Леди полночь Клэр Кассандра
– Здесь тебе неспокойно, – объяснила Кристина. – И назад тебя тянет не только желание вернуться в родные края. Ты говорил, что там был свободен, но показывал и шрамы у себя на спине. Я пытаюсь понять, как ты можешь по этому скучать.
– Охота тут ни при чем. Это сделали при Неблагом Дворе, – возразил Марк. – Но мне нельзя рассказать о том, по чему я скучаю. Мне нельзя рассказывать об Охоте. Это запрещено.
– Но это ужасно! Как тебе сделать выбор, если ты не можешь говорить о нем?
– Мир вообще ужасен, – безучастно заметил Марк. – Кто-то тонет в нем и погружается в пучину, а кто-то поднимается вверх и тянет остальных за собой. Но таких мало. Не каждый может быть Джулианом.
– Джулианом? – удивилась Кристина. – Но мне казалось, он тебе не нравится. Я думала…
– Что? – Марк изогнул серебристую бровь.
– Я думала, тебе никто из нас не нравится, – смущенно призналась Кристина.
Это прозвучало глуповато, но черты лица Марка вдруг смягчились. Он взял Кристину за руку, провел пальцами ей по ладони. Она встрепенулась от его прикосновения – ее как будто пронизало электрическим током.
– Мне нравишься ты, – сказал он, – Кристина Мендоза Розалес. Ты очень мне нравишься.
Он наклонился к ней, и Кристина растворилась в его глазах, синем и золотом…
– Марк Блэкторн, – резко, отрывисто произнес кто-то.
Кристина и Марк обернулись.
Перед ними стоял высокий воин-фэйри, который привез Марка в Институт. Казалось, он возник из темноты, из исчерченного тенями черно-белого песка и ночного неба. Он и сам казался черно-белым. Чернильного цвета волосы завивались у него на висках. Серебряный глаз сиял в лунном свете, а черный напоминал бездонную пропасть. На воине были серая туника и штаны, на ремне висели кинжалы. Он был столь же нечеловечески прекрасен, как статуя.
– Кьеран, – пораженно сказал Марк. – Но я…
– Должен был меня ожидать. – Кьеран шагнул вперед. – Ты попросил меня одолжить тебе жеребца, и я это сделал. Чем дольше его нет, тем больше злится Гвин. Неужто ты хотел зародить в нем подозрения?
– Я собирался вернуть его, – тихо ответил Марк.
– Правда? – Кьеран скрестил на груди руки.
– Кристина, иди внутрь, – велел Марк. Он опустил руки и смотрел на Кьерана, а не на нее. Лицо его не выражало эмоций.
– Марк…
– Прошу тебя, – сказал он. – Если ты чтишь мое право на личную жизнь, прошу, иди внутрь.
Кристина колебалась. Но он выразился ясно. Он понимал, чего просит. Развернувшись, она зашла в Институт через заднюю дверь и громко хлопнула ею.
Перед ней была лестница, но подняться она не смогла. Она едва знала Марка Блэкторна. Но, поставив ногу на первую ступеньку, она вспомнила о шрамах у него на спине. О том, как он в первый день свернулся клубком на полу своей спальни, как обвинял Джулиана, выкрикивая, что тот – всего лишь кошмарный сон, который наслала на него Дикая Охота.
Кристина не верила в Холодный мир и никогда не принимала его, но боль Марка перечеркнула все ее убеждения. Может, фэйри и правда настолько жестоки? Может, в них и правда нет ничего хорошего? Может, честь им незнакома? А если так, разве может она оставить Марка одного, наедине с воином-фэйри?
Она повернулась, толкнула дверь – и застыла на месте.
Она не сразу нашла их глазами, но секунду спустя Марк и Кьеран уже предстали перед ней темными тенями. Они стояли в залитом лунным светом углу парковки. Марк прислонился спиной к стволу дуба. Кьеран склонился к нему и прижал его к дереву. И они целовались.
Кристина на мгновение усомнилась в увиденном, но вскоре поняла, что Марк не сопротивляется. Он запустил пальцы в волосы Кьерану и целовал его так страстно, словно изголодался по поцелуям. Они прижимались друг к другу, но Кьеран все равно держал Марка за талию и притягивал его к себе, как будто они могли стать еще ближе. Затем его руки скользнули вверх, стянули куртку с плеч Марка, коснулись его шеи. Издав короткий жалостливый стон, Кьеран отстранился.
Он смотрел на Марка, и во взгляде его голод сливался с отчаянием. Еще ни разу Кристина не видела, чтобы фэйри был так похож на человека. Марк взглянул на него, и его глаза сверкнули в лунном свете. Они светились любовью, и страстью, и ужасной печалью. Это было уже слишком. Кристина понимала, что не должна подглядывать за ними, но не могла отвести взгляд: потрясение и восхищение приковали ее к месту.
