая тошноту – наверняка невыносимая жара виновата, эти красные лампы, под которыми каждый листик и даже мои руки словно все в крови, – я ударил мотыгой. Она зацепилась за корни. Я принялся выдирать окрестную растительность – листья и ветки негодующе затряслись.

Я поводил в яме руками – там что-то спрятано, и оно твердое.

Размером с человека. Попкорн?

Но это же бред. В конце фильма Попкорн спасен, ему ничего не грозит. Он сохранил тайну убийцы – а кто лучше немого умеет хранить тайны? И что тогда здесь похоронено? Откуда здесь его компас и коробка «Крекер Джек» – два предмета, с которыми садовник не расставался никогда в жизни? Его все-таки прикончил убийца? Или Кордова?

Мысли бурлили, и тут вдалеке глухо стукнуло. Будто захлопнулась дверь. Я вскочил.

К оранжерее приближались шаги – не один человек, скорее два, а может, и три. Шаги гулко разносились по ангару, люди торопились – наверное, бежали по узким коридорам между съемочными площадками.

Я здесь больше не один. Несколько секунд я пытался игнорировать переменившуюся реальность и руками яростно рыл клумбу.

Одним бы глазком взглянуть, что там. Я выдирал цветы, отбрасывал, копал, пальцы что-то нашли.

Как будто джинса. Комбинезон Попкорна.

Я сунул руку в карман за фотоаппаратом – вот идиот, я же оставил его в пальто Брэда. Чтобы извлечь на свет похороненное здесь нечто, придется снимать грунт со всей клумбы.

Я замер и прислушался.

Шаги стали громче. Кто-то наверняка прознал, что я здесь.

Придется вернуться потом.

Я вылез из зарослей, в обход пруда кинулся в сарай. Схватил пальто Брэда, натянул, нацепил рюкзак. И продрался сквозь растительность к задней двери.

* * *

Я приоткрыл ее на щелочку и посмотрел на пустующую лужайку. Глотая холодный воздух – наконец-то этот кровавый свет, эта тропическая жара позади, – выскользнул в морозную темноту ангара.

И застыл. Весь ангар икал шагами – доносились они, похоже, из того коридора, что вел в «Подожди меня здесь».

Я рванул в другую сторону, по каменистой дорожке прочь с площадки и на огромный пляж – белые песчаные дюны, щетина взморника. Вдалеке на фоне неба возвышался угловатый пляжный дом на сваях.

Дом Ханны Глосс в «Меньшем из зол».

Я по песку зашагал к дому и залитому Луной океану. По-моему, эта площадка должна вывести меня обратно к Джексонам и, хочется надеяться, прочь отсюда.

Далеко впереди по дюнам прямо ко мне заскользил темный силуэт с фонариком.

Я метнулся вбок и назад, нырнул в первый же проход и помчался по оси безлюдной улицы.

Главная улица маленького городка – города-призрака, который я не узнавал, хотя видел неплохо, поскольку вдоль дороги мерцали красно-зеленые рождественские гирлянды.

Мимо проносились темные витрины.

САЛУН «СЕРЕБРЯНЫЙ ДОЛЛАР».

БАКАЛЕЯ «СОЛНЫШКО».

КЛУБ ДЖЕНТЛЬМЕНСКОГО ДОСУГА, ТОЛЬКО ДЛЯ ЧЛЕНОВ КЛУБА.

Позади рикошетили шаги. Я скакнул на тротуар против «Синема „Мечтай-кино“», потянул на себя дверь и мимо киосков с конфетами и газировкой кинулся в узкий коридор, где афиши обещали показать «Искажение» в одиннадцать тридцать и «В погоне за красным» в двенадцать.

Я дернул ближайшую дверь, и она, слава тебе господи, выплюнула меня обратно в ангар и впечатала в твердое – оказалось, в бетонную стену. Я ринулся вдоль нее, то и дело оглядываясь. Фонарик вновь нагонял, другой кинулся наперехват. Я уцепился за стойки лесов и полез. Пролез футов двенадцать и заполз на деревянные подмостки.

