Преторианец. Кентурия особого назначения Большаков Валерий

– А оно тут одно! – Эдик показал на вывеску постоялого двора.

Заведение называлось «У орла» и выглядело солидно – выстроено из добротного камня, крыто черепицей, поставлено буквой «Г». Платная конюшня превращала «Г» в «П», а высокий забор с воротами замыкал двор в четырехугольник.

Въехав в ворота, гладиаторы первым делом устроили коней. Конюхи – два розовощеких молодчика в истрепанных туниках – с поклонами приняли вороных.

– Держи!

Лобанов кинул серебряный денарий. Молодчик поймал монетку.

– Накормить коней отборным зерном, – велел Сергей, – потереть, почистить, напоить! Сделаете все как надо, будет вам еще один денарий!

– Сделаем!

Гладиаторы прошли в триклиний. Правда, никто из посетителей не вкушал лежа – трапезничали, сидя за длинными дощатыми столами, выскобленными дожелта. Видать, именно в Нарбо Мартиусе проходила невидимая линия фронтира, разделяющая освоенную территорию и Дикий Запад империи. Здесь же, в трапезной, Лобанов впервые увидал настоящих галлов – не рабов, а туземных жителей, бывших хозяев этих мест, которых римляне попросили подвинуться. Галлы выглядели по-разному. Были среди них высокие блондины и брюнеты росту среднего. Длинные волосы свои галлы мазали каким-то раствором и зачесывали назад. Знатные брили щеки, оставляя усы, свисавшие кошачьими хвостами и закрывавшие рот.

Галлом был и хозяин постоялого двора, звали его Акко сын Каваринта. Обряжен он был в подобие блузы и широкие штаны до колен. На поясной цепи, куда иные вешали меч, Акко держал объемистый кошель из потертой кожи.

– Милости просим! – засиял Акко. – Есть жареная оленина, бобы с подливкой…

– Тащи! – велел Гефестай.

– Что пить будете?

– А что у тебя есть? – вопросом ответил голодный сын Ярная.

– Могу предложить молодого вина урожая прошлого года или корму.

– Корма? А это что еще такое?

– Пиво! – заулыбался Акко.

– Пиво?! Ведро кормы!

Галлиянка-пышечка живо накрыла на стол, подав на больших деревянных блюдах жареное мясо, расставила миски с тушеными бобами. Хозяин приволок два запотевших кувшина с пивом.

– Угощайтесь, гости дорогие!

Радостный Гефестай щедро разлил корму по чашам. Лобанов свою прикрыл ладонью.

– Мне не надо.

– А чего? – огорчился Гефестай. – Хорошее вроде пивко!

– Да не пью я его, не привык.

– И правильно! – поддержал его Эдик. – Не пей! Нам больше достанется! Ну, поехали!

Одолев по чаше кормы, трое гладиаторов навалились на мясо. Лобанов только закусывал. Оленина была свежайшей, мягкой, сочной – ел бы и ел!

А друзей его порядком развезло – Гефестай, после третьей чаши, сонно помаргивал, время от времени икая басом. Эдик уронил голову на локоть и кемарил. Искандер все елозил ногами под столом, изыскивая упор, не нашел и свалился на лавку.

– Уже нажрались! – нахмурился Лобанов. – Эй!

Гефестай, изо всех сил пытаясь открыть слипавшиеся глаза, глянул на Лобанова и пробормотал заплетавшимся языком:

– Перебрал – ик! – чуток…

Его голова со стуком опустилась на стол. Искандер, свесив с лавки руки и ногу, сдавленно храпел, постанывая и подергивая рукой. Лобанов потормошил его – бесполезно, Тиндарид не реагировал на внешние воздействия. Или он был пьян в стельку… Да не может такого быть! Из-за пары чаш пива?! …Или в корму подмешали сонное зелье.

– Та-ак… – протянул Лобанов, поднимаясь. Ну, Акко, ну, погоди!

Трапезная опустела – галлы поели и ушли, а древнего деда в замызганной куртке, обсасывавшего разваренные мослы в уголке, можно было не считать.