И желание. Было еще и желание. То ли она желала Марка, то ли их обоих, то ли ее очаровывала сама мысль о том, что можно желать кого-то так сильно, – понять она не могла. Сердце забилось быстрее, Кристина отступила от двери и хотела уже захлопнуть ее за собой…
Как вдруг вся парковка осветилась ярким светом. Из-за угла показалась машина. Из окон гремела музыка. Раздавались голоса Эммы и Джулиана.
Кристина снова взглянула на Марка и Кьерана, но Кьеран уже пропал, растворившись тенью в краю теней. Марк нагнулся и поднял куртку, а Эмма и остальные высыпали из машины.
Кристина закрыла дверь. Она услышала, как Эмма спросила, где она, и Марк ответил, что она уже внутри. Его голос был ровным, спокойным, словно ничего не случилось.
Но все перевернулось с ног на голову.
Когда он заглянул ей в глаза и сказал, что в Дикой Охоте научился обходиться без зеркал, она задумалась, в чьи же глаза он смотрел все эти годы.
Теперь она это знала.
* * *
Дикая Охота, несколькими годами ранее
Марк Блэкторн присоединился к Дикой Охоте, когда ему было шестнадцать, и пришел он не по своей воле.
После того как его забрали из Института, который он считал своим домом, все погрузилось во тьму. Он очнулся в подземной пещере, среди пропитанных влагой мхов и лишайников. Над ним возвышался громадный человек с глазами разного цвета, который держал в руке рогатый шлем.
Конечно же, Марк узнал его. Не было на свете Сумеречного охотника, который не слыхал бы о Дикой Охоте. Не было на свете фэйри-полукровки, который не знал бы о Гвине Охотнике, веками возглавлявшем ее. На поясе у него висел длинный кованый меч, почерневший и покореженный, не раз прошедший огонь и воду. «Марк Блэкторн, – сказал Гвин, – теперь ты – один из Дикой Охоты, ибо семья твоя мертва. Теперь мы кровные братья». Он поднял меч и полоснул им по ладони, и хлынула кровь, и он смешал ее с водой и дал эту воду Марку.
В последующие годы Марк не раз видел, как люди приходили в Охоту и Гвин говорил им то же самое и смотрел, как они пьют его кровь. И глаза их менялись, приобретая разный цвет, словно так в них отражалась сама душа, расколотая надвое.
Гвин полагал, что новичка необходимо сломать, чтобы воспрял он уже Охотником, способным скакать по ночному небу без отдыха и сна, выдерживать голод на грани истощения, терпеть боль, убившую бы любого простеца. А еще он полагал, что верность должна быть непоколебимой. Нельзя было никого ставить выше Охоты.
Марк посвятил себя Гвину и службе ему, но не нашел друзей в Дикой Охоте. Других Сумеречных охотников там не было. Остальные когда-то принадлежали ко Дворам и были отправлены в Охоту в наказание. Им не нравилось, что он нефилим, он чувствовал их презрение и презирал их в ответ.
Он скакал в ночи один на серебристой кобыле, дарованной ему Гвином. Самому Гвину, он, как ни странно, нравился – возможно, наперекор остальным. Он научил Марка ориентироваться по звездам и слышать шум битв, который эхом отдавался за сотни и даже тысячи километров: до него доносились свирепые крики и жалобные стоны умирающих. Охотники скакали по полям сражений и, незримые для людей, лишали мертвецов всех ценностей. Большая их часть уходила на откуп Благому и Неблагому Дворам, но кое-что Гвин оставлял и себе.
Каждую ночь Марк спал один на мерзлой земле. Он заворачивался в одеяло, и камень служил ему подушкой. Когда было холодно, он дрожал и мечтал о рунах, которые могли бы его согреть, о горячем сиянии клинков серафимов. В кармане он хранил рунический колдовской огонь, который подарил ему Джейс Эрондейл, но зажигал его, только оставаясь в одиночестве.
Каждую ночь, засыпая, он перечислял имена своих сестер и братьев, по старшинству. Каждое слово становилось тяжелым якорем, который притягивал его к земле. Который сохранял ему жизнь.
Хелен. Джулиан. Тиберий. Ливия. Друзилла. Октавиан.
Недели сливались в месяцы. Время шло не так, как идет оно в мире простецов. Марк быстро перестал считать дни, ведь отметить их было нечем, а Гвин такое и вовсе ненавидел. Поэтому Марк понятия не имел, сколько он уже скакал с Охотой, когда в нее пришел Кьеран.