– Что-нибудь есть? – спросил мужской голос снизу.

– Он в другую сторону побежал.

Я полежал несколько минут, а когда фонарики удалились, осторожно поднялся. Подмостки были крепкие, вольфрамовые лампы на кронштейнах смотрели вниз, в какой-то каменный колодец. Футах в четырех от меня колонна с транспарантом – я еле разглядел слова: «Возмущай воду»[105]. Церковь отца Джинли из «Щели в окне». Прямо подо мной – витражные окна, трехдюймовый подоконник. Я съехал туда и, молча воззвав к Деве Марии, прыгнул, намереваясь схватиться за колонну и сползти по ней.

Промахнулся. Под руку попалась только какая-то деревянная табличка со стены. Она отвалилась, вокруг загрохотали плитки, я грохнулся на пол, а табличка поскакала по камням.

Твою ж мать. Я вскочил. Впереди в арочной галерее заскользил фонарик – он осветил сводчатый потолок, статуи в нишах. Я помчался прочь вдоль скамей, к заднему портику, к исповедальне в углу. От одного вида ее у меня сердце ушло в пятки, но я отпер резную дверь – она тихонько застонала – и забрался внутрь.

Темно, хоть глаз выколи, и с рюкзаком очень тесно.

Я съежился на полу.

Кто-то вошел в церковь и остановился – несомненно, разглядывая деревянную доску со списком гимнов, которую я содрал со стены.

Я ждал; сердце колотилось, ноздри наполняла вонь. Рвота? Моча? Вновь зазвучали шаги, фонарик подкрался ближе, осветил дверцу исповедальни – деревянный экран, весь в резных лозах и цветах. Я узнал этот узор – самому не верилось, что теперь на эту решетку в ужасе смотрю я, как смотрел на нее отец Джинли – впрочем, пожалуй, по иным причинам.

Фильм начинается именно здесь: Джинли впервые принимает исповедь. Только окончил семинарию, полон самонадеянного оптимизма неопытной юности, рассчитывает вывести падших на путь праведный. Больше часа он ждет хоть какого кающегося грешника; наконец загадочная фигура заскакивает на другую половину и со зловещим стуком хлопается на скамью.

Вспомнив об этом, я невольно выгнул шею и уставился в окошко над головой – дымовая завеса темной решетки совершенно маскировала лица.

Загадочный незнакомец, как вскоре понимает священник, знает его черную тайну: Джинли вывел свою трехлетнюю незаконнорожденную дочь на крышу в Бруклине, где она побежала по краю за голубями, потеряла равновесие, упала и разбилась далеко внизу на тротуаре, а Джинли смотрел через щель в окне и пальцем не шевельнул. У него, само собой, имелись резоны: он считал, его дочка – воплощение дьявола. Но кто в тот день смотрел на крышу вместе с ним, что за таинственный человек сидит за решетчатым окошком, кто уверенным шепотом обещает «разодрать священника на куски, дабы тот отрекся от Бога», – на выяснение у Джинли уходит весь фильм, и личность незнакомца оказывается еще ужаснее, чем его тайна.

Шаги, похоже, удалялись, а слабый свет исчез.

Я приподнялся, сел на скамью и прислушался. Кажется, я один. А отец Джинли-то в какой из кабинок сидел? Я сейчас за хорошего парня или на стороне зла? И откуда эта вонь? Я наклонился, вгляделся в решетку, в крохотные крестообразные дырочки.

И застыл в ужасе. Там кто-то был.

На другой стороне сидел человек.

Я не верил глазам, однако до ушей моих доносилось дыхание, шелест тяжелой ткани, а затем – будто заметив, что за ним наблюдают, – человек медленно обернулся.

Я едва различал лицо под темным капюшоном.

Следующие мгновения пролетели очень быстро – я сам толком не сознавал, что делаю. Вывалился из исповедальни, бегом пересек трансепт, миновал дверь в кабинет Джинли и ворвался в дверь, которая, если правильно помню, вела в подземный склеп. Глаза во тьме отказывали. Я протянул руку, ожидая нащупать холодные камни, но сообразил, что меня опять извергло в павильон.