Протяжно заскрипела лестница, и со второго этажа в трапезную спустились двое нумидийцев. Усмотрев бодрого Лобанова, они переглянулись. Тот, что стоял ступенькой выше, выговорил что-то гортанное и выхватил меч. «Драка в салуне!» – мелькнуло у Лобанова. Ладно…

Он вскочил на лавку, перепрыгнул на стол. Нумидиец, тот, что выше стоял, лихо перескочил через перила и бросился на Сергея. Дружок его поспевал следом.

– Что, ниггер, – крикнул Сергей, – давно по морде не получал? Хочешь, чтобы я тебе освежил впечатления? Это мы мигом…

Поддев ногой поднос, он швырнул его в нумидийца. Тот ловко увернулся, и поднос ударился о черное лицо его дружка.

– Получи!

Спрыгнув на пол, Лобанов выхватил меч и скрестил его с узким клинком африканца, только сейчас заметив, что у бравого жителя Нумидии отсутствует одно Ухо.

– Это кто тебе ушко отчикал? – поинтересовался Сергей, отбиваясь от яростных наскоков одноухого. – Давай я тебе и второе, для симметрии?

Сбоку сунулся второй, тыкая своим мечом и только мешая старшему товарищу. Воспользовавшись моментом Лобанов врезал одноухому между ног и, пока тот выл, зарубил его приятеля.

На верхней площадке лестницы объявился третий нумидиец, вскидывавший арбалет. Мощным ударом выбив меч из руки одноухого, Лобанов схватил африканца и развернул. Тренькнувшая стрела пробила нумидийцу грудь. Отпустив труп одноухого, Сергей вонзил меч в земляной пол и стянул со спины арбалет. Стрелок на лестнице спешно взводил свой – стрела, пущенная Лобановым, перебила тетиву и вошла нумидийцу между ребер. Арбалет заскакал вниз по ступенькам, а нумидиец развалил хлипкие перила и грохнулся вниз, с треском ломая посередине длинный стол и до смерти напугав деда, объедавшего хрящики.

– Миципса! – долетел сверху глухой голос. – Гиемпсал! Вниз! Убить!

Двое нумидийцев ссыпались по лестнице, подняв мечи. За ними на площадку выскочил типичный кавказец. «Радамист!» – угадал Лобанов, кидаясь навстречу воющим нумидийцам. Радамист быстро-быстро спустился вниз, пропуская двоих черных перед собой. Еще парочка меченосцев прикрывала тыл гонца.

– Ну, суки!

Лобанов упал спиной на столешницу, перекатился и ногой опрокинул стол. Нумидийцы, смешно задирая ноги, перепрыгнули уроненную мебель. Бегущий слева споткнулся о скамью, взмахнул рукой, сохраняя равновесие, но не уберег жизнь – Лобанов всадил в него гладий.

Тот, кто нападал справа, едва не снес Сергею голову. В самый последний момент Лобанов пригнулся и пяткой перешиб тощую черную ногу. Нумидиец взвыл, пошатнулся, хватаясь за стол рукой, в которой сжимал меч, – и получил свое.

Лобанов, бурно дыша, оглянулся на товарищей – те дрыхли по-прежнему.

Отпуская матерки, Лобанов вывалился во двор и увидел, как Радамист с четверкой черных вылетают на конях за ворота.

Чуя недоброе, Лобанов рванул в конюшню. Нет, вороные были целы и невредимы. А вот конюхи пострадали – одного молодчика разрубили от шеи до пупка, другого только ранили.

– Мы не дали им ваших лошадей… – прохрипел раненый, зажимая кровоточащую рану в боку. – Мы их вилами…

– Молодцы, – искренне сказал Лобанов и отсчитал три аурея. – Держи! Заработал!

Конюх вытаращил глаза. Наверное, за всю жизнь не видел столько золота сразу. И не где-нибудь, а в своей руке!