Марк знал, что скоро в их рядах появится новый Охотник, ведь слухи расходились быстро, а Гвин к тому же всегда обращал новичков в одном и том же месте – в пещере у входа в земли Неблагого Двора, где стены поросли изумрудным лишайником, а среди скал серебрилось небольшое озеро.
Вернувшись с охоты, они нашли новичка там – его бросили ожидать Гвина. Сначала Марк увидел лишь силуэт стройного юноши со спутанными волосами. Его руки и ноги были закованы в цепи, тело изогнулось дугой. Он был так худ, что казалось, будто весь состоит из углов.
– Принц Кьеран, – произнес Гвин, приблизившись к юноше, и по Охоте пробежал шепоток. Что же мог сотворить принц, чтобы его столь жестоко прогнали от Двора, лишили семьи и имени, друзей и родни?
Гвин подошел еще ближе, и юноша поднял голову, показав лицо. Он точно был эльфом: об этом говорили его странные, волшебные, почти нечеловечески прекрасные черты, высокие скулы и черные глаза. Его черные волосы отливали синевой и зеленью, как океан в ночи. Гвин протянул ему воду, перемешанную с кровью, и юноша отвернулся, но Гвин все равно влил ему в горло напиток. Марк завороженно наблюдал, как правый глаз Кьерана стал из черного серебристым и как оковы спали с его израненных запястий и лодыжек.
– Теперь ты – один из Дикой Охоты, – на удивление мрачно произнес Гвин. – Вставай и иди с нами.
Поначалу Кьеран держался особняком. Хотя, изгнав его в Охоту, его лишили титула принца, он сохранил высокомерие, свойственное особам королевской крови, и другим это было не по нраву. Его дразнили и обзывали «князьком», но все было бы гораздо хуже, не держи Гвин в узде свою братию. Казалось, кто-то при Дворах приглядывает за Кьераном, несмотря на его изгнание.
Марк порой не мог отвести от него глаз. Что-то в Кьеране очаровывало его. Вскоре он узнал, что цвет волос принца меняется в зависимости от его настроения и всегда принимает оттенки моря – от иссиня-черного (когда он в отчаянии) до бледно-голубого (в редкие минуты веселья). Его волосы были густыми и волнистыми, и Марку иногда хотелось прикоснуться к ним, чтобы понять, каковы они на ощупь, проверить, волосы это или переливчатый шелк, который меняет цвет при разном освещении. Кьеран скакал на коне, которого подарил ему Гвин, и более буйного коня Марк в жизни не видел: он был черен и тощ, но Кьеран прекрасно держался в седле, словно был рожден для этого. Как и Марк, он скакал один и в одиночку справлялся с болью изгнания и разлуки, редко говорил с остальными Охотниками и почти не смотрел на них.
Порой он смотрел лишь на Марка, когда другие звали его нефилимом, сумеречным отродьем, ангельским мальчиком и прочими кличками, которые были гораздо хуже. Однажды до них дошли новости, что Конклав повесил в Идрисе нескольких фэйри, обвинив их в измене. У тех фэйри нашлись друзья в Охоте, и в ярости они потребовали, чтобы Марк встал на колени и сказал: «Я не Сумеречный охотник».
Он отказался. С его тела сорвали рубашку и исхлестали его кнутом, а потом бросили одного под деревом среди снежного поля, и его кровь обагрила сугробы.
Когда Марк очнулся, было тепло и горел огонь. Он лежал головой на чьих-то коленях. С трудом он пришел в себя и понял, что рядом сидит Кьеран. Тот приподнял его, и дал ему воды, и закутал его одеялом. Его прикосновения были совсем невесомы.
– Я знаю, у твоего народа, – сказал он, – есть целебные руны.
– Да, – хрипло ответил Марк, стараясь не шевелиться. Рассеченная кожа горела огнем. – Это руны ираци. Одна залечит все мои увечья. Но их не нанести без стила, а мое стило сломали много лет назад.
– Как жаль, – сказал Кьеран. – Боюсь, эти шрамы навсегда останутся у тебя на коже.
– Разве есть мне до этого дело? – равнодушно спросил Марк. – Здесь, в Охоте, неважно, насколько я красив.
Кьеран улыбнулся загадочной полуулыбкой и легко коснулся волос Марка. Тот закрыл глаза. Много лет никто не прикасался к нему, и все тело его встрепенулось, несмотря на порезы и раны.
С тех пор они всегда скакали по небу вместе. Кьеран превратил для них Охоту в приключение. Он показал Марку чудеса, о которых знал только Волшебный народ: серебряные ледяные глыбы, лежащие безмолвно под луной, и затерянные долины, поросшие цветами. Они скакали среди брызг водопадов и меж башен седых облаков. И Марк, если и не был счастлив, больше не мучился от одиночества.