Раздался грохот, над головой хором заныли неоновые лампы. Включают свет. Меня окатило яркостью, и я чуть не ослеп. Рванулся, нашарил дверную ручку, потянул и выпал в очередную студеную комнату.

Только это была не комната.

Под ногами хрустела настоящая листва. В лицо фыркнул настоящий ветер. Я задрал голову и увидел самую что ни на есть настоящую Луну.

* * *

Я спасся из павильона. Сам себе не верю. Впрочем, отбежав, я оглянулся и увидел ангар, мирно угнездившийся среди лесов. На вид такой невинный, такой тусклый и бесстрастный – ни намека на круги ада внутри.

Здравствуй, холодная надежная реальность. Я потрусил вниз к пруду Грейвз. Преследователи мои, видимо, не сообразили, что я слинял, – за мной больше не гнались. Кто это был вообще? И кто был в окошке исповедальни?

Забыв, что часы остановились, я глянул на циферблат. 19:58.

Я пошарил в карманах, на ходу провел инвентаризацию своих находок: окровавленная детская рубашка и компас Попкорна. Они на месте, и перочинный ножик тоже, а вот фотоаппарат исчез. Видимо, умудрился выпасть из кармана, когда я в спешке натягивал пальто. Проклиная себя за небрежность, давя желание вернуться и поискать камеру, я снова перешел на бег, и ветер жестоко засвистел в ушах, а дорогу освещала Луна.

Залаяла собака. Наверное, одна из тех, что меня домогались. Теперь она сидела на цепи и злилась – впрочем, ее в любой момент могут отпустить на волю.

Я достиг пруда и прокрался вдоль берега. Сквозь листву брезжила вода. Ни Хоппера, ни Норы, ни каноэ – ничего и никого. Хоппер и Нора. Имена эти, с изумлением понял я, прилетели ко мне как из далекой дали, из давнего прошлого. Сколько же я бродил по павильону? Годы? Может, там разрыв пространственно-временного континуума, измерение вне времени? О Норе и Хоппере я и не вспоминал – целы ли, живы ли, куда подевались. В голове один сплошной Кордова. Эти съемочные площадки дурманом заполнили мозг до краев.

Наверное, Хоппер с Норой отправились за помощью. Благополучно гребут себе назад по ручью. Нужно верить в это, чтобы не распсиховаться и придумать новый план. Но в глубине души я знал, что Хоппер не откажется от Сандры за здорово живешь. И Нора тоже. Значит, оба бродят где-то здесь, отчаянно бегают кругами.

Я поглядел на черный холм по ту сторону воды: через гребень перевалил очередной фонарик. Владелец фонарика спешил по тропе к пристани. И что-то бежало в траве. Наверняка опять собака.

Я попятился от берега, потрусил на восток. Я помнил карты, помнил, где расположен пруд. Восточная граница поместья и Проезд 112 отсюда ближе всего. Если звать на помощь, лучше отправиться туда. Теперь у меня другие приоритеты. Если Нора и Хоппер тут застряли, ранены – а то и что похуже, – на кону стоит их жизнь.

Рассуждая таким образом, я на бегу машинально вынул из кармана компас Попкорна, стиснул его в руке, точно великую драгоценность, последнюю надежду. И с удивлением увидел, что, хоть стекло и треснуло, дрожащая стрелка по-прежнему указывает на север.

Я покрутился на месте, проверил. Север никуда не делся.

Ты подумай. Работает.

Я помчался дальше, временами поглядывая на компас, чтоб не сбиться с пути, – прямо как старый Попкорн, на забаву всему городу.

Черт, а как же я теперь вернусь в оранжерею? Я слишком быстро сдался. Попкорн, если там и впрямь похоронен он, пребудет погребенной тайной. В голове все путалось, я подгонял себя. Лес тек мимо безжалостным кольцом, точно синтетический задник в старом кино, где персонажи болтают и крутят руль, но никогда не смотрят на дорогу. А деревья-то настоящие? Всякий ствол всякой елки высок и гол, идентичен всем прочим. Какую елку ни возьми.