Лобанов вернулся в трапезную. Гефестай подавал признаки жизни – мычал и тряс головой. Искандер и Эдик были в отключке.

– Где эта тварь?! – зарычал Лобанов и бросился искать хозяина.

На кухне он обнаружил пышечку. Пышечка завизжала.

– А ну, заткнулась! – вежливо попросил даму Лобанов. – Где Акко?!

Пышечка, не имея сил выговорить, показала, где. Сергей кинулся в указанные двери, ударом меча срывая занавеску. Акко был здесь. Он торопливо рыскал по ларям и сундукам, собирая заначки.

– Привет, паскуда! – поздоровался Лобанов.

Галл извернулся ужом и отшатнулся, прилипая к стене.

– Невиноватый я! – заверещал Акко.

– Сколько тебе заплатил Радамист?! – рявкнул Лобанов, ощущая горение холодной ярости. Острие гладия уткнулось галлу в шею.

– Я верну! – вылупил глаза Акко.

Гладий с хрустом прорезал горло и колупнул штукатурку. Кровь забила фонтанчиком, заливая лезвие.

Лобанов брезгливо выдернул меч и обтер клинок о рубаху галла.

– Quid me fugis, galle?[125]– пробормотал он строку из песенки ретиария и быстро вышел вон.

В трапезной все было по-прежнему – Гефестай мычал, остальных не добудишься. Пышечка, ойкая и ахая, бродила по залу, всплескивая руками и перешагивая через трупы.

– Быстро неси воды! – скомандовал Сергей. – Надо их поскорее привести в чувство!

Пышечку сдуло. Очень скоро она вернулась в сопровождении старой рабыни, обе несли кувшины с ледяной водой из погреба. Сергей цацкаться не стал – вылил водичку на головы друзей, равномерно распределяя полив. Подействовало вроде… Гладиаторы зашевелились, издавая звуки, очень далекие от человеческой речи. Нет, бесполезно.

Поминая черными словами судьбу, заговорщиков и все на свете, Сергей сел за стол и сложил руки.

Из кухни выглянула пышечка.

– Звать как? – буркнул Сергей.

– Октавия… – пропищала пышечка.

– Там, у Акко, золотишко завалялось с серебришком, – промолвил Сергей, – возьми его себе…

– Спасибо! – пискнула Октавия.

– Не за что… – усмехнулся Лобанов.

Битый час минул, пока Эдик, Искандер и Гефестай не пришли в себя, выплыв из полусна-полуобморока.

– Ух, как башка трещит… – простонал сын Ярная.

Искандер отлепил от лавки щеку и проговорил:

– Во рту будто кошки насрали…

Эдик ничего не сказал. Приняв более-менее вертикальное положение, он потряс головой, сморщился и огляделся.

– Эт-то хто? – выговорил он, кивая подбородком на трупы черных.

– Эт-то нумидийцы, – мрачно ответил Лобанов. – Опоили вас, подмешали дряни снотворной, а я тут один развлекался…

Искандер сделал попытку встать.

– Сиди уж!

– Мы не виноваты… – промямлил Эдик.

– А я вас и не виню! Только уже час прошел, как Радамист смылся! Да больше уже… Октавия! Заверни нам чего-нибудь на дорожку! Мясца, там, сырку, хлебца… Вино я сам возьму!

Кувшинчик с вином Сергей выбрал самый пыльный, с замшелым бочком. Пышечка набила съестным целый короб – то ли благодарила за нежданное наследство, то ли рада была избавиться от опасных посетителей.

Молодчик-конюх все еще сидел на пороге, опираясь о рогатину с липкими остриями. Щека у него здорово припухла, небось использовал ее в качестве сейфа.

Кряхтя и охая, Гефестай, Искандер и Эдик залезли на коней. Сергей оседлал своего вороного последним и повел кавалькаду шагом. Мысли о погоне следовало пока оставить – какие уж тут скачки, ежели три четверти личного состава не держатся в седлах?

– «Чрезмерное употребление пива вредно для здоровья!» – пробубнил Эдик.