Ночью они спали вместе, свернувшись под одеялом Кьерана, сотканным из толстых нитей, и оно всегда согревало их. Однажды они остановились на холме, в зеленом холодном краю. На самой вершине стояла башня из камней – тысячу лет назад ее возвел кто-то из простецов. Марк прислонился к ней спиной и посмотрел на зеленые луга, которые серебрились в темноте, и на далекое море. Море ведь везде одинаково, такое же море омывало берега в том месте, где был его дом.
– Твои раны затянулись, – сказал Кьеран, дотронувшись своим тонким, легким пальцем до разорванной рубашки Марка, сквозь которую просвечивала кожа.
– Но шрамы ужасны, – ответил Марк.
Он ждал появления первых звезд, чтобы назвать каждую именами своих сестер и братьев, и не заметил, что Кьеран подходит все ближе, пока не оказался прямо перед ним и луна не очертила своим светом его изящное лицо.
– В тебе нет ничего ужасного, – сказал Кьеран.
Он подался вперед, чтобы поцеловать Марка, и Марк, лишь на миг удивившись, повернулся к нему и встретил губами его губы.
Его никогда прежде не целовали, и он представить не мог, что впервые его поцелует юноша, но был благодарен судьбе, что им оказался Кьеран. Он не думал, что поцелуй будет столь мучительным и столь прекрасным одновременно. Он многие месяцы хотел дотронуться до локонов Кьерана – и вот, наконец, сделал это и погрузил пальцы в его пряди, которые на глазах становились из черных золотисто-голубыми. Подобно языкам синего пламени, они лизали его кожу.
Той ночью они легли под одеяло, но им было не до сна, и Марк забыл повторить имена родных, смотря на звезды, – в эту ночь и почти во все последующие. Вскоре Марк привык просыпаться, обнимая Кьерана или касаясь рукой его голубовато-белых волос.
Он узнал, что поцелуи, и прикосновения, и другие проявления любви позволяют забыть обо всем на свете, и чем больше был с Кьераном, тем больше хотел оставаться с ним и впредь – с ним и ни с кем иным в целом мире. Он жил теми часами, которые они проводили вдвоем. «Расскажи мне о Нечестном Дворе», – шептал Марк, и Кьеран одну за другой рассказывал истории о темном Дворе и его бледном Короле, своем отце. А Кьеран говорил: «Расскажи мне о нефилимах», – и Марк рассказывал об Ангеле, и о Темной войне, и о том, что случилось с ним, с его братьями и сестрами.
– Ты не возненавидел меня? – спросил однажды Марк, лежа в объятиях Кьерана на высоком альпийском лугу. Он повернул голову, и его нечесаные светлые волосы рассыпались по плечу Кьерана. – За то, что я нефилим? Все остальные меня ненавидят.
– Ты не обязан и дальше быть нефилимом. Ты можешь выбрать Дикую Охоту. Можешь выбрать жизнь фэйри.
Марк покачал головой.
– Я сказал, что я – Сумеречный охотник, и меня жестоко избили за это, но я лишь уверился в своей сути. Я знаю, кто я, даже если не могу этого сказать.
– Ты можешь сказать это мне, – ответил Кьеран, длинными пальцами погладив щеку Марка. – Здесь безопасно.
И Марк прижался к своему любовнику, к своему единственному другу, и прошептал в пространство между ними, где его холодное тело сливалось с теплым телом Кьерана:
– Я – Сумеречный охотник. Я – Сумеречный охотник. Я Сумеречный – охотник.
13
Без мыслей иных
Эмма стояла перед зеркалом в ванной и медленно стягивала с себя майку.
Двадцать минут и бутылка отбеливателя – и крови в салоне «Тойоты» как не бывало. И это хорошо. Эмма привыкла к виду крови, но на этот раз он пугал ее, затрагивая какие-то глубокие струны души. Она вся была в крови Джулиана. Красно-коричневые пятна покрывали ее грудь и плечи. Расстегнув и стащив джинсы, она увидела следы крови у себя на животе. Вдоль швов на ногах тоже алели засохшие капли.
Скомкав джинсы и майку, она бросила их в мусорное ведро.
Эмма встала под душ, включила обжигающе горячую воду и смыла с себя кровь, грязь и пот. Розоватая вода уходила в водосток. Эмма не могла сосчитать, сколько раз наблюдала за этим, сколько раз ее ранили на тренировках и в битвах. Ее плечи, руки и колени были покрыты шрамами.
Но кровь Джулиана была иной.
Увидев ее, она вспомнила о нем, вспомнила, как он упал, как кровь, словно вода, потекла у него сквозь пальцы. Впервые за долгие годы она действительно подумала, что он может погибнуть, что она может его потерять. Она знала, что говорили о парабатаях, и слышала, что потеря сравнима с потерей супруга или брата. Эмма уже потеряла родителей и полагала, что знает горечь потери, что готова к ней.