А затем слева я снова увидел его. Ангар.

В ужасе остановился.

Я описал полный круг.

Компас Попкорна сыграл со мной шутку, нарочно сбил с пути. Но нет – чуть приблизившись, я разглядел, что эта громадина цилиндрическая – выкрашенный желтым элеватор.

Я снова бросился бежать.

Через пятнадцать минут показалось мощеное полотно. Видимо, подъездная дорога «Гребня» – значит, я все-таки на верном пути. Я припустил вдоль нее под прикрытием деревьев. Вскоре далеко впереди темным мазком замаячила ограда.

Умирая от облегчения, я ринулся к ней.

Электрических проводов не наблюдалось. Я рискнул, огладил ржавые звенья, ожидая удара.

Ничего не почувствовал.

Вцепился в сетку и полез. Одолев футов шесть, заметил две крыши, почерневшими шпилями проткнувшие листву справа.

Сторожка.

Пять лет назад, выйдя из машины, я снимал эту сторожку, отчаянно рвался внутрь. А теперь отчаянно рвусь наружу. Что там Паук рассказывал? Он ходил подземным тоннелем из особняка к сторожке, заводил горожан в поместье.

А если Паук не врал, вход в подземный лабиринт – прямо здесь, рядом. Блин, да совсем рядом. И можно увидеть его собственными глазами.

Секунда сомнений – и я уже слезал с ограды, назад в «Гребень», и разум мой возмущенно вопил. Я спрыгнул в высокую траву и зашагал вдоль ограды к двум домикам, обрамлявшим чугунные ворота.

В первом не было двери. Во втором была – узкая, черная, наверху окошко. Свет внутри не горел, камер вроде не видать, краска лупится, а за грязным стеклом ничего не разберешь.

Просто гляну на вход в тоннели, подтвержу историю Вилларда – и смотаюсь отсюда к чертовой матери.

Дверь была заперта, так что я камнем разбил окно, отпер и просочился внутрь. Крохотная комнатенка, окно смотрит на подъезд к воротам, старый компьютер на столе, офисное кресло, глазурованное пылью. Голые половицы, а в углу черный коврик.

Я подошел и отогнул край.

Вот он: деревянный лючок. Я отодвинул железные запоры, схватился за кольца, потянул и уставился в непроглядную черную дыру.

Вниз уводили крутые и узкие бетонные ступени. Я немного спустился, присел и осмотрелся.

Передо мной простирался тоннель, и был он чернее черного. Видно лишь пару футов кирпичных стен, что обрывались затем в абсолютную темноту, словно эту деталь мира так и не достроили – словно здесь рваный край Земли, ныряющий не просто во тьму, но в космос.

Я смотрел, и рассудок велел мне убираться отсюда к чертям, закрыть люк, перелезть через ограду, пока есть шанс.

Но какие улики я нашел? Что я узнал?

Пытаясь остаться на плаву, я мысленно цеплялся за немногочисленные достоверные факты. В кармане у меня – пара предметов, которые, возможно, обличат Кордову, но, вполне вероятно, с точки зрения закона не стоят выеденного яйца. У меня имеются истории, показания очевидцев, признания, правда о том, что Сандра мертва. Но хватит ли этого, чтобы похоронить Кордову? Едва ли я загарпунил своего большого белого кита. Он может и дальше жить со своей черной магией, со своими настоящими ужасами. Сандра умерла, в обмене больше нет нужды, но остановился ли он? Что я видел своими глазами?

Я размышлял, а крошащийся кирпич неощутимо сжимался вокруг.

К чему же я вернусь, благополучно отсюда спасшись?

Пустая квартира. На Перри-стрит меня никто не ждет. Жизнь потечет как прежде. Я буду как прежде. Меня вдруг стало воротить от одной этой мысли.

Ну и чего я жду? Часто ли в жизни тебе является истина? А она ведь здесь – за этой кромешной чернотой. Она где-то впереди, пусть мне пока и не видно.