– Чтоб я… – застонал Искандер. – Еще хоть раз…

– Молчи! – страдающим голосом сказал Гефестай.

– «Трезвость – норма жизни!» – бубнил Эдик. – «Пьянству – бой!»

Гефестая передернуло, и он резко склонился с седла, не справляясь с рвотным позывом…

4

Аквитания, Толоза

Радамиста с компанией было не видать и не слыхать. Полтора часа форы! И последующие часы дистанция между догоняемыми и преследователями только увеличивалась – на свежем воздухе Эдик, Искандер и Гефестай малость очухались, но никакой, даже самый жестокосердый тренер не допустил бы эту троицу с бледно-зелеными физиономиями до участия в скачках. И плелись вороные, плелись, порываясь сорваться с места и понести. Их осаживали.

За Каркасо троица любителей пива осмелела, взбодрилась, пустила коней рысью. Хебромагус проскакали галопом, а за Элузио открылась полноводная Гарумна, вьющая серые петли по широкой долине, сплошь засаженной виноградом. На юге проступал синий гребень Пиренеев, впереди краснели крыши Толозы.

В Толозе скрещивались две крепости – квадратная римская кастелла, застроенная домами из кирпича удивительного розового оттенка, сочеталась с галльской крепостцой – оппидумом. Четкая планировка римской части сменялась хаосом оппидума, где дома стояли вразброс и как попало, а те промежутки между ними, которые с большой натяжкой можно было именовать улицами, немощеными и грязными, бестолково кружили или вовсе заводили в тупик.

В оппидум вели любопытные ворота – стены крепости загибались внутрь и тянулись узким коридором метров тридцать, пока не открывались на площадь, где соседствовали два храма, многоугольный и круглый, с внешними галереями.

– Задерживаться не будем, – сухо сказал Лобанов.

– Нет, значить нет, – кротко отозвался Гефестай.

– Пока светло, надо гнать, – вздохнул Искандер.

– Надо! – поддакнул Эдик.

Сергей направил коня на римскую половину и выехал на толозский рынок. Солнце двигалось к закату, базарный день кончался. Торгаши громко переговаривались, собирая непроданный товар и закрывая лавки на ночь. Внимание Лобанова привлек деревянный помост, на котором сидело с десяток мужиков с ногами, беленными мелом.

– Строители, что ль? – озадачился Эдик.

– Гастарбайтеры… – буркнул Гефестай.

– Это невольники в розницу, – внес ясность Искандер. – Может, купим? У мушкетеров слуги были, а у нас пусть будут рабы!

– Пригодятся в хозяйстве! – согласился Эдик.

Лобанов промолчал, оглядывая людей на продажу. Кряжистый мужик с въевшейся в поры угольной пылью и красным лицом. То ли железо варит, то ли кузнечным делом промышляет. Ценный товар… Бледный подросток в тряпье, радость педераста… Парочка с сытыми мордами и угодливыми взглядами – истинные рабы, хамы и быдло. Отдельно ото всех сидели четверо в одинаковых штанах и рубахах до колен. Один чернявый и крепкий, виду мрачного, в карих глазах горит ожесточенность, волосы перехвачены кожаным ремешком с сердоликовыми бусами. Другой смуглый, костлявый и худой, с острыми плечами и блестящей лысой головой. Третий – белокурый, статный, голубоглазый, с недоброй усмешкой на разбитых губах. Четвертый – русый, широкоплечий, очень спокойный. Но и лысую голову, и кудри покрывали лавровые венки.

– А эти чего венчаны? – поинтересовался Лобанов.

– Это значит, – объяснил Искандер, – что они взяты в плен на поле боя с оружием в руках.

– Подходяще! – кивнул Лобанов. – Нам холопы ни к чему!

– Эти могут быть опасны, – предупредил Искандер.

– Это мы – опасны! – усмехнулся Сергей. – Ну что, парни? Отоваримся?

Гефестай кивнул, прогудев:

– Подмога, она нелишняя.

– Восемь рук – хорошо, – рассудил Эдик, – а шестнадцать лучше!