И все же ничто не могло ее подготовить даже к одной мысли о потере Джулса: думая об этом, она сходила с ума, она представляла, что небо навсегда затянется черными тучами, а земля уйдет из-под ног. Но еще удивительнее оказалось то чувство, которое она испытала, когда поняла, что с ним все будет в порядке. Она ощутила его физическое присутствие так остро, что ей стало от этого больно. Ей невероятно захотелось обнять его, схватить и не отпускать, прижать его к себе и сцепить руки в замок у него за спиной, чтобы кожа их слилась воедино, чтобы кости их переплелись, как ветви деревьев. Она понимала, что это звучит очень странно, но сказать иначе она не могла.
Она просто знала, что это чувство очень глубоко, очень мучительно и очень ново – она никогда прежде не испытывала к Джулиану ничего подобного. И это ее пугало.
Вода стала холодной. Эмма резко крутанула кран и выключила душ, затем вышла из-под него и насухо вытерла волосы. На корзине для грязного белья она нашла чистую майку и короткие шорты, надела их и вернулась в комнату.
На кровати сидела Кристина.
– Эй! – воскликнула Эмма. – Я не знала, что ты здесь! Я могла бы и голой выйти из ванной!
– Вряд ли у тебя есть что-то, чего я не видела, – рассеянно ответила Кристина.
Ее темные волосы были заплетены в косички. Она сидела, сцепив руки в замок, а это был верный признак того, что ее что-то заботило.
– Все в порядке? – сказала Эмма, садясь на краешек кровати. – Ты как будто встревожена.
– Думаешь, у Марка были друзья в Дикой Охоте? – ни с того ни с сего спросила Кристина.
– Нет, – удивленно ответила Эмма. – По крайней мере, он о них не упоминал. Вряд ли он по кому-то скучает. – Она нахмурилась. – А почему ты спрашиваешь?
Кристина смутилась.
– Видишь ли, сегодня он одолжил у кого-то мотоцикл. Я просто надеюсь, что он не навлечет на себя неприятности.
– Марк умный, – сказала Эмма. – Сомневаюсь, что он продал душу в обмен на байк или сделал что-то в этом роде.
– Да, ты права, – пробормотала Кристина и посмотрела на шкаф Эммы. – Можно одолжить у тебя платье?
– Прямо сейчас? – переспросила Эмма. – Ты собралась на полночное свидание?
– Нет, я готовлюсь к завтрашнему вечеру. – Кристина встала и подошла к шкафу. Оттуда выпало несколько неряшливо сложенных платьев из вискозы. – Нужно вечернее платье, а я ни одного не привезла из дома.
– Мои тебе не подойдут, – сказала Эмма, когда Кристина подняла с пола черное платье с нарисованными на нем ракетами и поморщилась от одного его вида. – У нас разные фигуры. Ты гораздо более… о-ля-ля!
– И на каком языке ты это сказала? – бросила Кристина, сунув платье с ракетами обратно в шкаф и плотно закрыв дверцу. – На язык нормальных людей не похоже.
Эмма улыбнулась.
– Завтра пойдем по магазинам, – пообещала она. – Идет?
– После сегодняшнего это звучит так обыденно… – заметила Кристина и закинула косички за спину.
– Мне позвонил Кэмерон, – сказала Эмма.
– Я знаю, – ответила Кристина. – Я ведь тоже была на кухне. Зачем ты мне об этом говоришь? Вы снова вместе?
Эмма упала на кровать.
– Нет! Он меня предупреждал. Говорил, что кое-кто не хочет, чтобы я расследовала эти убийства.
– Эмма, – вздохнула Кристина, – и ты нам ничего не сказала?
– Он сказал, что дело во мне, – объяснила Эмма. – И я решила, что только я в опасности.
– Но пострадал Джулиан. – Кристина вдруг поняла, к чему клонит подруга. – И ты боишься, что все это из-за тебя.
Эмма теребила бахрому на покрывале.
– А разве нет? Кэмерон предупредил меня, сказал, что услышал это на Сумеречном базаре, поэтому говорить могли хоть простецы, хоть фэйри, хоть маги, хоть вообще кто угодно, но факт остается фактом: он меня предупредил, а я от этого просто отмахнулась.
– В этом нет твоей вины. Мы и так знаем, что по городу бродит человек, скорее всего некромант, который убивает и приносит в жертву простецов и обитателей Нижнего мира. Мы и так знаем, что у него целая армия демонов-богомолов на страже. Нельзя сказать, что Джулиан не был готов пойти на риск.