Посмею? Я спустился еще на три ступени. Воздух был ледяной, холод пробирал до костей. В кармане рюкзака я откопал фонарик, пощелкал кнопкой – не работает. Я вынул «зиплок» со спичечным коробком, чиркнул спичкой.

Вытянул руку, и оранжевый огонек затрепетал.

Я чуть не расхохотался. Тьма отступила на жалкие несколько дюймов. Выщербленные кирпичные стены, нависший заплесневелый потолок. Суженная артерия, что ведет в сердце ада. Я глянул на часы.

Семь пятьдесят восемь. Прекрасно успеваю.

Я вернулся, уцепился за люк. С неопровержимым «бум!» его закрыл. Что, если я захлопнул крышку собственного гроба?

* * *

Спичка погасла. Я зажег новую и пошел.

Когда погасла и она, прибавил шагу. Спичек в коробке сотня – надо их беречь. Помнится, Паук говорил, что от сторожки до особняка две мили. Со скоростью четыре мили в час я через пятнадцать минут одолею полпути. Я ждал, что зрение привыкнет к темноте, но затем сообразил, что крутящиеся перед глазами черные водовороты – это и есть привыкание.

Шаги отмеряли мое дыхание метрономом.

Помимо хруста ботинок на земляном полу, стояла абсолютная тишина – лишь давило со всех сторон, будто меня замуровали, будто тоннель прорезал землю под огромной водою.

Когда темнота стала невыносима, а я уже засомневался, вправду иду или стою на месте, я зажег следующую спичку.

Тесный коридор еще сузился, стал меньше четырех футов в ширину и одинаково тянулся в обе стороны. Неверный свет пугал гораздо сильнее, чем движение в полной темноте. Можно и нырнуть на самое дно. Главное – плыть вперед. Когда спичка догорела, я ее уронил и пошел дальше, правой рукой для ориентира ведя по крошащимся кирпичам. В мире, в реальности меня удерживала только стена, поскольку тьма была до того абсолютна, что обрела плоть и обнимала меня толстым черным занавесом, переворачивала вверх тормашками. Мне чудилось, будто я тону в черной воде и забыл, где остались воздух и свет. Сила тяготения в этом подземелье как-то ослабела.

Я споткнулся обо что-то крупное; мигом накатил иррациональный ужас. Тело, отрубленная нога. Я снова пнул. По звуку – как одеяло.

Я не без труда зажег спичку.

На земле валялся пыльный кусок шелка.

Я его подобрал. Женское платье – клюквенного оттенка, старомодное, с длинными рукавами и черным пластиковым ремнем. На груди почти не осталось пуговиц. Я осмотрел ворот и при последней вспышке спички успел разглядеть бледно-лиловую бирку «Ларкин».

Я расстегнул рюкзак, запихал туда платье, снова застегнул и заковылял дальше. Через некоторое время занервничал, что нечаянно развернулся и теперь вслепую шагаю обратно к сторожке, однако не остановился. Просто дезориентация, темнота издевается над рассудком. Сколь хлипко могущество человека, его понимание собственного места в этом мире. После пятнадцати минут такого даже Эйнштейн усомнится в законах физики, и кто он есть, и где он есть, и жив он или мертв.

К ужасу моему, я опять что-то пнул. Оно с грохотом поскакало по полу – твердое. По звуку – деревяшка.

Нет. Кость. Я зажег спичку.

Запыленная черная женская туфля на потертой квадратной шпильке.

Я бездумно глянул на часы. 19:58.

Встал, вытянул огонек подальше.

Зрелище – точная копия прежнего: и спереди, и сзади в бесконечности исчезает съежившийся кирпичный коридор.

Я словно и не двинулся с места.

Я пошел дальше, стараясь держать себя в руках. Откуда тут платье? Женщина пыталась убежать? Подобно окровавленной мальчишеской рубашке, платье представлялось мне свидетелем насилия. Умереть здесь, в одиночестве и холоде, и никто тебя не найдет, никто уже не полюбит. Сэм решит, что я ее бросил. Я старался вытряхнуть из головы эти думы, вспомнить о чем-нибудь веселом, но тоннель, чернота и холод мигом гасили всякое легкомыслие.

Я на что-то наступил.

Камешки.

Я остановился – их тут тьма-тьмущая, твердые, круглые, катаются под подошвами. Детские зубы? Моляры, брошенные здесь, точно хлебные крошки?

Я чиркнул спичкой.

Не зубы, а круглые, красные пластмассовые пуговицы от платья.

Я наклонился. Под стеной валялась другая черная туфля. Я подобрал горсть пуговиц, сунул в карман пальто.

Абсолютно тот же самый вид – передо мной и за мной неизбывно тянулся черный тоннель. Я на конвейере, я бегу на одном месте. Я застрял в четвертом измерении, в чистилище, где нет времени, нет движения, есть лишь вялый дрейф.

Я и не заметил, что спичка обжигает мне пальцы.

Уронил ее, поднажал. Рассудок раскачивался, точно на канате под куполом цирка, и грозил вот-вот потерять равновесие. Я зажег еще одну спичку и с облегчением увидел: в нескольких ярдах впереди тоннель прерывается. Я рванул туда, и спичку задуло. Я не остановился. Когда стена справа распахнулась, чиркнул новой спичкой.

Я очутился в небольшой круглой нише, и вокруг раззявили рты другие тоннели. Я обошел нишу, еле разбирая слова, намалеванные над входами белой краской.

СТОРОЖКА. ОСОБНЯК. ОЗЕРО. КОНЮШНЯ. МАСТЕРСКАЯ. ДОЗОР. ТРОФЕЙНЫЕ. ПИНКОЯ НЕГРО. КЛАДБИЩЕ. МИССИС ПИБОДИ. ЛАБОРАТОРИЯ. 0. ПЕРЕКРЕСТОК.

«Пинкоя Негро»? «Лаборатория»? «0»? Паук, помнится, говорил, что существует центральный узел, откуда в сокровенные уголки поместья расходятся тоннели. Я зажег новую спичку, поднес ее к слову на доске прямо перед мной.

«Перекресток».

Так Паук называл поляну, куда отвел Сандру.

Доски, которыми некогда наспех забили вход, перерублены топором. Вот чем Виллард помог горожанам. Остались только щепа и скрученные гвозди – кое-что валялось на земле.

Коридор был отделан грубее прочих – едва ли трех футов в ширину, словно через гранит пробит, стены блестят сочащейся откуда-то влагой. Зайдя, я разглядел слова, такой же белой краской намалеванные на камнях. Чуть дальше – нарисованные человечки, палка-палка-огуречик, с торчащими носами и кричащими ртами.

Я склонился ближе – почитать. «Еси дальше пойдеш всю свою любовь брось ТУТА на полу. БЕРЕГИСЬ: с этого пути сойдеш не звером, не овощом, не камнем. Попрощайся с агнцем. Помоги табе Бох».

Спичка замигала и погасла.

Я зажег новую и, прикрывая пламя ладонью, заставил себя сделать еще шаг. Огонек мигом потух – в лицо ударил ветер (температура ниже нуля) и быстро стих. В ушах зашипело – так оглушительно и близко, что я шарахнулся назад в нишу, оступился на неровном полу и уронил коробок.

Да чтоб тебя. Сердце колотилось; я упал на колени и зашарил по полу.

Коробок исчез.

И я здесь не один – что-то стояло за плечом, играло со мной.

Глуша панику, я шатко развернулся, встал на четвереньки и руками похлопал в грязи.

Успокойся, Макгрэт. Коробок должен быть здесь.

Левая ладонь что-то задела. Спички. Я их цапнул. Неизвестно как коробок улетел мне за спину, застрял под стеной меж двух тоннелей. Прямо как тень левиафана. Себе на уме.

Отмахнувшись от этой мысли, я поднялся, зажег спичку и вновь ступил в тоннель.

Перекресток. Тоннель резко сворачивал влево – не видно, что дальше.

Я сделал еще шаг – теперь пламя горело ровно. Я праздно порылся в кармане и достал компас – интересно, куда я иду.

Глаза у меня полезли на лоб.