– Эй, любезный! – кликнул Искандер продавца, толстого киликийца с плеткой за поясом. – Почем эти четверо?

Киликиец подскочил мячиком и зажурчал:

– Пятьсот денариев за каждого, и то себе в убыток!

Лобанов посмотрел каждому рабу в глаза и отсчитал шестнадцать ауреев.

– Четыреста за всех! Искандер, потолкуй с торгашом, а я пока политинформацию проведу…

Искандер отвел киликийца в сторонку, и они принялись с азартом торговаться. Сергей поставил ногу на помост, оперся локтем об колено.

– Значит, так, – сказал он. – Мы пока что и сами несвободные, но это временно… Нам нужны слуги. Согласны вы?

– Ты спрашиваешь нас?! – комически изумился лысый.

– Я же вас покупаю, а не кого-нибудь! Учтите, мы все ребята бойкие, так что, если бежать надумаете, поосторожнее будьте. Не дай бог раните кого из нас! Догоним и распнем! Если просто так деру дадите, так и Орк с вами…

– Зачем ты это говоришь? – спросил белокурый.

– Затем, что работа у нас сложная, и нам нужны помощники, на которых можно положиться! Понятно? Вы можете стать для нас товарищами, а можете остаться рабами! Это уж вы сами решайте! Ну как?

– Лично я согласен, – сказал лысый.

– Послужим! – коротко отозвался белокурый.

– Все лучше, чем по рынкам таскаться, – пожал плечами чернявый.

– Я как все! – ухмыльнулся русый.

Лобанов кивнул и обернулся к Искандеру.

– Он согласен! – сказал Тиндарид, отдуваясь.

Киликиец, с видом обалдевшим и подрастерянным, протянул руку. Лобанов отсчитал шестнадцать звонких кружочков маслянистого золота.

Торгаш тут же передал ему веревку, связывавшую всех четверых в венках. Вытащив нож, Сергей разрезал путы.

– Так, – сказал он, – теперь пошли, коней прикупим…

Рабы, разминая запястья, потопали, недоуменно переглядываясь и пожимая плечами.

У барышника сторговали четырех молодых, норовистых жеребцов, наверняка пойманных на болотах Камарга. Туда, в устье Родана, сбредались лошади, потерявшие хозяина или потерявшиеся, сбредались еще со времен Ганнибала. Эти европейские мустанги особой статью не отличались, но были выносливы.

– Все на сегодня! – решил Лобанов, расплатившись за коней и седла. – Едем!

– Теперь нас полный контуберний! – ухмыльнулся Эдик.

Заночевать решили в лесу. Деревья по обе стороны от дороги были срублены на расстояние полета копья, а уже за этой обочиной вставали дебри, настоящая южная тайга. Сосны, буки, клены в два-три обхвата высились, уходя к небесам метров на сорок-пятьдесят. Все прогалы между деревьями-великанами были забаррикадированы порослью шиповника и подлеском. Восемь коней не шли, а продирались, протискивались, чуть ли не просачивались. И неожиданно вышли на полянку, этаким колодцем-атриумом открытую к закатному небу.

– То что надо! – определил Гефестай. – Так, тебя как звать?

Русый назвался Акуном сыном Олимара, из племени венедов.[126]

– Натягивай веревку, Акун, и вяжи к ней лошадей! А я их расседлаю пока…

Чернявый вызвался наломать дровишек. Его паспортные данные были просты: зовут Регебал Дадесид, то бишь из рода Дадеса, по национальности – дак.[127] Смотав с тела припрятанный гетский пояс с бляшками, изображавшими рыбу, собаку, солнце, луну, барана, ворона, змею и дерево, Регебал затянул его поверх рубахи.

А лысый оказался египтянином, звали его Уахенеб, и был он мореходом, чем-то сильно не угодившим топарху, властителю области.

– Бывает… – кивнул Эдик и обратился к белокурому: – А тебя как звать-величать, покупка?

Белокурый окрысился:

– Я не покупка! Мое имя – Кадмар сын Каста, и я избран вергобретом[128] на этот год!

– Да хоть винегретом! – повысил голос Эдик. – Чего орать-то? Я тоже продан и перепродан, и что? Как говорил мой дед Могамчери: «Не тот раб, кто в рабство попал, а тот, кто соглашается холопом быть!» Я вот не согласен! Ты тоже против? Отлично! Да только, если уж ты такой супер-пупер, чего ж тебя на продажу выставили? Так что молчи в тряпочку! Заплачено за тебя? Заплачено! Значит, ты – покупка! Не нравится? А ты докажи, что стоишь больше, чем четыре золотых! Уважение, знаешь ли, еще заслужить надо! А я пока что не вижу, за что мне тебя уважать!

– А мне не за что уважать тебя! – задиристо выпалил Кадмар.

– Узнаю галльских петухов! – ухмыльнулся Гефестам. – Прокукарекал!

– Не за что ему уважать… – проворчал Эдик, подсаживаясь к костру. – Вот как-то жил же я до сих пор без твоего уважения, и ничего!

– Не обижайся на него, – сказал Уахенеб, – Кадмар молод и горяч. Ему обидно было попасть в плен в первом же бою…

– Уахенеб! – прошипел Кадмар с угрозой.

– Хватит шипеть! – рявкнул Лобанов, доставая короб с едой. – Садись и ешь!

– Обойдусь! – буркнул Кадмар, гордо вздергивая подбородок.

– Кадмар, – мягко проговорил Лобанов, – или ты делаешь то, что я тебе велю, или… видишь во-он тот муравейник? Уложу тебя на него, голого, связанного, и чуток кровь пущу. Муравьишки будут лакомиться тобой до самого утра!

– Лучше не надо, – зевнул Гефестай. – Он же орать будет, выспаться не даст!

– Пожалуй… – согласился Лобанов. – Ладно, муравьиная пожива, садись ужинать!

Надутый Кадмар перечить не стал, сел к костру и получил целую миску оленины с бобами. Судорожно сглотнув, он принялся есть, торопливо и жадно, не дожидаясь деревянной ложки, хватая мясо пальцами. Долгие минуты только и слышно было, что чавканье под аккомпанемент трещащего костра. Изредка пофыркивали лошади. Первым насытился Эдик. Удобно отвалившись на снятое седло, он спросил Акуна:

– А ты сам из каких мест?

Венед, тщательно вылизав миску, сказал добродушно:

– Это далеко отсюда. Надо плыть за три моря, и последним будет Понт Эвксинский. А потом зайти следует в устье Борисфена и четыре недели плыть на веслах вверх по течению, на середине пути одолевая пороги. Вот тогда и приплывешь к моим родным местам… Там есть городок один, Самбатом зовется. Его сарматы поставили, чтобы с нами торговать. Они нам сыр, мясо, шкуры, мы им меха янтарь, железяки… Вот в том городе я и живу. Жил… Эх по дурости я здесь! Взбрело мне в голову самому с римлянами поторговать. Набил я за зиму соболей, два ха-ароших тючка получилось, и добрался до вала Траянова. Там и продал весь товар…

– Так ты охотник? – перебил Акуна Эдик.

– Зимой, – усмехнулся венед. – Весной я – пахарь, под осень – жнец…

– Ну, продал ты меха, а дальше?

– Дальше? А что дальше… Дальше как раз даки войной пошли на римлян, Траяновы легионы бить. И закрутила меня та война, выкрутила и вот, аж досюда добросила…

– Мы с Акуном вместе были, – продолжил Регебал. – Десять лет уже… По горам прятались, в холода через Данубий по льду ходили, римлян резать. Вызнали прошлой осенью, что новый император на наши земли пожаловал, и решили в гости сходить, ножичками побаловаться… Великий Замолксис![129]Десять зим нам везло, а вот на одиннадцатую судьба отвернулась от нас…

– А ты, Уахенеб? – поинтересовался Лобанов.

Египтянин аккуратно вытер пальцы холстиной и заговорил негромко:

– Два года я был мастером паруса,[130] водил корабли из Александрии в страну арабов за миро и ладаном, ходил и в Индию… А той весной мне посулили большие деньги, и подрядился я возить оружие парфянам, добирался по Евфрату до самого Ктесифона. Там-то меня и прижали легионеры. Продали по дешевке иудею-работорговцу, тот перепродал меня в Сиракузах Трифону, а Трифон довез до Толозы…

Воцарилось молчание.

– А я восстание поднял… – негромко промолвил Кадмар и глянул исподлобья: все ли серьезны? Но никому смешно не стало.

– Против Рима? – поднял бровь Лобанов.

Кадмар кивнул.

– Грабят народ, – сказал он, – душат налогами… Я и побил квестора в Лугдуне, расписки долговые спалил, а деньги раздал тем, кому детей кормить не на что было. Зиму по лесу пробегал, а в апреле меня поймали…

– Да-а… – протянул Эдик и оживился: – Слушайте теперь, что я вам расскажу!

Лобанов вздохнул и поднялся.

– Ты куда? – подхватился Эдик.

– Коней гляну… Да ты ври, не стесняйся!

– Ха! Чего б я врал?! – возмущенно фыркнул Эдуардус.

И стал рассказывать о подвигах Сергия Роксолана на арене Колизея. Лобанов прошелся, похлопывая коней по теплым мордам, проверил узлы. Травы животинам хватало, а в бочажке отражала первые звезды чистая дождевая вода.

– …И тут они выпускают тигра! – с воодушевлением повествовал Эдик. – Громадного! Клыки – во! Когти – во!

Судя по уханью рабов, рассказ Чанбы имел успех.

– Закругляйся! – сказал Лобанов. – Спать пора! Завтра рано подниму, а тебя первого!

– А чего сразу я?! – возмутился Эдик, но не очень сильно и не слишком серьезно.

– Ладно, тогда ты дежуришь первым! Вторым будишь Гефестая, третьим дежурит Искандер! Меня растолкаете на рассвете! Отбой!

Лобанов завернулся в одеяло, меч положил справа, арбалет слева. Закрыл глаза – и провалился в черную дыру сна.

Проснулся он на рассвете. Было нехолодно, но воздух бодрил. Деревья вокруг поляны стояли черные и неподвижные, а небо пламенело всеми переливами розового.

Сергей протер глаза. Наконец-то он выспался! Проведя ладонями по траве, он умылся росой и проснулся окончательно. Друзья его спали, изображая коконы чудовищных бабочек. Лобанов пересчитал их. Шесть. Никто, значит, не смылся. Ну-ну… А где седьмой? Костер давно потух, а дежуривший Искандер бессовестно дрых. «Разбужу пинками, – коварно подумал Лобанов, – и спрошу, по-отечески эдак: «Дисциплинку нарушаем?..»

Он посмотрел на коней… Коней не было.

– Подъем! – заорал Лобанов, вскакивая. – Тревога!

Лагерь зашевелился, забарахтался. Подбежав к Искандеру, Сергей понял, что с дисциплинарными взысканиями придется повременить. Искандер лежал бледный и еле дышал. Лобанов стряс ему на лицо росы, похлопал по щекам.

– А где кони?! – возопил Эдик.

Искандер застонал и открыл глаза. И тут же сморщился, зашипел, заведя руку за голову. Поднес ладонь к глазам. Рука была в крови.

– Ударили по голове, – поставил диагноз Уахенеб. – Ну-ка…

С помощью воды, лечебной травки, сорванной Кадмаром, и относительно чистой холстины Искандера привели в божеский вид.

– Не помню ни черта! – выговорил Тиндарид. – Сидел, зевал… Кони зафыркали, помню, словно почуяли кого… Я подбросил веток, чтоб светлее стало, тут-то меня и скопытили…

– Эгей! – крикнул Гефестай. – Смотрите! Мы думали, тут чаща, а тут хоть слона води!