– Но он чуть не умер у меня на руках, – сказала Эмма. – Было столько крови…
– И ты его вылечила. Он в порядке. Ты спасла ему жизнь. – Кристина махнула рукой: ее ногти были идеальными сияющими овалами, а ногти Эммы вечно ломались на тренировках. – Эмма, зачем ты сомневаешься в себе? Потому что Джулиана ранили и тебя это испугало? Ведь ты всегда рискуешь, я это с самого дня нашей встречи замечаю. Такая уж ты есть. И Джулиан это знает. И не просто знает, ему это нравится.
– Правда? Он всегда твердит мне не лезть на рожон…
– И правильно делает, – кивнула Кристина. – Вы ведь две половинки целого. Вы разные, как свет и тень: он дает тебе осторожность, чтобы обуздать твое безрассудство, а ты даешь ему безрассудство, чтобы подстегнуть его осторожность. Вы не были бы столь хороши друг без друга. В этом вся суть парабатаев. – Она легонько дернула Эмму за влажную прядь волос. – По-моему, тебя беспокоит не Кэмерон. Тебя пугает то, что Джулиан был ранен.
– Может, и так, – глухо сказала Эмма.
– С тобой точно все в порядке? – Карие глаза Кристины были полны тревоги.
– Все хорошо.
Эмма откинулась на подушки. Она собирала забавные калифорнийские подушки: некоторые напоминали почтовые открытки, другие были сшиты в форме штата, на третьих красовалась надпись «Я люблю Калифорнию».
– По виду не скажешь, – заметила Кристина. – Ты будто… Мама говорила, что люди по-особенному выглядят, когда что-то понимают. Так вот ты выглядишь, как человек, который что-то понял.
Эмме захотелось закрыть глаза, спрятать от Кристины свои мысли. Эти мысли были опасными, вероломными, запретными.
– Это просто шок, – сказала она. – Я чуть не потеряла Джулиана, и это меня подкосило. Завтра все будет в порядке. – Она натянуто улыбнулась.
– Как скажешь, manita, – вздохнула Кристина. – Как скажешь.
Когда Джулиан привел себя в порядок, смыл кровь и собрал обрывки пропитанной ядом куртки, чтобы отправить их Малкольму, он пошел по коридору к комнате Эммы.
И остановился на полпути. Ему хотелось лечь рядом с ней на кровать, обсудить все, что случилось вечером, вместе с ней закрыть глаза и под звуки ее дыхания, размеренного, как океанский прибой, отойти в царство снов.
Но думая о тех долгих минутах на заднем сиденье машины, об Эмме, которая склонилась над ним, о панике у нее на лице и крови на руках, он не чувствовал того, что должен был: не чувствовал страха, не чувствовал боли, не чувствовал радости исцеления.
Вместо этого его тело содрогалось и пылало огнем, пронизывающим до костей. Закрывая глаза, он видел Эмму в свете колдовского огня, он видел ее волосы, которые выбились из-под заколки и растрепались, и видел, как уличные фонари сияли сквозь них, превращая в тонкие полоски прозрачного светлого льда.
Волосы Эммы. Может, потому, что она так редко распускала их, а может, потому, что Джулиан хотел нарисовать их столько, сколько сам себя помнил, эти длинные волнистые пряди, как провода, всегда тянулись прямо к его нервам.
Голова болела, тело трепетало без причины. Джулиану хотелось вернуться в машину, в те минуты, Эмма была там рядом с ним. В этом не было смысла, и он повернул на полпути и быстро зашагал прочь от ее спальни, в библиотеку. Там было темно и прохладно и пахло старой бумагой. Но Джулиану и не нужен был свет, он прекрасно знал, в какой секции находится нужная книга.
Закон.
Джулиан снял с верхней полки толстый том в красном переплете, и тут из коридора до него донесся чей-то горький плач. Схватив книгу, Джулиан вылетел из библиотеки и побежал обратно. Завернув за угол, он увидел, что дверь в комнату Друзиллы открыта. Дрю выглянула в коридор, держа в руке колдовской огонь, освещавший ее круглое лицо. На ней была пижама с рисунком из жутких масок.
– Тавви плакал, – сказала она. – Замолчал ненадолго, а потом опять.
– Спасибо, что сказала, – кивнул Джулиан и поцеловал ее в лоб. – Засыпай, я справлюсь.
Друзилла ушла к себе, а Джулиан скользнул в комнату к Тавви и закрыл за собой дверь.
Тавви свернулся клубком под одеялом. Он спал, обняв подушку и приоткрыв рот. По его щекам катились слезы.
Джулиан сел рядом с ним и положил руку на плечо братишке.
– Октавиан, – сказал он. – Проснись, тебе снится кошмар. Просыпайся, Октавиан.
Тавви резко поднялся, его растрепанные каштановые волосы взметнулись в воздух. Увидев Джулиана, он вздрогнул и тут же подался к нему и обхватил руками его шею.
Джулс обнял Тавви и погладил его по спине, осторожно коснувшись каждого из острых позвонков. Слишком маленький, слишком щуплый, подсказывал ему разум. После Темной войны не так-то просто было заставить Тавви хорошо есть и спокойно спать.
Он помнил, как бежал по улицам Аликанте, держа Тавви на руках, как спотыкался о расколотые камни, как пытался прижать братишку лицом к плечу, чтобы тот не видел всю кровь и смерть, которая их окружала. Казалось, если они выберутся и Тавви не увидит всех этих ужасов, все будет в порядке. Он не запомнит. Он не узнает.
И все же Тавви каждую неделю мучили кошмары. Он просыпался в поту, дрожа и рыдая от страха. И всякий раз Джулиан с болью понимал, что не смог уберечь братишку, и это понимание пронзало его словно кинжалами.
Джулиан не выпускал Тавви из объятий, и дыхание малыша постепенно становилось ровнее. Джулсу хотелось лечь рядом с младшим из братьев, свернуться вместе с ним под одеялом и заснуть. Он отчаянно нуждался в отдыхе, у него кружилась голова.
Но спать он не мог. Ему было тревожно, беспокойно, неуютно. Когда стрела прошла сквозь него, его обожгло чудовищной болью, а вытаскивать ее было еще больнее. Он раздирал свою кожу, а разум его был окутан паникой, чистой, животной паникой, он был уверен, что умирает, и понятия не имел, что же будет теперь со всеми ними, сливвиитаемидрузиллойитаввиимарком.
А потом он услышал голос Эммы, почувствовал ее прикосновение и понял, что будет жить. Он смотрел на себя теперь – никаких отметин на коже не было. Точнее, было что-то, тонкая белая полоска на загорелом теле, но это ерунда. Сумеречные охотники жили шрамами. Порой казалось, что они жили лишь ради них.
И снова и снова у него в голове возникал непрошеный образ, который он пытался прогнать с момента возвращения в Институт: Эмма у него на коленях, ее руки у него на плечах. И струи бледно-золотистых волос, стекающие у нее по щекам.
Думая, что умирает, Джулиан радовался, что, по крайней мере, умрет рядом с ней, в момент наивысшей близости, ведь ближе друг к другу они быть не могли. Ведь это не позволялось Законом.
Тавви заснул, и Джулиан взял книгу, которую принес из библиотеки. Он так часто сверялся с ней, что теперь она открывалась всегда на одной и той же странице. «О парабатаях», – значилось на ней.
Постановляется, что прошедшие церемонию принесения клятв парабатаев и навеки связанные узами Саула и Давида, Руфи и Ноемини не имеют права вступать в брак, иметь совместных детей и любить друг друга любовью романтической, именуемой эрос, а должны любить друг друга только той любовью, что именуется филия или агапэ.
Наказание за нарушение этого постановления определяется Конклавом. Нарушение может караться разлучением парабатаев и изгнанием из семей, а в случае продолжения противоправного поведения – снятием Меток и исключением из рядов нефилимов. В таком случае они больше никогда не будут Сумеречными охотниками.
Так постановил Разиэль.
Sed lex, dura lex. Закон суров, но это Закон.
Когда Эмма пришла на кухню, Джулиан стоял возле раковины и мыл посуду, оставшуюся после завтрака. Одетый в темные джинсы и черную футболку Марк прислонился к кухонной стойке. С подстриженными волосами при свете дня он разительно отличался от того измученного дикого юноши, который опустил капюшон в Убежище.
Утром Эмма намеренно отправилась на долгую пробежку, специально пропустив семейный завтрак. Ей хотелось развеяться. Теперь она вытащила из холодильника бутылочку смузи. Когда она обернулась, Марк улыбнулся.
– Насколько я понимаю, эта одежда недостаточно нарядна для сегодняшнего спектакля? – поинтересовался он.
Эмма перевела взгляд с него на Джулиана.
– Неужели Мистер Закон смягчился и позволил тебе пойти с нами?
– Я ведь человек разумный, – пожал плечами Джулс.
– Тай и Ливви обещали, что помогут подобрать мне одежду, – сказал Марк и пошел к выходу.
– Не доверяй им, – крикнул Джулиан ему вслед. – Не… – Он покачал головой, услышав, как хлопнула дверь. – Ладно, сам узнает.
– Кстати говоря, – начала Эмма, облокотившись на стойку, – у нас критическая ситуация.
– Критическая ситуация? – Джулиан выключил воду и встревоженно повернулся к Эмме лицом.
Эмма поставила бутылку на стол. На руках у Джулса висела мыльная пена, футболка пропиталась горячей водой. Перед глазами у Эммы промелькнуло другое: Джулс на заднем сиденье машины, его отчаянный взгляд и стиснутые зубы. Его теплая, гладкая кожа. Скользкая кровь.
– Проблемы с Дианой? – спросил Джулиан, потянувшись за бумажным полотенцем.
– Что? – Вопрос вернул Эмму к реальности. – С Дианой все хорошо?
– Наверное, – ответил Джулс. – Она оставила записку, сказала, что ее сегодня не будет. Поехала в Охай к знакомому магу.
– Она ведь не знает о сегодняшнем плане? – уточнила Эмма.
Джулиан покачал головой. К его скуле прилип влажный локон.
– Я не успел ей сказать.
– Мог бы отправить сообщение, – заметила Эмма. – Или позвонить.
– Мог бы, – согласился Джулиан. – Но потом я подумал, что придется рассказывать о ранении.
– Почему бы и нет?
– Я в порядке, – отмахнулся он. – В полном порядке. Как будто ничего и не было. – Он вытер руки. – Она скажет мне остаться сегодня дома. Может, мы ничего не найдем в этом театре, но если все же найдем, я хочу там быть. – Он бросил бумажное полотенце в корзину для мусора. – Если ты там будешь, я тоже хочу там быть.
– Мне нравится твой конспиративный настрой. – Эмма поднялась на цыпочки и закинула руки за голову, пытаясь размять все мышцы спины. Ее майка слегка задралась, и прохладный воздух коснулся кожи у нее на животе. – Но если ты в полном порядке, может, вообще не говорить о ранении Диане? Как тебе такое предложение?
Джулиан не ответил, и Эмма посмотрела на него.
Он застыл, не в силах оторвать от нее глаз. Его ресницы взлетели вверх тонкими длинными мазками. Его лицо ничего не выражало, а взгляд замер, как на искусно нарисованном портрете.
Он был красив. Никого красивее она никогда в жизни не видела. Ей хотелось забраться ему под кожу и жить там, где он дышал. Ей просто хотелось.
Эмма испугалась. Она еще ни разу не испытывала такого желания в присутствии Джулиана. Наверное, это все из-за того, что он чуть не погиб, сказала она себе. Каждая клеточка ее тела следила за его состоянием. Он должен был жить. Он чуть не погиб, и внутри нее словно произошло короткое замыкание.
Он бы ужаснулся, сказала она себе. Узнай он о ее чувствах, она бы стала ему противна. Все бы снова вернулось к тому, как было после его возвращения из Англии, когда Эмме казалось, что он на нее сердится. Что он, может быть, ее ненавидит.
«Он знал все еще тогда, – сказал голосок у нее в голове. – Он знал о твоих чувствах. Он знал то, чего не знала ты сама».
Она вцепилась руками в стойку, и мрамор резанул ей ладони. Боль прогнала лишние мысли. «Заткнись, – велела она внутреннему голосу. – Заткнись».
– Критическая ситуация, – пробормотал Джулс. – Ты сказала, что у нас критическая ситуация.
– Да, на модном фронте. Кристине нужно платье для сегодняшнего вечера, а у нас ничего подходящего. – Она взглянула на часы. – Нам нужно полчаса максимум.
Джулиан расслабился: слова Эммы явно принесли ему облегчение.
– «Сундук сокровищ»? – спросил он.
Он бил наверняка: вся семья знала любимый винтажный магазин Эммы. Она вечно прихватывала там что-нибудь для каждого из них: галстук-бабочку для Тавви, ободок в цветочек для Ливви или плакат старого фильма ужасов для Дрю.
– Ага. Тебе что-нибудь нужно?
– Знаешь, я всегда хотел будильник с Бэтменом, который будил бы меня словами «ВСТАВАЙ, ЧУДО-МАЛЬЧИК», – сказал Джулиан. – В моей комнате его не хватает.
– Нашли! – воскликнула Ливви, влетая в кухню. – Кое-что. Но это странно.
Эмма обрадованно повернулась к ней.
– Что нашли?
– Ливви, скажи по-человечески, – велел Джулиан. – Что странно?
– Мы перевели часть надписей из пещеры, – объяснил Тай, который вошел вслед за Ливви. На нем была огромная серая толстовка с капюшоном, в рукавах которой утонули его руки. Его темные волосы рассыпались по капюшону. – Но в них никакого смысла.
– Это не сообщение? – спросила Эмма.
Ливви покачала головой.
– Это стихотворение, – сказала она, развернув листок, который держала в руке.
Читать бесплатно другие книги:
