Как Китай стал капиталистическим Коуз Рональд

4

Несмотря на несколько обнадеживающих признаков того, что реформы в 1990 году оказались успешными, в стране действовал режим строгой экономии, а политическая атмосфера не благоприятствовала рыночным преобразованиям. На протяжении всей эпохи экономических реформ в Китае аргументы в ходе политических дискуссий звучали с обеих сторон крайне редко: чаще всего отчетливо был слышан только один голос. Преобладающие политические силы заглушали мнение оппозиции, считая его ошибочным или несущественным. Как показала история, оппозиция просто ждала подходящего момента. После того как противники рыночной реформы подвергали ее критике на протяжении всего 1991 года, пришла пора взять слово другой стороне. 15 февраля 1991 года шанхайская газета Liberation Daily («Цзефан Жибао»] напечатала анонимную редакционную статью «Вперед к реформам и открытости». 8а ней последовали еще три передовицы: 2 марта– «Реформы и открытость нуждаются в новом мышлении»; 22 марта– «Стать сильнее благодаря открытости»; 12 апреля– «Реформы и открытость нуждаются в способных и принципиальных кадрах». Все эти публикации говорили об одном: пора заново запускать рыночные реформы (Tang Jisheng 1998: 509–510).

В то время мало кто знал, что эти статьи были основаны на выступлениях Дэн Сяопина в Шанхае, куда он приехал отпраздновать китайский Новый год. Поэтому другие газеты и журналы – в основном столичные – немедленно выступили с осуждением взглядов, изложенных в четырех публикациях, с подробным разбором каждого пункта. 20 апреля Current Thought [ «Данцянь Сысян»] – ежемесячный журнал с редакцией в Пекине – дал гневную отповедь инакомыслящим в статье «Может ли политика реформ и открытости пренебречь противостоянием между социализмом и капитализмом?» (Peng Shen, Ohen Li 2008: 375). Автор статьи с жаром критиковал популярные в недавнем прошлом идеи, высказанные Дэн Сяопином: для китайской экономической реформы неважно, какие меры применять – капиталистические или социалистические, – лишь бы они были на благо экономике. «Нежелание принимать во внимание различие между капитализмом и социализмом с неизбежностью направит реформы по ложной капиталистической дороге и разрушит социализм», – утверждал автор статьи (Ibid..).

Это был редкий для Китая случай, когда в политических спорах звучали обе конкурирующие точки зрения, а не один доминирующий голос, монополизировавший право на высказывание. Подобная ситуация наблюдалась разве что в 1978 году, во время дискуссии о критериях истины. В 1991 году в первом выпуске журнала Social Sciences of China была опубликована статья Сюэ Муцяо под названием «О некоторых теоретических вопросах социалистической экономики» (см.: Xue Muqiao 1996: 356), в которой Сюэ критиковал укоренившееся ошибочное представление о социализме как о централизованном планировании, на которое не воздействует фактор рыночных сил. Китайская экономическая система, утверждал Сюэ, – это плановая рыночная экономика, основанная на общественной собственности на средства производства, в то время как при планировании следует исходить из рыночных принципов и законов экономики. Область планирования должна быть ограничена макрорегулированием экономики, включая совокупный спрос и совокупное предложение, а также пропорциональным развитием различных секторов национальной экономики. Сюэ решительно подчеркнул, что производство и распределение всех товаров и услуг должно быть отдано на откуп рынку.

Но вопрос о том, чья сторона возьмет верх, даже не стоял (особенно в Пекине). 2 сентября газета «Жэньминь Жибао» опубликовала редакционную статью под названием «Три вопроса о текущей реформе»[163]. В ней говорилось, что «реформы и открытость внешнему миру должны сохранять правильную ориентацию». Как пояснял автор статьи,

при проведении реформы мы должны придерживаться четырех главных принципов, а не практиковать буржуазную либерилизацию. Если мы проведем приватизацию и перейдем на западную многопартийную политическую систему, отказавшись в сфере идеологии от плюралистического следования идеям Маркса-Ленина-Мао Цзэдуна, наша партия и наша страна погрузятся в хаос и все успехи, достигнутые партией и народом за последние 70 лет, будут сведены на нет. Речь идет о жизни и смерти социализма, и мы должны твердо придерживаться четко обозначенной позиции, не допускам путаницы, или колебаний[164].

Автор другой редакционной статьи («Как распознать противоречия социалистического общества»), опубликованной в «Жэньминь Жибао» 3 октября, высказался еще более радикально. Он утверждал, что классовая борьба в Китае – соперничество между социализмом и капитализмом – никогда еще не была настолько ожесточенной[165].

5

Китай столкнулся с реальным риском вновь оказаться в ловушке идеологии. Никогда еще экономическим реформам не грозило столь мрачное будущее. Именно в этот момент Дэн Сяопин, 88-летний политик, не занимавший официального поста ни в партии, ни в армии, ни в правительстве, решил вмешаться в ход событий. К тому времени Дэн потерял двух своих верных протеже – Ху Яобана (в 1987 году) и Чжао Цзыяна (в 1989-м), которые с самого начала работали над тем, чтобы реализовать программу реформ, не оспаривая напрямую социалистическую идеологию. Дэн Сяопин больше не мог дать указание, просто позвонив генеральному секретарю ЦК КПК или премьеру Госсовета[166]. Не имея формальных оснований влиять на политику Пекина, Дэн вынужден был пойти окольными путями. 17 января 1992 года в сопровождении семьи и сотрудников Дэн Сяопин отправился поездом из Пекина на юг – в регион, который добился наибольших успехов в проведении рыночных реформ и активнее других сопротивлялся правительственной программе строгой ЭКОНОМИИ[167].

На следующий день состав прибыл на первую станцию – в город Учан в провинции Хубэй. Во время 20-минутной стоянки поезда, необходимой для того, чтобы набрать воды и загрузить другие припасы, Дэн Сяопин успел встретиться на перроне с секретарем парткома и губернатором провинции Хубэй и рассказать им о том, что его беспокоило.

Одной из наших проблем сегодня является формализм. Каждый раз, когда, включаешь телевизор, видишь какое-нибудь заседание. Мы, проводим, бесчисленные заседания, произносим бесконечные речи и пишем длинные статьи, переливая из пустого в порожнее. Конечно, некоторые слова достойны того, чтобы их повторить, но нам следует стремиться к краткости. Формализм – это тот оме бюрократизм. Нам надо тратить больше времени на практические вещи. Это означает: меньше слов, больше дела. Председатель Мао не любил длинных заседаний, писал кратко и емко, говорил по существу. Когда, он просил, меня набросать рабочий доклад для премьера Чжоу Эньлая, который должен был выступать на IV Всекитайском собрании народных представителей, он велел использовать не более 5 тысяч иероглифов. Я уложился в 5 тысяч иероглифов, этого было достаточно. Предлагаю вам подумать над решением этой проблемы[168].

Перед тем как вернуться в вагон, Дэн Сяопин дал последний совет собеседникам, напряженно пытавшимся осмыслить услышанное: «Больше работы, меньше пустых разговоров»[169]. В четыре часа пополудни поезд сделал еще одну остановку в городе Чанша, столице провинции Хунань, и там Дэн Сяопин встретился с секретарем провинциального парткома. Воодушевленный сообщением своего визави об экономическом росте в Хунани, Дэн велел ему «смелее проводить реформу, чтобы ускорить рост экономики»[170].

19 января Дэн Сяопин прибыл в Шэньчжэнь[171]. Со времени его последнего визита в 1984 году прошло восемь лет. Дэн хотел посмотреть, насколько успешен его смелый эксперимент, но особенно его интересовало, поддался ли Шэньчжэнь влиянию капитализма, как утверждали его критики.

В течение нескольких дней Дэн Сяопин разъезжал по городу, посещал заводы, а также встречался с властями провинции Гуандун и муниципальными руководителями Шэньчжэня. За восемь лет город преобразился до неузнаваемости: повсюду выросли небоскребы, на улицах было оживленное движение, активно работала фондовая биржа. Дэн остался доволен тем, что увидел. 22 января, выступая перед муниципальными чиновниками, он призвал их оставаться открытыми ко всему новому и продолжать двигаться вперед:

Мы должны еще более бесстрашно проводить реформы и политику открытых дверей и не бояться испытывать новое. Нельзя уподобляться женщинам с забинтованными ногами. Убедившись, что настала пора действовать, следует смело экспериментировать и смело прокладывать новый путь. Это важный урок, который нам преподал Шэньчжэнь. Если нам чужд дух новаторства, если мы боимся рисковать, если нам не хватает энергии и мотивации, мы не сможем проложить новый путь, хороший путь, не сможем сделать ничего нового. Emo осмелится утверждать, что он уверен в успехе на все 100 % и что нет никаких рисков? Никто никогда не может быть с самого качала уверен на 100 %, что поступает правильно. Я никогда не был уверен на все 100 %. Каждый год руководство должно пересматривать, что было сделано, чтобы продолжить курс, если он себя оправдал, изменить его, если он оказался неверным, и решать проблемы по мере их появления[172].

Комментируя широко распространенное мнение, будто экономические реформы привнесли в экономику слишком много капитализма и что Китай отошел от социализма, Дэн Сяопин вновь высказал концепцию, которую давно вынашивал:

Соотношение планирования и рыночных сил не является главным отличием социализма, от, капитализма. Плановая экономика не равнозначна социализму, потому что планирование есть и при капитализме; рыночная, экономика еще не означает капитализм, потому что рынки есть и при социализме. Как планирование, так и рыночные силы являются средством контроля над экономической деятельностью. Суть социализма – это освобождение и развитие производительных сил, ликвидация эксплуатации и поляризации и полное достижение всеобщего благоденствия. Эту мысль следует донести до народа. Хороши или плохи ценные бумаги и фондовые рынки? Сопряжены ли они с рисками? Свойственны ли они исключительно капитализму? Может, ли социализм их использовать? Пусть каждый думает по-своему, но нам стоит попробовать эти вещи. Если спустя год-другой окажется, что эксперимент удался, мы сможем расширить сферу их применения. В противном случае мы сможем поставить точку и отказаться от них. Мы сможем отказаться от них сразу или постепенно, полностью или частично. Чего тут бояться? Пока мы придерживаемся этой позиции, все будет в порядке: мы не наделаем крупных ошибок. Короче говоря, если мы хотим, чтобы социализм доказал свое превосходство над капитализмом, надо без всякого стеснения использовать достижения всех культур и перенимать у других страм – в том, числе у развитых капиталистических – все передовые методы работы и управления, отражающие законы, которые регулируют современное общественное производство[173].

Разумеется, Дэн Сяопин был не первым, кто признал сходство между капитализмом и социализмом. «Рыночный социализм» – экономика, в которой фирмы полностью принадлежат государству, но продают свою продукцию потребителям в условиях конкурентного рынка, – уже давно обсуждался учеными и был опробован в Восточной Европе в 1950-х и 1960-х годах. В Китае Гу Чжунь, Сунь Ефан и ряд других экономистов говорили о том, что социализм должен соблюдать элементарные законы экономики, если хочет оставаться жизнеспособной экономической системой. Однако как политический лидер Дэн Сяопин вышел далеко за рамки привычной дискуссии о «рыночном социализме». Объясняя свое видение социализма, Дэн избегал «измов» и догм[174]. Социализм для него был скорее открытой системой, которая должна «использовать достижения всех культур и перенимать у других стран, в том числе у развитых капиталистических, все передовые методы». Социализм больше не отождествлялся с коллективной собственностью и централизованным планированием. Его «сутью» стало «полное достижение всеобщего благоденствия». В то время когда китайское руководство стремилось сохранить социализм и удержать капитализм на расстоянии, Дэн Сяопин просто отказался от бессмысленной и отвлекающей идеологической дискуссии и сосредоточился на практических моментах развития экономики.

Покинув Шэньчжэнь, Дэн Сяопин продолжил турне по южным провинциям Китая. 23 января он прибыл в город Чжухай – еще одну особую экономическую зону в провинции Гуандун, расположенную напротив Макао. Дэн провел в Чжухае неделю – посетил ряд высокотехнологичных фирм и встретился с местными чиновниками. Он продолжал убеждать местные власти в необходимости ускорить экономическое развитие:

Мне кажется, что на определенных этапах нам, как правило, следует воспользоваться возможностью ускорить развитие на, несколько лет, решая проблемы по мере их обнаружения и продолжая двигаться дальше. В общем и целом, когда у нас будет достаточно материальных благ, мы сможем захватить инициативу в решении противоречий и проблем. Такая большая развивающаяся страна, как Китай, не может все время одинаково стабильно и плавно наращивать темпы экономического роста. Следует уделять внимание устойчивому и пропорциональному развитию, но устойчивость и пропорциональность – это относительные понятия, а не абсолютные. Развитие является абсолютным принципом. Мы должны себе это уяснить. Если мы не сможем правильно это понять и верно проанализировать, мы будем перестраховываться, не решаясь освободить наши умы и действовать свободно. Следовательно, мы упустим представившиеся возможности. Лак лодка, плывущая против течения, мы должны продвигаться вперед, чтобы, нас не снесло вниз по течению[175].

Говоря о давнишнем противостоянии между левыми и правыми силами в Коммунистической партии, Дэн решительно предупредил об опасности левых, отказавшись от точки зрения, которой придерживалось большинство коммунистических лидеров с самого основания КПК:

В настоящее время на нас оказывают влияние как правый, так и левый уклон. Но именно левый имеет самые глубокие корни. Некоторые теоретики и политики пытаются запугать людей, навесив на них политические ярлыки. Это тактика не правых, а левых. Понятие «левый уклон» отсылает к значению (революция» и создает впечатление, что чем левее позиция человека, тем более он революционен. В истории компартии подобные тенденции привели к кamacmрофическим последствиям. Некоторые прекрасные вещи были уничтожены в одночасье. Правый уклон может погубить социализм, но то же может сделать и левый уклон. Китай должен опасаться правых сил, но в первую очередь – левых. Правые силы никуда не исчезли, как видно из волнений. Но и левые никуда не делись. Рассматривать реформу и политику открытости как способ проникновения капитализма, а также считать, что опасность мирной эволюции в сторону капитализма исходит от экономики, означает придерживаться левого курса. Если мы сохраним ясность ума, грубых ошибок удастся избежать, а возникающие проблемы – с легкостью решить[176].

30 января Дэн Сяопин уехал из Чжухая в Шанхай, который стал конечным пунктом его южного турне. Зона развития Пудун появилась менее чем за два года до визита Дэна. Шанхай, бывший экономическим и финансовым центром Китая до 1949 года, заметно отставал от Шэньчжэня, который до начала реформ представлял собой простую рыбачью деревню. Обращаясь к местным властям, Дэн признал свою ошибку:

Развивая экономику, мы, должны стремиться к тому, чтобы через каждые несколько лет выходить на более высокий уровень. Разумеется, это не означает, что я выступаю за нереальную скорость развития. Мы должны проделать огромную работу с упором на эффективность, с тем чтобы добиться устойчивого, скоординированного прогресса. Гуандун, например, должен за несколько шагов догнать «четырех азиатских тигров» в течения 20 лет. В относительно развитых районах, таких как провинция Цзямсу, рост должен идти быстрее, чем в среднем по стране. Шанхай является еще одним примером. В нем есть все необходимые условия для более быстрого роста. У него много явных преимуществ – квалифицированная рабочая сила, технологии и управление; он может оказывать влияние па, окрестные районы. Оглядываясь назад, я понимаю, что одной из самых больших моих ошибок было не включить Шанхай в число особых экономических зон, которые мы тогда создавали. Если бы Шанхай был включен, ситуация с реформами и политикой открытости в дельте реки Янцзы, в долине Янцзы и во всей стране была бы совсем иной[177].

Южное турне Дэн Сяопина совпало с достижением Китаем поворотного момента в ходе экономической реформы. Новое китайское руководство, образовавшееся после разгрома студенческого движения 1989 года, действовало осторожно и нерешительно; оно плыло по течению, будучи не в состоянии справиться с внутренней экономической и политической нестабильностью, утратив всякие ориентиры в результате распада социалистического лагеря.

Яростная критика, обрушившаяся со стороны Пекина на редакционные статьи в «Цзефан Жибао», вызвала у Дэн Сяопина глубокую тревогу. Именно тогда Дэн взял на себя ответственность за то, чтобы раздуть затухавший огонь рыночных реформ. В сущности, главная идея южного турне заключалась в поддержке дальнейших реформ ради спасения «второй революции». Тянь Цзиюнь, вице-премьер Госсовета КНР в 1983–1993 годах, написал в 2004-м, что «Дэн Сяопин в течение трех лет [1988–1991] беспристрастно наблюдал за происходящим. Но он не смог промолчать, когда увидел, что политика реформ и открытости, за которую он выступал, находится под угрозой срыва. Он преисполнился решимости посетить южные провинции и выступил там с речами, глубоко потрясшими Китай и весь мир» (Tian Jiyun 2004)[178].

Южное турне Дэн Сяопина в то время держали в секрете. Китайские СМИ ни словом о нем не обмолвились. 26 марта, когда с момента возвращения Дэна в Пекин минуло больше месяца, газета Shenzhen Special Zone Daily [ «Шэньчжэнь Тэцюбао»] опубликовала большую статью о его поездке по южным провинциям. 30 марта информационное агентство «Синьхуа» включило в свои материалы всю статью целиком. На следующий день ее перепечатали многие общенациональные и местные газеты, а вечером того же дня Центральное телевидение Китая зачитало в эфире. Южное турне Дэн Сяопина и его многочисленные выступления оказались в центре внимания всей страны. В то время как многие политики по-прежнему жестко критиковали рыночную реформу, Дэн Сяопин недвусмысленно поддерживал рынок и открыто призывал к дальнейшим преобразованиям; это заставило Пекин действовать. Но поскольку Дэн на тот момент не занимал никаких официальных постов, его выступления не могли повлиять на государственную политику без предварительного одобрения Пекина[179]. После публикации речей Дэн Сяопина сопротивление реформам ослабло, но окончательно не прекратилось. 14 апреля в «Жэньминь Жибао» появилась большая воинственная статья «Твердо, точно и всесторонне проводить генеральную линию партии»[180]. Публикация настоятельно призывала Китай сохранять «бдительность перед лицом буржуазной либерализации», чтобы избежать участия Восточной Европы и Советского Союза. 25 апреля 1992 года вице-премьер Госсовета КНР Тянь Цзиюнь взял на себя инициативу утвердить и развить тезисы Дэн Сяопина, сформулированные во время южного турне (Ma Licheng 2008: 158–159). Во время встречи с коммунистами в Центральной партийной школе Тянь нанес удар как по левым, открыто выступавшим против рыночных реформ, так и по тем, кто «гнется, куда ветер подует». Они должны жить в «особой левой зоне» с чисто плановой экономикой, дефицитом и карточной системой, сказал Тянь. Его речь была снята на видеокамеру, и записи продавались на улицах Пекина.

Дэн явно не был Мао Цзэдуном; Китай в 1992 году был не тем, что в 1966-м. 20 мая, через три месяца после возвращения в Пекин, Дэн посетил корпорацию Capital Steel. Обращаясь к директорам корпорации и муниципальным властям, Дэн заметил, что «некоторые люди выступают против моих тезисов, некоторые занимают выжидательную позицию, а некоторые всем сердцем их поддерживают» (Ibid… 156).

Выступая в разных городах во время южного турне, Дэн Сяопин выражал озабоченность приостановкой экономической реформы и призывал решительнее отстаивать ее перезапуск. Но Китай столкнулся с другой, более серьезной проблемой: как примирить социализм с политикой экономических реформ и открытости? Кажущееся противоречие между верностью идеям социализма, с одной стороны, и рыночными реформами – с другой сбило с толку многих партийных лидеров и простых людей, особенно тех, кто продолжал придерживаться ортодоксального марксизма. Рыночная реформа поставила под сомнения политические воззрения коммунистов, с детства знавших одну только социалистическую доктрину, и привела их в крайнее замешательство. Если Дэн Сяопин хотел, чтобы реформы проводились «на трезвую голову», ему предстояло вступить в борьбу идей.

В Чжухае Дэн простым и ясным языком предупредил местных лидеров, что главной угрозой социализму является не правый уклон, а левый. Это полностью расходилось со взглядами, столь дорогими китайскому руководству, привыкшему считать, что главный враг социализма – это капитализм (или право-уклонисты, согласно китайской политической терминологии). Как истинный коммунист, Дэн Сяопин никогда не отказывался от марксизма. Однако он придал новый смысл этому учению, чтобы не только согласовать марксизм с рыночными реформами, но и сделать его непременным эпистемологическим фактором преобразований.

Изучая марксизм-ленинизм, мы должны вникать в самую суть и узнавать, что нам действительно нужно знать. Увесистые тома нужны только небольшому числу специалистов; неужели массы могут их читать? Невозможно требовать, чтобы, такие произведения читали все без исключения, иначе это превратится в формализм. Зачатки марксизма я узнал из «Манифеста Коммунистической партии» и «Азбуки коммунизма». Недавно какие-то иностранцы сказали, что марксизм, непобедим. Это так, но не потому, что Маркс написал, множество толстых книг, а потому, что его учение верно. Суть марксизма в том, чтобы искать истину в фактах. Вот за что мы должны выступать, а не за поклонение книгам. Реформа и политика открытости успешны не потому, что мы полагались на книги, а потому, что мы опирались на практику и искали истину в фактах. Это крестьяне придумали систему подрядной ответственности крестьянских хозяйств, привязав вознаграждение к выработке. При проведении аграрной реформы многие хорошие идеи были заимствованы у простых людей. Мы доработали их и рекомендовали всей стране как руководство к действию. Практика – единственный критерий истины. Я не так много книг прочел, но в одно твердо верю: в принцип председателя Мао – искать правду в фактах. Из этого принципа мы исходили, когда воевали, и будем на него опираться в строительстве и преобразованиях. Мы выступали за марксизм всю нашу жизнь. На, самом деле марксизм, – не заумное учение. Он очень прост, это очень простая истина[181].

В этой речи содержится скрытая аллюзия на высказывание Чэнь Юня, который также придерживался прагматической позиции: «Не полагайтесь на начальство, не полагайтесь на книги, исходите из фактов». Чэнь пользовался громадным авторитетом у коммунистов как стойкий защитник социализма, и Дэн Сяопин решил восстановить с ним политическую коалицию, чтобы провести реформы. Хотя Маркс часто писал о роли практики и вместе со своими учениками предпочитал идеализму материализм, ни один марксист до тех пор не придавал столь большое значение фактам. Правда, в 1937 году Мао Цзэдун написал работу под названием «О практике», которая оказала огромное влияние на китайских коммунистов и печаталась большими тиражами и которую Дэн Сяопин, по всей видимости, тщательно изучил. В заключение Мао Цзэдун писал:

Нужно познавать истину через практику и проверять наши знания путем, практики, только так можно достичь истины. Нужно начинать с чувственного восприятия и активно перерабатывать его в рациональное, понятийное знание, а затем, отталкиваясь от понятийного знания, революционизировать субъективную и объективную действительность. Итак, практика, теория, снова практика и снова теория. Этот процесс развивается циклически, бесконечно, и на каждом цикле мы поднимаемся на очередную ступеньку познания. В этом суть материалистической теории познания, требующей единства теории и практики (Мао Zedong 1967-19771: 380).

Но понимание практики у Мао Цзэдуна было сильно искажено его классовым анализом. Мао догматически верил, что в плане практики и знаний политически прогрессивный класс – пролетариат – превосходил буржуазию. Философия классовой борьбы проникла в кровь и плоть компартии и позволила ей провозгласить себя авангардом в революционной войне китайского народа за национальную независимость. Самовосхваляющая риторика привела бы компартию к изоляции и саморазрушению, не будь она уравновешена на практике постоянными усилиями Мао по созданию «единого фронта», которые он предпринимал до прихода коммунистов к власти в 1949 году. Однако, став единоличным лидером, Мао больше не нуждался в едином фронте, и опасную идеологию классовой борьбы быстро привили всему обществу без исключения. Партия санкционировала террор и насилие против всех, в ком видела классового врага. Самую нелепую форму маоистское понимание классовой борьбы и практики приобрело в годы «культурной революции», когда знания, которыми обладал буржуазный класс, осуждались как бесполезные и опасные. Считалось, что лучше быть невежественным пролетарием, чем образованным мелким буржуа. В результате отказа от классовой борьбы и выдвижения практики в качестве единственного критерия истины китайские экономические реформы обрели прочную эпистемологическую основу.

Вновь обратившись к прагматизму, Дэн Сяопин попытался дать свою интерпретацию марксизма, которая снизила бы значимость классовой борьбы, не противореча учению Мао Цзэдуна. Дэн проявил крайнюю щедрость, утверждая, что Мао (или марксисты) первыми провозгласили принцип «искать истину в фактах». Мао популяризировал этот принцип, объявив его девизом Антияпонского военно-политического университета в 1937 году, а спустя 10 лет – девизом Центральной партийной школы. Но Мао заимствовал высказывание, когда учился в Академии Юэлу в городе Чанша в 1916–1919 годах: это был девиз учебного заведения. Правда, точно такой же девиз избрал Вэйянский университет, позже переименованный в Тяньцзиньский. На самом деле принцип «искать истину в фактах» коренился в китайской истории. Впервые он был сформулирован в писаниях Бань Гу – известного историка эпохи Хань. Во времена Сунской династии глава неоконфуцианства, философ Чжу Си учил, что «исследование вещей – вернейший способ обрести знания», а «теоретические принципы лгут в практических делах».

Принцип «искать истину в фактах» служил неписаным законом; задолго до него конфуцианские философы сформулировали сходную по смыслу идею, приписываемую Мэн-Цзы: «Лучше не иметь книг, если мы принимаем на веру все, что в них написано». Эти установки способствовали тому, что китайский менталитет отличается сильной антидогматической направленностью. Чтобы принять решение в практических делах, надо в первую очередь тщательно изучить факты; и в самом деле это очень простая истина.

Переосмысление марксизма в соответствии с прагматическим духом конфуцианства помогло китайцам справиться с серьезными идеологическими затруднениями, мешавшими им с самого начала реформ: они долгое время не могли понять, как может социализм сочетаться с рыночной реформой. Объявив, что сущностью марксизма является поиск истины в фактах, Дэн Сяопин упростил марксистскую теорию и превратил ее из «заумной» политической идеологии в «простую истину».

6

Частный сектор быстро и с энтузиазмом откликнулся на призыв Дэн Сяопина продолжить реформы. Едва исчезла идеологическая враждебность, которую частный сектор ощущал после введения в 1988 году программы жесткой экономии, он снова начал расти. К 1993 году количество частных фирм выросло до уровня 1988-го, достигнув 237 тысяч; к 1994 году их было уже 432 тысячи. Объем капитала, зарегистрированного частными фирмами, с 1992 по 1995 год увеличился почти в 20 раз (Ma Licheng 2005: 194). Возрождение частного сектора повысило его привлекательность: все большее число талантливых специалистов уходило из государственного сектора, чтобы устроиться на работу в частные компании. Отношение общества к частному сектору сильно изменилось. В 1980-х годах китайцы считали, что работать в частном секторе небезопасно, непрестижно и даже позорно. Даже Ху Яобану не удалось повлиять на общественное мнение и повысить социальный статус частного сектора, несмотря на кампанию 1983 года, в ходе которой он назвал частное предпринимательство «великолепным проектом». После южного турне Дэна Сяопина китайцы стали «голосовать ногами», уходя из государственного сектора в частный. Самым заметным следствием поездки Дэна стал феномен «сяхай»: правительственные чиновники, руководители и сотрудники госпредприятий, университетские профессора и ученые из научно-исследовательских институтов отказались от «железной чашки риса» и покинули работу, чтобы основать собственные компании. По данным министерства трудовых ресурсов, в 1992 году государственную службу оставили 120 тысяч человек, решивших создать собственный бизнес. Кроме того, более 10 миллионов государственных служащих взяли неоплачиваемый отпуск, чтобы заняться частным предпринимательством (Ibid., 201). За ними последовали миллионы преподавателей вузов, инженеров и выпускников китайских университетов. Даже «Жэньминь Жибао» в тот год опубликовала статью под названием «Хочешь разбогатеть – займись бизнесом» (Ibid… 199).

Когда южное турне Дэн Сяопина получило широкую известность и повсюду в Китае читали тексты его выступлений, идеологическое сопротивление реформам ослабло и политическая атмосфера снова изменилась. 1992 год был объявлен «годом реформ и открытости» (Peng Shen, Chen Li 2008: 400–403). 20 марта премьер Госсовета Ли Пэн объявил, что политика строгой экономии достигла поставленных целей и стадия корректировки экономического курса завершилась. Это означало возобновление преобразований. Маятник реформ, задержанный на три года, качнулся еще выше, как только его отпустили.

12 октября 1992 года открылся XIV Всекитайский съезд Коммунистической партии Китая, подготовка к которому заняла почти 12 месяцев. Делегаты съезда единодушно поддержали идеи Дэн Сяопина о дальнейшем реформировании экономики. Цзян Цзэминь, обращаясь к съезду, призвал «ускорить процесс реформ, расширения внешних связей и модернизации, добиться более значительных побед в строительстве социализма с китайской спецификой»[182]. Самое главное, съезд впервые официально провозгласил создание рыночной экономики целью реформы экономической системы Китая. После шквала антирыночной риторики и политики, пронесшегося по всей стране в предшествующие годы, одобрение Цзян Цзэминем рыночной экономики подтвердило приверженность Китая рыночной реформе. По сравнению с решением Третьего пленума ЦК КПК 12-го созыва (1984), согласно которому экономическая реформа могла включать элементы рыночной экономики, в докладе Цзяна рынку была отведена гораздо большая роль. Однако Цзян Цзэминь не до конца принял прагматические идеи Дэн Сяопина. В своей речи Цзян определил «рыночную экономику» как «социалистическую»; напряженные отношения между социализмом и рынком сохранялись и в последующие годы порой давали о себе знать. И все же спустя 16 лет после смерти Мао (1976) и через 36 лет после завершения социалистической трансформации (1956) Китай наконец признал (или заново признал) рыночную экономику.

Наиболее серьезным недостатком китайских экономических преобразований в 1980-х годах было отсутствие реформы цен, что привело к беспорядочному ценообразованию, нерациональному распределению ресурсов и хаосу в экономике. Хотя китайское правительство осознавало необходимость срочного проведения реформы ценообразования, оно упустило удобный момент в начале 1980-х годов и выбрало компромисс – систему двойных цен. Когда в 1988-м правительство наконец попыталось протолкнуть реформу ценообразования, оно не смогло этого сделать – главным образом вследствие неблагоприятных макроэкономических условий. Неудивительно, что развивающаяся рыночная экономика Китая больше всего нуждалась в реформировании искаженной системы цен.

В 1992 году китайское правительство приняло ряд решений, которые в конечном итоге упразднили контроль над ценами. Составлявшийся центральным правительством список цен на сырье, средства производства и транспортные услуги сократился с 737 до 89 наименований – в 2001 году его урежут до 13 пунктов (Peng Shen, Chen Li 2008: 409). Либерализация цен на рынке зерна во всем Китае произошла в конце 1992 года. Национальная комиссия по планированию вдвое сократила обязательный производственный план на 1993 год, оставив простор для деятельности рыночных сил. Начиная с конца 1992 года Китай также значительно снизил импортные тарифы более чем на 3 тысячи товаров. Процесс либерализации цен продолжился и в последующие годы. В 1993-м правительство отменило систему двойных цен на сталь и производственное оборудование, а в 1994-м – на уголь и нефть. К 1996 году ушли в прошлое двойные цены на промышленные ресурсы (Ibid.). Доля производственных товаров в сделках по рыночным ценам неуклонно возрастала почти с нуля в 1978 году до 13 % в 1985-м, 46 % в 1991-м и 78 % в 1995 году.

Наличие сильного частного сектора, который более 10 лет трудился над созданием работоспособной системы ценообразования, во многом помогло правительству отказаться от регулирования цен. В этой связи использование системы двойных цен имело важное преимущество; до либерализации цен как частные, так и государственные предприятия уже успели в той или иной степени выйти на рынок и испытать воздействие рыночных сил. Позволив экономическим субъектам познакомиться с рынком, практика двойного ценообразования облегчила, особенно государственным предприятиям, процессы обучения и адаптации к новым условиям. Недостатком системы двойных цен был затянувшийся период хаотического ценообразования для всех экономических акторов, который не только привел к серьезным макроэкономическим искажениям, но и мешал фирмам реагировать на ценовые сигналы. Кроме того, ценовая дискриминация по отношению к негосударственным предприятиям обусловила нерациональное распределение ресурсов. Трудно представить, что было бы с реформой ценообразования без переходного периода с системой двойных цен; оценить чистый рост благосостояния, вызванный существованием двойных цен, вообще не представляется возможным. Однако после нескольких лет двойного ценообразования реформа цен в 1992 году прошла гораздо спокойнее, чем ожидало китайское правительство, и практически не произвела негативных эффектов в обществе.

Реформа ценообразования 1992-го была, безусловно, самым важным шагом в развитии рыночной системы. Теперь ценовой сигнал мог функционировать как в любой рыночной экономике, информируя предприятия о том, что им производить для удовлетворения потребительского спроса и как направить ресурсы туда, где они могут быть использованы с наибольшей прибылью. За несколькими исключениями все фирмы – и государственные, и частные – начали платить одинаковые цены за сырье. Черный рынок сырья, который процветал в рамках системы двойных цен, быстро сократился. Отныне частные предприятия получили доступ ко всем видам сырья и промежуточных товаров (за исключением банковских кредитов).

Но либерализация цен не означала автоматического появления работоспособной системы ценообразования на всех рынках. Дерегулирование цен помогло устранить искажения, которые препятствовали ценообразованию; благодаря этому стало возможным рождение рыночной системы цен. Но дальнейшее развитие этой системы зависело от множества факторов. В общем и целом рынок быстро определил цены на все товары, которые раньше имели двойную цену. Когда учебник по экономике рисует кривую предложения, пересекающую кривую спроса, рыночная цена волшебным образом определяется в точке пересечения. Но эти две кривые («ножницы» по Альфреду Маршаллу) не существуют в рыночной экономике в готовом виде (и этим они отличаются, например, от фирм, возникающих сразу же в момент основания). Кривые спроса и предложения – это теоретические понятия; реальными движущими силами, стоящими за ними, являются потребители и бизнес-организации. Таким образом, традиционный акцент на спросе и предложении как движущих рыночных силах может ввести в заблуждение, если буквально понимать написанное в учебниках по экономике. Скорее, спрос и предложение возникают в результате непрерывного процесса предложения цены и торга между покупателями и продавцами, отслеживающими возможности на рынке. Вскоре после либерализации цен возникли рыночные цены на товары и производственные ресурсы, которые уже покупались и продавались; покупатели и продавцы имели некоторый опыт торговли и переговоров друг с другом в рамках системы двойных цен. Но с основными активами, рынка которых при социализме просто не существовало, все обстояло иначе. Например, как следовало оценивать обанкротившееся государственное предприятие? Покупателям и продавцам предстояло учиться, подвергая себя риску, чтобы выработать рыночные цены на товары и производственные ресурсы, которые до тех пор не подвергались рыночной оценке.

7

Свободное ценообразование помогло устранить многие ценовые искажения, а также барьеры между фирмами, совершающими рыночные сделки, однако в китайской экономике оставались еще барьеры – между государством и компаниями. Широкое использование договоров подряда на оказание управленческих услуг, заключавшихся с руководителями государственных предприятий, представляло собой серьезное препятствие для становления рынка в 1980-х годах.

Введение системы ответственности руководителей в ходе реформы госпредприятий придало официальный статус произошедшей ранее «передаче прав и прибыли»; целью преобразований было предоставление предприятиям большей самостоятельности. Внедрить систему ответственности, определенной в контрактах между руководителями госпредприятия и контрольными органами, оказалось несложно, поскольку идея оговоренной договором ответственности получила широкую известность после введения в китайской деревне системы закрепления производственных заданий за крестьянскими дворами. Именно поэтому система ответственности активно использовалась при реформе предприятий в 1980-х годах.

В то время как система ответственности в сельском хозяйстве освободила китайских крестьян, подобная система в промышленности не смогла избавить предприятия от бюрократической волокиты. О распространением системы подрядной ответственности каждое предприятие заключало индивидуальный договор с государством или его местным агентом путем переговоров. В результате каждое предприятие в конечном итоге наталкивалось на крайне своеобразный набор ограничений: ему диктовали, какие субсидированные производственные ресурсы следует получить и по какой цене, какие налоги заплатить и в каком объеме и т. д. (Tang Jisheng 1998: 356–361). Это было еще одним важным источником ценового искажения наряду с системой двойных цен. Ввиду их комбинированного воздействия в китайской экономике на протяжении 1980-х годов не было единой системы ценообразования для всех предприятий.

При системе подрядной ответственности руководителей госпредприятий все предприятия, включая частные, имели дело с разными ценами и налоговыми ставками. На самом деле до 1983 года государственные предприятия не платили налогов: весь прибыток шел в государственную казну и был главным источником ее пополнения. В 1983-м государственные предприятия начали платить налоги вместо того, чтобы отдавать всю свою прибыль. Порядок изъятия прибыли, существовавший с момента основания Китайской Народной Республики, был наконец отменен. Но оставалась еще одна нерешенная проблема. Сумма налогов была включена в договор об ответственности руководителей, и налоговые ставки варьировались от отрасли к отрасли, от предприятия к предприятию даже после налоговой реформы 1983 года (Xu Shanda 2008: 525–537)[183].

Кроме того, на протяжении 1980-х годов подрядная система также использовалась центральным правительством при сборе налогов с провинциальных властей. Впервые она была введена в 1980-м, чтобы предоставить больше самостоятельности органам местного самоуправления и поощрить их хозяйственную деятельность. Несмотря на неоднократные коррективы, внесенные в 1980-х годах, Китай не имел единой структуры налогообложения, и налоговые отношения между центральным правительством и провинциальными властями менялись от случая к случаю вплоть до налоговой реформы 1994 года. Одни провинции выплачивали Пекину определенную фиксированную сумму налога (или получали от него фиксированный объем субсидий); другие договаривались с правительством об определенной ставке налога, причем договор пересматривался каждые несколько лет. Неравенство в налогообложении различных провинций служило источником постоянного недовольства, особенно в провинциях, находившихся на одинаковом уровне экономического развития. Поскольку провинции с небольшим налоговым бременем оказывали наименьшее налоговое давление на фирмы в своей юрисдикции, налоговая система (или, скорее, ее отсутствие) внесла значительный вклад в хаотическую систему ценообразования в 1980-х годах[184].

Старая система налогообложения имела другой недостаток – по крайней мере так виделось Пекину. О тех пор как начались реформы, доходная часть государственного бюджета значительно сократилась. Что хуже, сократилась доля налоговых поступлений, получаемых центральным правительством в Пекине. Так, поступления в государственный бюджет в 1979 году составили 27 % ВВП; в 1986-м этот показатель снизился до 21 % ВВП, а к 1992-му – до 14,5 % ВВП. За тот же период времени доля центрального правительства сократилась с 46,8 % от общего объема налоговых сборов в 1979 году до 38,6 % в 1992-м, между тем как доля местных органов власти выросла (Tang Jisheng 1998: 426). В итоге китайское правительство вынуждено было решать проблему дефицита бюджета на протяжении почти всего периода реформ.

Чтобы решить обе проблемы – ценовых искажений и сокращения бюджетных поступлений, китайское правительство в 1993 году решило пересмотреть старую систему налогообложения на договорной основе и налоговый режим. Произошло это после завершения эксперимента в девяти провинциях и городах Китая в 1992 году. Чжу Жунцзи, заместитель премьера Госсовета КНР по экономике, отвечал за обеспечение роста поддержки со стороны Пекина и провинциальных властей, а также за переговоры по новой налогово-бюджетной системе. В первом полугодии 1993 года Чжу Жунцзи провел множество заседаний в Пекине, чтобы достичь консенсуса среди всех министров и правительственных чиновников, отвечавших за налогово-бюджетную политику (Peng Shen, Chen Li 2008: 441–445). С 9 сентября по 21 ноября Чжу посетил 17 провинций, чтобы заручиться поддержкой губернаторов. 25 декабря Государственный совет объявил о введении новой налоговой системы с 1 января 1994 года (Ibid., 445–450).

Комплексная налоговая реформа 1994 года представляет собой еще один важный шаг на пути к устранению ценовых искажений в китайской экономике (Wu Jinglian 2005: 269–274; 2010, гл. 7). Реформа включала в себя три основных компонента: упрощение системы налогообложения, налоговое администрирование и распределение налоговых поступлений. Наиболее заметным компонентом налоговой реформы 1994 года стала замена сложной многоуровневой системы налогов с оборота единым налогом на добавленную стоимость, составлявшим 17 % для всех производственных фирм (за редким исключением, когда ставка равнялась 13 %). В сфере услуг был введен налог на предпринимательскую деятельность в размере 3–5% от оборота – в зависимости от характера бизнеса. Новый налоговый кодекс упростил крайне сложную структуру налогообложения. Например, предыдущий налоговый режим предусматривал 21 ставку одного только налога на продукцию, начиная от 3 % и до 60 %, и четыре ставки налога на предпринимательскую деятельность в размере от 3 до 15 %. Новый налоговый кодекс также исключил налог, которым раньше облагались иностранные предприятия и который имел 40 ставок от 1,5 до 69 %. Благодаря упрощениям налоговая реформа 1994 года устранила серьезные ценовые искажения, образовавшиеся при старом налоговом режиме, и положила конец избыточным инвестициям в секторы с низкими налоговыми ставками и искусственно завышенной нормой прибыли.

Вторым компонентом налоговой реформы 1994-го стало создание национального налогового администрирования, которое значительно усилило способность государства собирать налоги. Налоговые поступления, собранные правительством в процентах от ВВП, увеличились с 10 % в 1995 году до 15 % в 2002-м и с тех пор оставались в пределах 15–20 %; около половины направлялось центральному правительству (Lou Jiwei 2008: 334).

Третий компонент нового налогового режима должен был покончить с системой распределения доходов между центральным правительством и провинциальными властями на основе заключенного в индивидуальном порядке договора и ввести новую единую схему распределения налоговых поступлений. В соответствии с новым налоговым режимом некоторые налоги вводились центральным правительством, включая акцизы, таможенные пошлины и подоходный налог с финансовых институтов. Другие вводились органами местного самоуправления, в том числе налог на городские земли, налог на прирост стоимости земли, налог на имущество и налог на прибыль предприятия без учета НДС. Некоторые налоговые поступления распределялись между центральным правительством и местными органами власти, включая налог на добавленную стоимость (75 % направлялось в Пекин, 25 % – местным властям).

Хотя все налоги без исключения вызывают ценовые искажения в экономике, новая налоговая схема оказалась критически важной для устранения уже существующих рыночных диспропорций. Наиболее кардинальными изменениями, вызванными новой налоговой системой, стало освобождение китайских фирм от прямого влияния налогово-бюджетной политики центрального правительства, позволившее отделить микроэкономическую среду функционирования фирмы от макроэкономической политики правительства. При старой налоговой системе налогово-бюджетная политика была важной составляющей тех ограничений, с которыми сталкивались все китайские фирмы, и определялась в каждом отдельном случае на договорной основе. Налоговая реформа 1994 года способствовала созданию конкурентоспособной микроэкономической среды для всех китайских фирм. Результат был достигнут в два этапа.

Во-первых, напомним, что при старой схеме распределения доходов все налоги собирались сначала провинциальными властями, которые затем передавали Пекину определенный процент или фиксированную сумму в соответствии с условиями договора, заключенного на индивидуальной основе. Поскольку новый налоговый режим был единообразно введен во всем Китае, он покончил с фаворитизмом и поставил все провинции (а также предприятия в их юрисдикции) в равные условия. Во-вторых, из-за отмены налога на продукцию местным органам власти стало невыгодно проводить политику протекционизма[185]. Налог на продукцию, который предприятия платили в местные бюджеты на основе объема продаж независимо от их прибыльности, был введен в ходе налоговой реформы 1983–1984 годов. О тех пор он стал главным источником доходов для местных органов власти. До новой налоговой реформы местные органы власти были заинтересованы в том, чтобы защищать свои предприятия от внешней конкуренции, что способствовало фрагментации национальной экономики. Пока предприятия работали, они должны были платить налог на продукцию местным органам власти, даже если не получали никакой прибыли. После проведения новой налоговой реформы налог на добавленную стоимость стал основным источником дохода местных властей, и предприятия должны были добиться рентабельности, чтобы выплатить НДС. В результате налоговая реформа 1994 года помогла устранить рыночные диспропорции. Это имело далекоидущие последствия: региональная экономическая динамика не зависела теперь от хаотически развивающихся вотчин, а определялась устойчивой и эффективной конкуренцией между регионами. Отныне местные органы власти соревновались друг с другом, чтобы привлечь инвестиции за счет улучшения инфраструктуры и бизнес-среды. Конкуренция между регионами обеспечивала замечательную экономическую динамику в Китае начиная с середины 1990-х годов. Как это произошло и какую роль в этом сыграли местные органы власти, мы рассмотрим ниже в этой главе.

8

После южного турне Дэн Сяопина и XIV Всекитайского съезда КПК реформа ценообразования 1992 года и налоговая реформа 1994 года помогли ослабить или устранить многие ценовые искажения и подготовили почву для возникновения единой системы цен и общенационального рынка. В то же время по всему Китаю прошла еще одна волна реформы предприятий. После того как в 1992 году рыночная экономика была объявлена конечной целью китайских экономических преобразований, перед сторонниками реформы государственных предприятий встала новая цель: превратить госпредприятия в самостоятельные, независимые, рыночно ориентированные экономические субъекты. Это перевело реформу госпредприятий на новый этап: она шагнула вперед, опираясь на основополагающие «передачу прав и прибыли» и систему подрядной ответственности руководителей. Построение современной системы предприятий, освобожденных от вмешательства государства и приученных рынком к дисциплине, стало целью следующей стадии реформы.

На первый взгляд вся эта идея противоречила здравому смыслу. Как может государственное предприятие быть свободным от государственного вмешательства? Реформа содержала внутреннее противоречие: государственное предприятие не может быть полностью свободным от государства. Как превратить государственные предприятия в самостоятельные, стремящиеся к получению прибыли коммерческие фирмы, если они по-прежнему принадлежат государству? Реалистичнее было бы направить усилия на то, чтобы снизить бюрократические барьеры и уменьшить волокиту, упростить отношения между правительством и государственными предприятиями, а также заставить последние работать в условиях рыночной конкуренции. Кроме того, необходимо было сократить количество государственных предприятий, так как большинство из них были неплатежеспособными и превратились в финансовую обузу для государства. Как мы увидим позже, как раз это и смогло сделать китайское правительство.

В некотором смысле государственные предприятия при социализме напоминают публичные компании в условиях капитализма. В обоих случаях речь идет об обезличенной собственности. Государственные предприятия принадлежат «всему народу», а публичные – акционерам. Правление отделено от собственности в обоих случаях. Защитники государственной собственности в Китае часто подчеркивали это сходство. Они игнорировали тот факт, что деятельность публичной компании зависит от целого комплекса правовых и экономических институтов, которые развивались на Западе на протяжении многих веков. Тем не менее в западном корпоративном мире часто случаются скандалы, когда руководители откровенно злоупотребляют полномочиями и не выполняют своих фидуциарных обязанностей, состоящих в заботе об интересах акционеров и лояльности по отношению к ним. Трудности, с которыми сталкиваются китайские государственные предприятия, отражают скорее неумение государства создать надлежащую нормативно-правовую базу, чем недостатки самих предприятий.

Признание рыночной экономики китайским правительством в 1992 году не означало прощания с идеями социализма, которые долгое время определяли образ мыслей многих китайских политиков, экономистов и простых граждан. В любом случае китайское правительство объявило о строительстве именно «социалистической рыночной экономики». Государственная собственность по-прежнему широко признавалась экономической основой политического господства партии. Упорное предпочтение государственной собственности стало причиной того, что рассчитывать на приватизацию при проведении реформы предприятий следовало в последнюю очередь. Кроме того, идеологическая предвзятость по отношению к приватизации подкреплялась глубоко укоренившимися культурными предрассудками. В сознании китайцев слово «общественный» («гун» по-китайски) тесно связано с гражданственностью и самопожертвованием ради общего блага. Л вот слово «частный» («сы») означает нечто морально низкое. На протяжении 1980-х и 1990-х годов слово «частный» было чуть ли не табуировано в общественном дискурсе. Китайские частные предприятия, например, назывались «народными предприятиями», в отличие от государственных предприятий. Политическая и культурная враждебность по отношению к приватизации оставалась сильна.

О другой стороны, к середине 1990-х годов, когда с начала реформы прошло более 10 лет, государственные предприятия все чаще оказывались финансово несостоятельными. Они стали тяжкой финансовой обузой для китайского правительства. По сообщениям, в 1988 году 10,9 % государственных предприятий были нерентабельными. Показатель вырос до 16 % в 1989 году, 27,6 % в 1990-м, превысил 30 % в 1993-м и достиг 40 % в 1995 году (Zhang Wenkui, Dongming Yuan 2008: 79; Peng Shen, Chen Li 2008: 515). Исследование деятельности государственных предприятий в 16 крупных городах, включая Шанхай, Тяньцзинь, Шэньян и Ухань, проведенное девятью министерствами и ведомствами в 1994 году, показало, что 52,2 % госпредприятий оказались нерентабельными (Zhang Wenkui, Dongming Yuan 2008: 81). В то же время доля госпредприятий в промышленном производстве сократилась с 77,6 % в 1978 году до 54,6 % в 1990-м и 34 % в 1995 году[186]. В 1980 году на компенсацию убытков государственных предприятий было потрачено 3,1 % налоговых поступлений в государственный бюджет, а в 1994 году – уже 9,3 %. Китайские экономисты и политики в равной степени должны были задаться вопросом, что пошло не так на предыдущем витке реформы предприятий. Что мешало государственным предприятиям расти вместе с частными фирмами и волостными и поселковыми предприятиями?

Наиболее ярким симптомом «нездоровья» государственных предприятий в начале реформы было отсутствие у них «витальности». Расширение самостоятельности и введение системы подрядной ответственности руководителей были задуманы ради стимуляции сотрудников и управляющих – для инъекции «витальности» в государственные предприятия. Предписания социализма не позволяли реформе затронуть структуру собственности. Государственные предприятия с юридической точки зрения принадлежали всему народу. Но экономические ресурсы в свободном доступе на самом деле не принадлежали никому – ситуация, которую китайские экономисты называют «отсутствие хозяина» в условиях госсобственности. В то время китайские экономисты черпали вдохновение из экономической теории прав собственности (из трудов Лрмена Ллчиана, Стивена Чунга, Гарольда Демсеца, Дугласа Норта, а также Гональда Коуза). Особенно актуальной китайские экономисты и представители экономического блока в правительстве нашли идею о том, что спецификация прав является необходимым условием рыночной экономики[187]. Если Китай шел к рыночной экономике, он должен был четко определить все имущественные права. Этот основополагающий принцип экономической теории прав собственности предлагал удобный способ «правильно получить права собственности», не меняя структуры собственности посредством приватизации.

В то время как китайское правительство избегало банкротить нерентабельные государственные предприятия, а экономисты обсуждали права собственности, Чжучэн, небольшой город уездного уровня в провинции Шаньдун, тихо приватизировал 272 из 288 государственных и коллективных предприятий в своей юрисдикции. Приватизация шла с конца 1992 года по середину 1994-го[188].

Чэнь Гуан, который в 1991 году был назначен мэром Чжучэна, а в 1993 году – партийным секретарем, осуществлял надзор за приватизацией, которая стала одним из важнейших эпизодов в истории реформы предприятий. Как мэр, Чэнь быстро выяснил, что большинство государственных предприятий были фактически нерентабельны и выживали только за счет государственных субсидий. Между тем местные власти уже не могли субсидировать убыточные государственные предприятия. Первое государственное предприятие было продано сотрудникам в декабре 1992 года. В соответствии с государственной политикой, которая запрещала прямую продажу государственных активов, муниципальные власти изначально предлагали сохранить за собой 51-процентную долю, а остальное продать руководителям и рабочим. Это предложение, однако, было отвергнуто сотрудниками предприятия, которые хотели получить контрольный пакет. В конце концов сотрудники выкупили все предприятие: девять директоров заплатили по 90 тысяч юаней каждый, менеджеры среднего звена (их было около 20) – по 20 тысяч юаней, а рабочие (порядка 250 человек) – по 6 тысяч юаней. Новое предприятие было зарегистрировано как «акционерное товарищество». Только после Третьего пленума 14-го созыва, состоявшегося в 1993 году, «акционерные товарищества» были признаны как инструмент реструктуризации госпредприятий. Следом за тем как большинство государственных предприятий были приватизированы или просто закрыты, Чэнь практически не встретил сопротивления, когда приказал закрыть пять правительственных организаций, формально отвечавших за управление госпредприятиями.

Приблизительно в это же время и по той же схеме шла реструктуризация государственных и коллективных предприятий в небольших и средних городах, включая Шундэ в провинции Гуандун, Хайчэн в провинции Ляонин, Ибин в провинции Оычуань, уезд Вин в провинции Хэйлунцзян, ІПуочжоу в провинции Шаньси, Дунбо в провинции Хэнань, Нинде в провинции Фуцзянь и Наньтун в провинции Цзянсу (Zhang Wenkui, Dongming Yuan 2008: 113). Однако ни одна из этих инициатив не получила широкого освещения в СМИ. До конца 1990-х годов тема Чэнь Гуана и Чжучэна оставалась главным предметом разногласий при обсуждении на национальном уровне реформы предприятий. В документе, опубликованном в Пекине в начале 1995 года, реформирование предприятий в Чжучэне было подвергнуто критике за «приватизацию» и «следование по капиталистическому пути» (Ma Licheng 2008: 175). В 2001 году автор статьи в пекинском журнале обвинял Чэня в «разрушении социализма» (Ibid.). В июле того же года опыт Чжучэна одобрили участники совещания по реформе предприятий, организованного секретарем парткома и губернатором провинции. В январе 1996-го делегация из 23 представителей девяти различных министерств по приказу премьера Госсовета Чжу Жунцзи провела в Чжучэне неделю (Ibid… 176). В своих докладах участники делегации одобрительно отзывались об опыте реструктуризации государственных предприятий в Чжучэне. В марте Чжу Жунцзи сам посетил этот город во главе делегации и побывал на многих реструктуризированных предприятиях. После визита премьер Госсовета указал на некоторые недостатки в реформе предприятий в Чжучэне, однако похвалил его, поставив в пример другим городам.

В начале 1990-х годов Шанхай разработал другой подход к реформированию крупных государственных предприятий. Шанхай уже давно был экономическим центром Китая, в том числе в социалистический период. Подъем особых экономических зон в Шэньчжэне и дельте реки Жемчужной в провинции Гуандун в 1980-х годах негативно сказался на экономическом статусе Шанхая. Тем не менее в Шанхае работали многие крупнейшие государственные предприятия. Кроме того, основание Пудуна в качестве новой ОЭЗ в 1990 году и быстрое экономическое развитие прибрежных провинций Чжэцзян и Цзянсу означали, что у Шанхая появилась новая миссия. Чтобы реформировать государственные предприятия, большинство из которых составляли гордость Китая во времена Мао, шанхайские чиновники посетили несколько стран Западной Европы с намерением изучить, как там управляют государственными активами[189]. После этого они разработали новый план для города.

Идея состояла в том, чтобы создать специальный орган – Комитет по управлению государственными активами, который взял бы на себя руководство всеми государственными предприятиями, бывшими ранее в ведении различных государственных организаций. Комитет создал ряд государственных компаний по управлению активами – каждая из них стала инвестором и владельцем многих государственных предприятий. Небольшое количество критически важных государственных предприятий принадлежали – поодиночке или сразу несколько – государственным компаниям по управлению активами. Для большего, но все еще ограниченного количества менее важных государственных предприятий была разработана следующая схема: государственные компании по управлению активами держат контрольный пакет, но не возражают против частных инвесторов. Все остальные госпредприятия (безусловно, самая большая группа) были превращены в общества с ограниченной ответственностью и акционерные общества. Как правило, они имели разнообразную структуру собственности: владельцами могли являться другие государственные предприятия, иностранные инвесторы, отечественные фирмы и частные лица. Многие малые и средние государственные предприятия были просто ликвидированы. В результате их число резко сократилось. Оставшиеся были освобождены от прямого государственного контроля и переданы нескольким государственным компаниям по управлению активами. В принципе государственные компании по управлению активами вели себя как частные инвесторы, в отношении которых действовали определенные политические ограничения. Кроме того, все такие компании были подотчетны непосредственно Комитету по управлению государственными активами, что позволило понизить бюрократические барьеры и покончить с волокитой, сильно мешавшей государственным предприятиям. Эксперименты, поставленные в Чжучэне и Шанхае, были описаны в документе «Решения по некоторым вопросам создания социалистической рыночной экономики», принятом на Третьем пленуме ЦК КПК 14-го созыва в ноябре 1993 года. Это означало, что опыт Чжучэна и Шанхая стал частью государственной программы реформирования государственных предприятий. Стратегия определялась фразой «Держать в руках большие предприятия, отпустить маленькие». До тех пор китайское правительство упорно возражало против приватизации, несмотря на быстрый рост частного сектора и неспособность предыдущих реформ вдохнуть новую жизнь в государственные предприятия.

9

Приватизацию сдерживали не только идеология, но и несколько чисто практических причин. Во-первых, главным сдерживающим фактором была угроза массовой безработицы и ее страшных социально-политических последствий. На протяжении 1980-х и в начале 1990-х годов в Китае не было функционирующего рынка труда, который смог обеспечить занятость или переподготовку работников, уволенных в результате приватизации госпредприятий. Как следствие, китайское правительство запретило государственным предприятиям увольнять кадры при реструктуризации. На конференции, состоявшейся в Пекине в 1994 году, вице-премьер Чжу Жунцзи предложил присутствовавшим в зале китайским и зарубежным экономистам (их было около 10 человек) разработать стратегию реформирования госпредприятий без массовых увольнений. Любой, кто предложит решение, вне всякого сомнения заслужит Нобелевскую премию, сказал Чжу[190]. Поставив перед собой цель во что бы то ни стало сохранить социальную стабильность, Китай, принявший свой первый закон о банкротстве в конце 1986 года, в течение следующих пяти лет допустил банкротство всего 27 предприятий (Peng Shen, Chen Li 2008: 460). Неудивительно, что малые и средние государственные предприятия чаще всего приватизировались путем продажи их акций руководителям и служащим; в этом случае никого не увольняли или же увольняли крайне незначительное число работников. По сути, то же самое происходило на предыдущем витке реформы госпредприятий, когда их превращали в акционерные общества. К концу 1991 года в Китае было свыше 3200 холдинговых компаний в форме акционерного общества, из них более 85 % были созданы при значительном участии сотрудников. Эта форма приватизации позволила избежать массовых увольнений и частично решить проблему стимулирования трудящихся, которая давно беспокоила государственные предприятия. Тем не менее она имела свои недостатки.

Во-вторых, государственные предприятия обеспечивали рабочим «железную чашку риса», что означало пожизненную занятость, а также дополнительные выплаты сверх заработной платы – жилье, детский сад и школу для детей, медицинское обслуживание и пенсии. Пенсионеры даже передавали право на работу своим взрослым детям. Кроме того, государственное предприятие занимало центральное место в общественной и политической жизни работника. Неудивительно, что сотрудники государственных предприятий, особенно больших, были сильно привязаны к работодателю и идентифицировали себя с ним. Система «железной чашки риса» привязывала китайских рабочих к одному работодателю с самого начала службы и до конца дней. Рабочие на китайских госпредприятиях чувствовали свою принадлежность – в буквальном смысле – к трудовому коллективу. Поэтому разлучить рабочих с государственным предприятием было крайне сложно. В то же время после введения системы подрядной ответственности руководителей рабочие имели ограниченные возможности озвучить волнующие их вопросы или уволиться.

Для того чтобы государственные предприятия превратились в современные корпорации, китайское правительство приняло ряд мер по формированию рынка труда, на котором уволенные работники государственных предприятий смогли бы найти себе работу. Кроме того, оно создало систему социальной защиты для пенсионеров и тех рабочих, которые находились в поиске нового места. Для этого в первую очередь требовалось страхование на случай безработицы, и оно было введено в 1993 году (Ibid.). Процесс создания системы соцзащиты упростился после того, как в 1994 году Китай официально признал существование безработицы, отказавшись от специфической формулировки «ожидающие трудоустройства» (Ibid., 463). К 1995-му более 70 % государственных служащих были охвачены системой страхования по безработице. В то же время работодатели постепенно перестали выплачивать пенсии государственным служащим: эту обязанность взял на себя государственный пенсионный фонд. Жилищная реформа, которая также началась в 1994 году, в общих чертах завершилась к концу 1990-х. Государственное жилье продавалось жильцам по цене ниже рыночной, чтобы госслужащие больше не зависели от своих работодателей. Служащие государственных предприятий отныне могли менять место работы без потери жилья.

На XV Всекитайском съезде КПК в 1997 году негосударственный сектор был признан «важной составляющей» социалистической рыночной экономики. Акционерные общества получили официальное признание. Приватизацию перестали считать попыткой подорвать социализм. После этого государственные предприятия прошли через процесс реструктуризации и сокращения, повлекший за собой массовые увольнения. Как только Пекин ослабил ограничения, решающую роль стали играть инициативы на местах – как и на предыдущих этапах реформы предприятий. На этот раз, уже в новом тысячелетии, в центре внимания всей страны оказался эксперимент в городе Чанша, столице провинции Хунань[191].

После официального разрешения приватизации в 1997 году чиновники столкнулись с проблемой реструктуризации государственных активов (многие из которых имели небольшую или даже отрицательную рыночную стоимость), сопряженной с трудоустройством миллионов работников госпредприятий. В городе Чанша власти использовали метод «двойного замещения» – одновременного изменения структуры собственности и трудовых отношений. Во-первых, государство отказалось от роли единственного владельца государственных предприятий и стало миноритарным акционером, пригласив сторонних инвесторов и/ или сотрудников в мажоритарные акционеры. Во-вторых, сотрудники государственных предприятий отказались от «железной чашки риса» в обмен на крупную денежную сумму, которая определялась в основном их трудовым стажем. Проведенный в городе Чанша эксперимент ценен тем, что показал, как можно успешно решить две взаимосвязанные проблемы – проблемы государственной собственности и безработицы, ставшие камнем преткновения на предыдущих этапах реформы госпредприятий.

Важнейшим фактором успеха было то, что муниципальные власти объединили государственные активы с рыночной стоимостью и имущество (значительно выросшее в цене) госпредприятий в один общий фонд; таким образом даже нерентабельные государственные предприятия и их сотрудники остались при льготах и пособиях. Размер компенсации, которую получали бюджетники, был одинаков для различных госпредприятий, что признавалось справедливым и с готовностью принималось работниками. Объединение всех государственных активов в единый фонд также способствовало созданию рынка госсобственности, упростив передачу активов. После успешной апробации в городе Чанша «двойное замещение» стало главным методом реформирования государственных предприятий по всему Китаю (Zhang Wenkui, Dongmmg Yuan 2008: 132–138).

Новое тысячелетие принесло с собой заслуживающий особого внимания метод реформирования предприятий – использование первичного публичного размещения акций (IPO). Некоторые государственные предприятия были реорганизованы для первичных размещений акций на китайском фондовом рынке (Шанхайской и Шэньчжэньской фондовых биржах), а также на зарубежных площадках, самой популярной из которых стала Гонконгская фондовая биржа. Предприятия получили новый инструмент привлечения капитала, а китайские фондовые рынки – стимул для развития. О момента своего основания в 1992 году Комиссия по регулированию ценных бумаг считала фондовый рынок привилегией государственных предприятий, позволяющей тем напрямую привлекать средства населения. Подавляющее большинство публичных компаний представляли собой либо государственные предприятия, либо фирмы с государственными предприятиями в качестве мажоритарных акционеров. Первое китайское частное предприятие было зарегистрировано на фондовом рынке только в 1998 году. Даже сегодня, проработав 20 лет, китайский фондовый рынок все еще недостаточно развит; как рыночный институт он имеет не так много возможностей дисциплинировать руководство публичных компаний и в результате играет несущественную роль на быстро растущем рынке капитала в Китае[192].

После 2000 года реструктуризация государственных предприятий вступила в новую, более активную фазу. О 2001 по 2004 год количество государственных предприятий сократилось почти наполовину. Кроме того, в марте 2003-го Государственный совет внедрил метод, разработанный в Шанхае более чем за 10 лет до того, и создал новый орган на уровне министерства – Комиссию по управлению и надзору за государственными активами, которой было поручено управлять 196 государственными предприятиями, оставшимися в собственности центрального правительства (по состоянию на 3 февраля 2012 года их число сократилось до 117)[193]. Провинциальные и муниципальные органы власти, которые до сих пор управляли государственными предприятиями, сформировали аналогичные комиссии на более низких административных уровнях. В результате проведенной реструктуризации все государственные предприятия оказались под контролем единого надзорного органа, что значительно упрощает отношения между правительством и государственными предприятиями; при этом последние сохранили множество особых, недоступных частным фирмам привилегий, таких как, например, монопольный доступ к некоторым секторам. После Третьего пленума ЦК КПК 16-го созыва в октябре 2003 года реформу предприятий перестали называть «центральным звеном» китайских экономических реформ (Ma Jiantang 2008: 356).

Последний этап реформы предприятий начался в 1992–1993 годах, когда местные органы власти прибегли к приватизации в отчаянной попытке спасти местные финансы, и завершился с предсказуемым успехом в 2003-м, когда была создана Комиссия по управлению и надзору за государственными активами[194]. Реформаторам удалось консолидировать государственный сектор ж оздоровить финансовое состояние всех оставшихся государственных предприятий. Это было отчасти связано со снижением затрат и повышением производительности труда, отчасти – с сохранившимися у госпредприятий монопольной властью и политическим влиянием. В течение этого периода меры по реформированию государственных предприятий были продиктованы тем, что китайское правительство считало главной проблемой госсобственности отсутствие заинтересованности руководства и рядовых сотрудников госпредприятий в результатах своего труда. Акцент на системе стимулирования отражает тот факт, что правительство объясняло успех аграрной реформы введением системы ответственности крестьянских хозяйств; частное фермерство прижилось в китайской деревне и показало прекрасные результаты, потому что свойственная ему система стимулирования была более справедливой. Однако причины несостоятельности государственных предприятий лежали гораздо глубже.

Отсутствие стимулов было лишь одной из причин. Не менее важными являются как минимум еще два фактора. Первый: в условиях рынка фирмы постоянно проходят рыночный отбор; не выдержавшие испытание рынком вынуждены прекратить деятельность и высвободить капитал и трудовые ресурсы для того, чтобы тем нашлось иное применение на рынке. Тайного рецепта, позволяющего фирмам добиваться успеха, не существует. Дарвиновский отбор является единственным механизмом, позволяющим передать экономические ресурсы в хорошие руки при банкротстве фирм, не выживших в условиях рыночной конкуренции. Государство может помочь только тем, что упростит создание новых фирм; это заставит уже существующие фирмы повысить свою конкурентоспособность или смириться с поражением. Государство может также облегчить ликвидацию обанкротившихся фирм, чтобы оставшиеся ресурсы высвободились и нашли себе лучшее применение. Но государственные предприятия Китая редко ликвидировались. Неудивительно, что в отсутствие угрозы банкротства государственный сектор был не в состоянии конкурировать с волостными и поселковыми предприятиями, а также с частными компаниями, приученными к рыночной дисциплине. Более того, поскольку существующие фирмы трудно было закрыть, создание новых фирм строго контролировалось. Обычного, но крайне важного процесса, лежащего в основе рыночной экономики, – постоянного создания новых фирм и уничтожения старых – в социалистическом Китае просто не было, и уж точно не было его в государственном секторе. Не вызывает никаких сомнений, что плохое управление являлось одной из причин того, что государственные предприятия добивались худших результатов. Второй фактор – это незаконный вывод активов инсайдерами, в том числе руководителями и сотрудниками контролирующих органов. Вез внешнего контроля некоторые директора создавали свой собственный бизнес, чтобы перекачивать туда средства государственных предприятий. Активный вывод активов с государственных предприятий, разумеется, был связан с государственной формой собственности. Государственная собственность не позволяла закрыть эти предприятия. Но оба этих фактора не связаны со стимулированием труда.

Традиционный аргумент в пользу частной собственности – ее способность решить проблему стимулирования труда. Безусловно, это является ключевым преимуществом частной формы собственности. После того как государственное предприятие было приватизировано и выкуплено его бывшим руководством, директор превращается в частного собственника и претендует на доходы фирмы. Как следствие, его заинтересованность в увеличении прибыли возрастает. Возможно, он станет больше работать и принимать здравые решения по ведению бизнеса. Хотя усовершенствование системы стимулирования обычно приводит к повышению производительности, эта система – далеко не единственное и даже не главное преимущество частной собственности. Положительный эффект от частной собственности и приватизации гораздо больше, чем повышение заинтересованности в результатах труда.

Во-первых, частная собственность способствует эффективному распределению ресурсов и таким образом повышает производительность труда. Спецификация прав собственности позволяет передать экономические ресурсы тем экономическим акторам, которые воспользуются ими с наибольшей выгодой. Следовательно, о результатах приватизации можно судить по тому, насколько удалось направить экономические ресурсы на свободный рынок активов. Вез хорошо функционирующего рынка активов приватизация не может быть надежным инструментом решения экономических проблем, связанных с государственной собственностью. Однако это условие редко соблюдается в экономиках, переживающих переход от централизованного планирования к рынку. В большинстве случаев приватизация служила средством демонтажа централизованного планирования и создания рынка. Но без функционирующего рынка, направляющего ресурсы туда, где они будут использованы наилучшим образом, экономические выгоды от приватизации невелики[195].

Во-вторых, распределение ресурсов в рыночной экономике является процессом открытия, по словам Хайека. Не существует волшебного способа разместить все ресурсы так, чтобы их использовали с наибольшей выгодой; эффективное использование ресурсов не является изначально заданным в любой экономике. Предпринимателям не остается ничего другого, кроме как методом проб и ошибок вычислять, куда направить ресурсы; в постоянной погоне за прибылью они невольно перемещают ресурсы туда, где те дают самый высокий доход. Таким образом, распределение ресурсов в реальном мире коренным образом отличается от хрестоматийной проблемы выбора, описанного в учебниках экономики как распределение ограниченных средств для достижения намеченных целей. Предприниматель всегда стремится идти дальше поставленных целей и опробовать новые средства. Другими словами, распределение ресурсов неизбежно связано с их использованием в непрерывно меняющейся экономике. Этот процесс предполагает эксперименты с новыми продуктами и создание новых фирм, а также вытеснение с рынка старых (Йозеф Шумпетер назвал его «непрерывным штормом созидательного разрушения» [Schumpeter 1942: 84])[196].

При социализме факторы производства принадлежат государству, их распределение в экономике осуществляется посредством планирования, поэтому важным шагом на пути к рыночной экономике является становление рынка факторов производства, который заменит централизованное планирование в деле распределения ресурсов. При переводе китайской экономики на рыночные рельсы этот процесс начался на местном уровне, что привело к региональной конкуренции при активном участии местных органов власти. Стивен Чунг считал, что ключом к пониманию чудесного подъема китайской экономики является конкуренция между «сянями» – уездными властями (Cheung 2009). Региональная конкуренция не сводится к соревнованию уездов. Она охватывала все уровни – от провинциального до поселкового. Но за что именно конкурировали между собой местные власти? Ответ на этот вопрос поможет нам понять природу рыночных преобразований в Китае.

10

Начнем с менее спорного вопроса – конкуренции между фирмами. В учебниках экономики образцовый конкурентный рынок означает, что многие фирмы предлагают потребителям одинаковые продукты и вынуждены соглашаться на любую цену, которую готовы заплатить потребители, в надежде распродать товар. Но в действительности, наверное, самая важная область, где конкурируют между собой фирмы, – это создание инновационного продукта, то есть разработка нового дизайна и предоставление новых, лучших товаров и услуг. Когда фирмы не в состоянии выделить свои продукты из общего ряда, им остается только сокращать расходы и таким образом производить более дешевые товары, чем у конкурентов. Описанный в учебниках по экономике вид конкуренции на самом деле является последним средством для коммерческих фирм. Кроме того, фирмы конкурируют на рынке факторов производства, пытаясь заполучить лучшие таланты и другие ресурсы, необходимые для их деятельности. Если фирма не обеспечит надежность поставок производственных ресурсов с рынка факторов производства, она не сможет конкурировать на товарном рынке, даже если выпускает отличные товары.

Необходимо подчеркнуть, что конкуренция между фирмами возможна во многом благодаря существованию различных рынков товаров и факторов производства. Рынки играют важную роль, обеспечивая платформу, посредством которой фирмы конкурируют за ресурсы и клиентов. Смогут ли фирмы эффективно выполнять поставленные задачи, в первую очередь зависит от степени открытости рынков (включая рынки товаров и факторов производства) и от того, как свободно могут создаваться и конкурировать между собой фирмы. По сути, эффективность фирм обусловлена тем, насколько быстро и беспрепятственно факторы производства переходят из рук в руки в ходе конкурсных торгов, насколько легко факторы производства и товары преодолевают границы (физические и социальные) в экономике и насколько легко возникают новые фирмы, способные предложить инновационные продукты и оригинальные способы организации производственных факторов. Рынки играют еще одну важную роль, имеющую отношение к рассматриваемому вопросу: они обеспечивают обратную связь, вознаграждая фирмы, лучше других удовлетворяющие запросы потребителей, и наказывая те компании, чьи товары и услуги не нравятся покупателям. Поэтому, если рынок товаров будет открыт, а рынок факторов производства останется закрытым, могут возникнуть серьезные проблемы.

Следовательно, в условиях рыночной экономики фирма действует заодно с рынком, чтобы переместить ресурсы туда, где они будут использованы с наибольшей выгодой. Решение этой задачи часто включает внедрение новых продуктов и ликвидацию устаревших, а также возникновение новых фирм и крах разорившихся. Хотя издержки осуществления рыночных операций требуют создания фирм (в противном случае все индивидуумы работали бы в одиночку и взаимодействовали друг с другом через систему ценообразования), наличие фирм не означает неуспех рынка (Ooase 1937). Фирма не заменяет рынок, ее появление не сказывается на роли рынка и не снижает его значимости. Скорее, создание и функционирование фирм делают необходимым существование открытых и конкурентных рынков, ведь без них фирмы не имели бы ни малейшего понятия о том, что производить и как управлять бизнесом. Идея Ленина о том, что национальная экономика может работать как гигантская корпорация без всякого рынка, иллюзорна, а попытки следовать этой модели всегда заканчивались провалом. Как наглядно показал социалистический эксперимент в Китае, фирма не может должным образом функционировать без постоянной поддержки со стороны различных рыночных сил и продиктованной рынком дисциплины. С другой стороны, существование любого рынка нельзя считать само собой разумеющимся. Многие современные рынки нуждаются в сложных правилах и нормах, а их деятельность с течением времени значительно меняется. Многие правила вводятся государством, чтобы регулировать деятельность фирм в надежде сохранить жизнеспособный рынок. Но, как и в любой другой сфере человеческой деятельности, усилия по созданию рынка по различным причинам чаще всего приводят к разочарованию. Информационная асимметрия между сторонами сделки – покупателем и продавцом – может помешать функционированию рынка; правила могут обусловить излишние ограничения или слишком большую свободу и тем самым препятствовать поддержанию рыночного порядка; могут возникнуть и другие факторы, настолько ограничивающие возможность проведения сделок, что затраты на управление рынком не окупятся. Согласованная работа фирмы, рынка и государства во имя поддержания гибкой и устойчивой структуры производства – очень интересная задача[197].

Что касается конкуренции между местными органами власти, кажется вполне очевидным, что они конкурируют за капиталовложения. Когда чиновники местного уровня проводят конференции по всему Китаю и даже за рубежом с целью привлечь инвестиции в бизнес, встречаясь с предпринимателями за ужином в ресторанах или в караоке-барах, они пытаются заманить потенциальных инвесторов в находящиеся в их юрисдикции промышленные парки.

Начиная с 1992 года различные промышленные парки (иногда их называют «высокотехнологичными экономическими зонами», «зонами свободной торговли», «зонами экспортной переработки», «зонами экономического и технологического развития») росли как грибы после дождя по всему Китаю на разных административных уровнях[198]. Они возникали вслед за созданием в 1980 году четырех особых экономических зон, открытием в 1984-м 14 прибрежных городов для иностранных инвестиций, а также началом развития района Пудун в 1990-м. На новом витке открытости Государственный совет КНР одобрил создание нескольких десятков национальных экономических и технологических зон развития по всей стране. Два общеизвестных примера – это Промышленный парк Сучжоу, совместно управляемый правительствами Сингапура и Китая, и Куныпаньская зона экономического и технологического развития. По состоянию на январь 2012 года в Китае насчитывалось 128 национальных экономических и технологических зон развития, играющих значительную роль в национальной экономике[199]. Темпы экономического роста в национальных промышленных парках в среднем в три раза превышают темпы роста ВВП Китая. В дополнение к национальным промышленным паркам в Китае существуют тысячи провинциальных, муниципальных и уездных парков. Многие поселковые власти располагают более чем одним промышленным парком. Местные органы власти часто открывают промышленные парки на окраинах городов с удобными подъездными путями. В значительной степени с 1990 года промышленные парки играют приблизительно ту же роль, что и особые экономические зоны в 1980-х. И те и другие создали новые возможности для предпринимательства за пределами экономической структуры, в которой, как правило, преобладали государственные предприятия. В то время как особые экономические зоны немногочисленны и сосредоточены в прибрежных районах, промышленные парки встречаются повсюду в Китае.

Чтобы придать своим промышленным паркам привлекательность в глазах потенциальных инвесторов, местные власти обеспечивают наличие городских удобств, включая водопровод, канализацию, электричество, интернет и телефонные сети, а также предоставляют земли под застройку, если инвесторы захотят построить собственные офисы и промышленные здания (возможна также аренда помещений). После открытия промышленного парка местные власти всеми силами стремятся завлечь туда фирмы. Поэтому на региональном уровне местные власти конкурируют друг с другом за капиталовложения. Они формируют местную инфраструктуру и благоприятные условия для ведения бизнеса, чтобы привлечь инвестиции от предпринимательского сообщества в расчете на то, что это позволит создать рабочие места, развить местную экономику и увеличить налоговые поступления. Поскольку промышленные парки на различных административных уровнях (национальном, провинциальном и уездном) распространены по всему Китаю, конкуренция между ними крайне обострена. Во многих местах используется схема, напоминающая систему квот и требующая, чтобы каждое правительственное учреждение (даже отделы образования и охраны окружающей среды) вкладывало в местные промышленные парки определенную сумму денег.

Местные власти охотятся за некоторыми фирмами, всячески пытаясь завлечь их в промышленные парки: речь идет в первую очередь об отраслевых лидерах и восходящих «звездах» в области высоких технологий. Большинство фирм получают доступ в промышленный парк, подав заявку на участие в открытом конкурсе. Незначительная часть фирм уже успела поработать в других регионах, однако большинство являются стартапами. Среди них могут быть компании, отпочковавшиеся от уже существующих фирм, и предприятия, принадлежащие зарубежным корпорациям. Например, в 1990 году многие фирмы покинули прибрежные районы и ушли во внутренние провинции из-за роста стоимости рабочей силы. В связи с улучшением деловой среды во внутренних провинциях и впечатляющим развитием в Китае транспортной инфраструктуры – автомобильных и железных дорог, а также авиации – многие фирмы, базирующиеся в провинциях Гуандун, Фуцзянь, Чжэцзян и Цзянсу, начали продвигаться в глубь страны; именно эту цель и ставили перед собой промышленные парки в удаленных от моря районах. Растущее число стартапов представляют собой недавно созданные предприятия, работающие в сфере высоких технологий при поддержке венчурного капитала.

Административные системы промышленных парков сильно разнятся в частностях, но в целом по-прежнему схожи. Промышленный парк находится под управлением двух учреждений, укомплектованных одной командой профессионалов (это явление называют «две вывески, одна команда»). Первое учреждение – это, как правило, отделение местных органов власти, созданное специально для работы в промышленном парке. Оно предоставляет все государственные услуги, необходимые для открытия и функционирования бизнеса, включая регистрацию, разрешения и регулирование. Благодаря этому учреждению предприниматель может получить все нужные документы в одном месте вместо того, чтобы бегать из одного правительственного офиса в другой, добывая различные бумаги. Второе учреждение – неправительственное; как правило, оно называется Комитет управления промышленным парком, отвечает за ежедневную эксплуатацию парка и предоставляет административные услуги всем фирмам-резидентам. Это условное разделение функций между местным правительством и административной службой промышленного парка является значительным преимуществом. В отличие от обычных государственных контор промышленные парки обычно управляются молодыми, предприимчивыми, хорошо образованными людьми, разбирающимися в экономике. Отношения между административной службой парка и фирмами напоминают отношения между поставщиком услуг и его клиентами; в них нет того удушающего бюрократизма, которым характеризуется взаимодействие надзорных органов и государственных предприятий.

В то же время, имея сторонника в лице отделения местных органов власти, административная служба промышленного парка сильно отличается от обычного учреждения, занимающегося развитием бизнеса. Вместо того чтобы пассивно ждать инвестиций, местные власти делают все возможное, чтобы пригласить предпринимателей или предложить им услуги. Для бизнесмена, ищущего место для своей фирмы, ключевым моментом является бизнес-среда, включая эффективность государственных услуг и доступ к необходимым производственным ресурсам. В отношении промышленных парков местные органы власти в Китае делают больше, чем могло бы сделать в условиях рыночной экономики хорошо функционирующее местное правительство, способное разве что на предоставление местных общественных благ.

Чтобы оценить, насколько активную роль играют местные органы власти в Китае, мы должны для начала признать, что в такой большой и разнородной стране, как Китай, либерализация цен и приватизация еще не означают автоматического образования национального рынка факторов производства (в особенности основных активов). Реформа ценообразования в 1992 году устранила регулирование цен, создав условия для работы ценового механизма. Там, где верх взял потребительский суверенитет, быстро возник национальный рынок товаров. Однако в случае с рынком факторов производства все обстояло иначе. При социализме все средства производства принадлежат государству. Хотя приватизация помогла высвободить подконтрольные государству факторы производства, из этого не следует, что эти факторы могли продаваться на конкурсной основе.

Роль местных органов власти фактически состояла в предоставлении организационных услуг – в сведении воедино всех факторов производства. Как мы вскоре увидим, это не означает, что местные органы власти обладали особыми знаниями, а потому могли более выгодно использовать производственные ресурсы. Возможно, в учебниках экономики производственная функция и означает, что мы можем просто накопить факторы производства и ждать, пока они автоматически преобразуются в продукцию, но в реальности такого не бывает. Трансформация факторов производства в товары и услуги происходит в рамках структуры производства, в которых эти факторы организуются и координируются различными механизмами, в том числе безличным механизмом ценообразования, контрактами и внедоговорными личными отношениями (например: Ooase, Wang Mng 2011). В этой огромной, но плохо изученной области решающее значение имеет организация. Альфред Маршалл считал организацию «особым фактором производства» (Marshall 1920: 115). Но для слаборазвитых экономик характерен дефицит организации. Действительно, они испытывают более острую нужду в организации, чем даже в капиталовложениях. В Китае этот вакуум заполнялся местными органами власти, которые до сих пор имеют гигантские возможности мобилизации ресурсов.

Когда повсюду в Китае стали возникать промышленные парки, которые должны были привлечь инвестиции в регионы, местным органам власти пришлось убеждать инвесторов, что подконтрольные им парки имеют все необходимое для успешного ведения бизнеса. Сделать это было непросто, учитывая огромное разнообразие фирм, пожелавших обосноваться в промышленных парках. Некоторые просто хотели воспользоваться дешевой рабочей силой и не слишком строгим регулированием, а также рядом других преимуществ: в конце 1990-х годов центральное правительство предоставляло значительные налоговые и прочие льготы компаниям, инвестировавшим в слаборазвитые западные районы Китая. Отдельные иностранные компании или компании из прибрежных районов искали местных партнеров, чтобы расширить бизнес. Некоторые фирмы представляли собой стартапы, разработавшие перспективные бизнес-планы или новые технологии, но испытывавшие нехватку капитала или квалифицированных управленческих кадров.

В результате промышленные парки предлагали разные услуги разным фирмам. Одни фирмы нуждались просто в доступе к трудовым ресурсам и местным поставкам; другим нужны были банковские кредиты и менеджеры высшего звена. Местные власти активно содействовали фирмам, особенно тем, которые могли способствовать увеличению налоговых поступлений в местный бюджет или дать «эффект перелива» – поддержать и улучшить репутацию парка или привлечь в него новых обитателей. Таким фирмам помогали найти поставщиков, нанять квалифицированных сотрудников (порой даже в других городах) и получить банковские кредиты. После того как фирмы перебирались в парк и приступали к работе, местные власти были рады отправить их в самостоятельное плавание.

11

О середины 1990-х годов между местными органами власти и фирмами в Китае сформировался новый тип отношений. В 1980-х местные власти часто бывали активными или пассивными владельцами государственных и коллективных предприятий, что привело к возникновению явления, известного как «местный корпоратизм» (ОІ1992; Lin Nan 1995). К середине 1990-х годов, по мере того как число нерентабельных госпредприятий росло, местные органы власти начали отзывать заявления права на долю в капитале местных фирм. Это в корне изменило характер отношений между местными органами власти и фирмами, находящимися в их юрисдикции. В случае, когда некоторые частные фирмы принадлежали местному правительству, ему было трудно или даже невозможно справедливо вести себя по отношению к ним, особенно к тем, что конкурировали с его собственными предприятиями. К середине 1990-х годов менее одной трети государственных предприятий получали хоть какую-то прибыль. Финансовое положение госпредприятий в собственности у местных органов власти (провинциального уровня и ниже) было гораздо хуже, чем у находившихся в собственности центрального правительства. На уровне уездов рентабельным оставался лишь небольшой процент государственных предприятий. Когда государственные предприятия стали финансово обременительными, местные власти решили развивать промышленные парки в качестве нового источника дохода. Неудивительно, что, когда в 2001 году Государственный совет КНР призвал к «трансформации правительственных функций», местные органы власти от всей души поддержали инициативу. Они сразу же начали рекламировать себя в качестве поставщиков услуг для бизнеса, а не в качестве органов надзора или регуляторов, покончили с волокитой и уменьшили вмешательство государства в экономику.

В условиях обострения конкуренции за инвестиции местные чиновники быстро поняли, что самая выигрышная стратегия продвижения промышленного парка – не привлекать в парк множество разнородных фирм, а подчеркнуть его отличие от других таких же парков, сосредоточив внимание на нескольких отраслях, обещающих рост производства в долгосрочной перспективе. Смена стратегии придала новое измерение региональному развитию в Китае: им стала экономика локализации. Хотя локализация производства представляет собой обычное явление в процессе индустриализации, конкуренция между китайскими регионами добавила неожиданные повороты в знакомый сюжет. Например, Кремниевая долина в Соединенных Штатах Америки стала любимым местом для новых стартапов в компьютерной отрасли. Основатели Facebook, выпускники Гарварда, предпочли Бостону Кремниевую долину. В условиях рыночной экономики предприниматель – особенно новичок в отрасли – по вполне понятным причинам постарается основать свою фирму в промышленном центре, чтобы воспользоваться различными преимуществами от соседства крупных компаний и в свою очередь внести вклад в дальнейшее развитие центра. Эффект обратной связи усиливает экономику локализации.

Однако в Китае экономика локализации отличается некоторыми особенностями. Экономика локализации не обязательно означает, что промышленность будет сосредоточена только в одном месте. Огромные размеры Китая способствуют тому, чтобы вновь возникающие, преисполненные амбиций промышленные парки бросали вызов общепризнанным промышленным центрам. Казалось бы, на протяжении всей экономической реформы по всему Китаю систематически происходило дублирование инвестиций. Многие эксперты критиковали это явление, видя в нем серьезное свидетельство низкой эффективности китайской экономики. Но в действительности все обстоит гораздо сложнее. Следует понимать, что явление это отнюдь не новое. О тех пор как Мао Цзэдун в середине 1950-х провел децентрализацию управления, китайская экономика отличалась высокой степенью фрагментации. Возможно, фрагментация достигла апогея в 1960-х годах, когда каждая административная единица – от провинции до уезда – была вынуждена создавать всеобъемлющую и самодостаточную структуру производства. Однако повторные инвестиции, являвшиеся результатом инициированной Мао политики самодостаточности, отличались от повторных инвестиций, обусловленных региональной конкуренцией. В настоящее время в Китае действует общенациональный рынок для большинства потребительских товаров, поэтому все фирмы независимо от их месторасположения должны подчиняться общей рыночной дисциплине. Это резко отличается от политики Мао, направленной на повышение экономической самодостаточности каждого региона, благодаря чему фирмы были надежно защищены от конкуренции друг с другом.

Тем не менее продублированные по всему Китаю инвестиции кажутся странными. Суть экономической логики разделения труда и торговли, прекрасно описанная Адамом Смитом, состоит в том, что мы все специализируемся на поставках одного продукта (или, как максимум, ограниченного набора продуктов) и покупаем большинство потребляемых нами товаров у других. Благодаря Рикардо логика специализации приобрела географический уклон, превратившись в теорию сравнительных преимуществ. Согласно этой теории, каждый регион специализируется на производстве товаров, имеющих сравнительное преимущество, и при этом импортирует продукцию, которую сам не производит. Благодаря специализации и торговле любая конкретная отрасль промышленности будет сконцентрирована в нескольких районах, а различные районы будут специализироваться на поставках различной продукции в соответствии со своими особыми преимуществами. Поэтому тот факт, что многие китайские регионы совершают повторные инвестиционные вложения в одну и ту же отрасль, воспринимается как однозначное свидетельство перекосов в экономической политике, противоречащих логике специализации и торговли.

Возьмем в качестве примера автомобильную промышленность. До экономической реформы в китайской автомобильной промышленности доминировали два государственных предприятия, находившиеся в собственности центрального правительства, – Первый автомобильный завод, основанный в 1953 году в городе Чанчунь, и Второй автомобильный завод, основанный в 1966 году в городе Шиянь; оба производили в основном грузовики. В 1980-х годах многие иностранные автопроизводители вышли на китайский рынок. В 1984-м Chrysler основал первое совместное предприятие с Пекинской автомобильной компанией. Гуанчжоу, Нанкин и Шанхай также стали важными игроками в быстро развивающейся автомобильной промышленности Китая. В середине 1990-х годов, когда коэффициент загрузки производственных мощностей в производстве грузовиков составил 36 %, в производстве автобусов – 30 %, а в производстве легковых автомобилей – 65 %, правительство Шанхая решило войти в и без того перенаселенный китайский автопром, создав совершенно новую цепь поставок для Shanghai Automotive Industry Corporation, государственного предприятия, контролировавшегося Шанхайскими муниципальными властями[200]. В 2000 году город Чанша, столица провинции Хунань, также стал участником китайского автопрома. Город ставил перед собой цель привлечь новые фирмы в Чаншайскую зону экономического и технологического развития, которая была основана в 1992 году, а в 2000-м была признана Национальной зоной экономического и технологического развития. Ни Шанхай, ни Чанша не имели никакого опыта в области производства автомобильных комплектующих; даже в конце 1990-х годов город Чанша едва рассматривался как игрок в отрасли.

Негативное влияние дублирующих инвестиций отмечали многие. Как выразился один критик, «по причине [дублирующих инвестиций] регионы не выбирают специализацию в соответствии со своими сравнительными преимуществами. Вместо этого все они устремляются в одни и те же отрасли и производят одни и те же группы товаров, и в результате различные регионы выпускают схожую промышленную продукцию» (Huang Tasheng 2003: 261). Накопление избыточных мощностей и, как следствие, низкий коэффициент их загрузки со всей очевидностью свидетельствуют о некоторой неэффективности распределения ресурсов в китайской экономике. Однако следует признать, что региональная конкуренция подразумевает дублирование инвестиций в той или иной форме. У большинства зарубежных автомобильных компаний по всему Китаю разбросаны совместные предприятия с китайскими партнерами. Так, например, компания ОМ в сентябре 2011 года договорилась открыть в Шанхае 11-е по счету совместное предприятие в стране (Tang 2009). Вез некоторой степени дублирования инвестиций в регионах прямая конкуренция между ними была бы невозможна. Если рассматривать развитие рыночной экономики как открытый процесс обучения, в котором действующим субъектам экономики приходится выяснять, что им производить и как организовывать производство, то напрашивается вывод о неизбежности «расточительства» со стороны фирм с их дублирующими инвестициями.

Более того, хотя дублирующие инвестиции привели к недостаточно эффективному использованию основного капитала, они способствовали распространению производственных технологий по всему Китаю и повышению квалификации рабочих. Прирост человеческого капитала перевешивает потери от недоиспользования основного. Если взглянуть с иной точки зрения, повторные и дублирующие инвестиции по всему Китаю можно рассматривать как эффективный механизм социального обучения – как быстрое распространение индустриализации в преимущественно аграрной экономике. Когда Китай в конце 1970-х годов впервые открылся внешнему миру, китайские фабрики не умели производить самые простые товары – шариковые ручки, кварцевые часы или портативные кассетные плееры. Поэтому Китай добился громадных успехов, когда к концу 1990-х годов освоил выпуск очень широкого ассортимента промышленных товаров по конкурентоспособным на внешних рынках ценам. Подобные перемены наблюдались и в сфере экспорта. В 1980 году сырье, в первую очередь нефтепродукты, составляло самую значительную часть китайского экспорта. На промышленные товары приходилось менее половины экспорта, причем на долю текстиля – более 50 %. Эта картина сохранялась до середины 1980-х, когда промышленные товары превратились в ведущую статью экспорта. К 2000 году 90 % китайского экспорта составляли промышленные товары, а доля текстиля снизилась до 25 %. Необычайно быстрый и масштабный рост производственной мощности китайской экономики, воплощенный в инвестициях в физические активы, в человеческих навыках и управленческих ноу-хау, следует признать движущей силой превращения Китая в мировой промышленный центр.

Если исходить из традиционных доводов в пользу экономии за счет масштаба, недоиспользование основного капитала следует считать признаком неэффективности. В этом случае продублированные инвестиции рассматриваются в качестве главной причины того, что Китай не смог в полной мере воспользоваться эффектом масштаба. Тем не менее в ходе исследования китайских промышленных парков и региональной конкуренции у нас сложилась более полная, учитывающая все нюансы картина. Промышленное производство требует как квалифицированной рабочей силы, так и капиталовложений. Традиционный анализ экономии за счет масштаба уделяет особое внимание вопросам основного и финансового капитала, а также «внутренней экономии» фирмы, по выражению Альфреда Маршалла. Однако он игнорирует такие факторы, как труд и человеческий капитал, а также «внешнюю экономию», в терминологии Маршалла (Marshall 1920: 221). Дублирование инвестиций в Китае и вытекающий из него низкий коэффициент использования капиталовложений привели к повсеместному распространению индустриализации и взрывному росту человеческого капитала в современной обрабатывающей промышленности. Например, многие предприятия малого бизнеса в Китае были созданы бывшими рабочими-мигрантами, приобретшими технические навыки и управленческие знания на заводах. Таким образом, что касается эффекта масштаба, потери в области «внутренней экономии» (капитала) были компенсированы ростом в области «внешней экономии» (труда).

Местные органы власти играли весьма заметную роль в этом процессе. Как упоминалось выше, в условиях обычной рыночной экономики одиночная фирма вынуждена искать место в общеизвестном центре, чтобы усилить эффект локализации. Любая предпринятая отдельной фирмой попытка создать свой собственный центр оказалась бы тщетной, а в большинстве случаев – даже самоубийственной. О другой стороны, местные органы власти могут бросить вызов статус-кво и основать новый центр, если только они смогут убедить достаточное количество фирм перебраться в их промышленный парк и за счет этого быстро достичь порогового уровня масштаба. Но местные власти не могут добиться успеха без поддержки и участия частных фирм. Явное участие местных властей в эксплуатации промышленных парков по всему Китаю не отменяет того факта, что, по сути, они «монтируют сцену, чтобы фирмы командовали парадом», как принято говорить у китайцев. Кроме того, ввиду острой региональной конкуренции любые инициативы, не поддержанные бизнес-сообществом, будут незамедлительно наказаны.

Необходимо подчеркнуть, что региональная конкуренция, возникшая в ходе экономических реформ в Китае, в первую очередь является результатом местных инициатив. Реформа ценообразования 1992 года и налоговая реформа 1994-го определенно помогли устранить ценовые искажения и способствовали становлению общенационального рынка; аналогично приватизация государственных предприятий помогла высвободить из-под государственного контроля человеческие таланты наряду с основными производственными фондами. Кроме того, приватизация местных государственных предприятий превратила местные правительства в беспристрастных поставщиков услуг и поставила все фирмы в одинаковые условия. Однако местные власти являются ключевыми игроками в региональной конкуренции; вслед за ними идут частные фирмы.

Децентрализованному политическому устройству Китая и его масштабному влиянию на рыночные преобразования посвящено множество исследований, и число их продолжает расти[201]. Как мы уже говорили, последствия многократных попыток Мао Цзэдуна провести децентрализацию управления ощущаются до сих пор. Но доставшаяся в наследство от Мао структура имеет корни в древней истории Китая – в так называемой системе «цзюньсянь». Как указывает известная китайская пословица «горы высоки, а император далеко», фактическая самостоятельность уездных властей («сянь») издавна отличала политическую систему Китая.

Бюджетная и административная децентрализация необязательно приводит к региональной конкуренции. Во времена Мао Цзэдуна, например, ее не было. Вместо этого многократные попытки Мао провести децентрализацию и добиться экономической самостоятельности административных единиц проводились сверху вниз (целью было превратить китайскую экономику в ячеистую структуру, в которой каждый регион имел бы одинаковый, независимый экономический статус). Региональная конкуренция, напротив, обязательно зарождается внизу и распространяется вверх. Децентрализованное политическое устройство само по себе может служить разве что основой для региональной конкуренции. Искать катализатор, который привел систему в движение и активизировал китайскую экономику в рамках децентрализованной политической структуры, следует в другом месте.

Этот совершенно необходимый элемент по своей природе является интеллектуальным или эпистемологическим. Лучше всего это видно, если сравнивать, как центральное правительство Китая руководило развитием экономики при Мао Цзэдуне и при Дэн Сяопине. Излишняя уверенность Мао в верности проводимой экономической политики, его непоколебимая решимость невзирая ни на что следовать намеченным курсом резко отличались от готовности Дэна признать недостаток опыта в сфере реформирования социалистической экономики. Осознание собственного невежества центральным руководством Китая позволило ему избрать экспериментальный подход к реформированию и делегировать полномочия местным органам власти. Мы можем лучше оценить выбранный Китаем экспериментальный подход, если сравним его с другими переходными экономиками. Лешек Вальцерович, дважды занимавший пост вице-премьера Польши (в 1989–1991 и 1997–2000 годах) и возглавивший экономические реформы в стране после краха коммунизма, сказал, что «мы слишком бедны, чтобы экспериментировать. Если богатые страны хотят экспериментировать, пусть их. А нам лучше браться за проверенные модели» (Sachs 1994: 6). Дэн Сяопин, с другой стороны, откровенно признал, что «участвует в эксперименте. Для нас это что-то новое, и нам надо нащупать свой путь. Поскольку это что-то новое, мы обязательно наделаем ошибок. Наш метод заключается в том, чтобы время от времени анализировать опыт и исправлять ошибки всякий раз, как их обнаружим, чтобы мелкие ошибки не переросли в крупные»[202].

Кроме того, эксперимент, самостоятельно проведенный местными властями, обходится дешевле и не оказывает разрушительного воздействия на всю экономику в случае неудачи[203]. Логика конкурентного эксперимента на местном уровне верно служила китайскому правительству с самого начала экономических реформ, что с особенной наглядностью проявилось в ходе преобразований в сельском хозяйстве. Как только Пекин отказался от монополии на истину в экономической политике и позволил экспериментально определять курс экономического развития, региональная конкуренция набрала силу.

Именно этот глубокий сдвиг в менталитете китайского руководства породил «капитализм с китайской спецификой», как принято его называть. В условиях однопартийной системы экономическую свободу не просто терпят, но и всячески поддерживают как в центральном правительстве, так и чиновники местного уровня, хотя по разным причинам. В интересах Пекина – то, что экономическая свобода позволяет местным властям брать на себя инициативу и экспериментировать с различными преобразованиями на местном уровне (как показывает опыт, это практичный способ оказать содействие реформам). Для местных чиновников показатели экономического роста на вверенных им территориях являются важнейшим основанием для продвижения по службе. Все кадровые назначения на провинциальном и муниципальном уровнях производятся могущественным Организационным отделом ЦК КПК, который с начала 1990-х годов уделял все больше внимания экономическим показателям в регионах при оценке работы чиновников и повышении их в должности[204].

Региональная конкуренция имеет еще одно важное измерение, до сих пор ускользавшее от внимания исследователей – она помогает выявить один существенный аспект китайского капитализма и проливает новый свет на вопрос, поставленный в начале данного раздела: за что именно конкурируют между собой регионы? Не подлежит сомнению, что непосредственным объектом конкуренции между местными органами власти являются инвестиции. Но в процессе борьбы за инвестиции местные органы власти также начинают наперегонки выдвигать различные идеи по поводу экономического развития. Это едва уловимое, но крайне важное измерение региональной конкуренции обнаружится, если рассмотреть его в историческом контексте.

При Мао Цзэдуне децентрализованная китайская экономика открывала простор для инициативы на местах. Но ни одна из инициатив не была доведена до конца: всякий раз мешали развязанные Мао политические кампании. Многие виды экономической деятельности, которые позже сочтут причиной неудач экономической политики Мао, изначально возникли в результате местных инициатив. Например, первая общественная столовая появилась в провинции Хэнань, а первая народная коммуна – в провинции Хэбэй. Знаменитая образцовая деревня Дачжай находится в провинции Шаньси. В качестве локального решения локальных проблем каждая местная инициатива была эффективной. Но, будучи одобрены Мао, местные изобретения воспринимались в качестве универсального инструмента. Все инициативы такого рода продвигались и применялись повсюду в Китае, независимо от местных условий. Катастрофические результаты очевидны любому, кто мало-мальски знаком с тем периодом истории.

Однако при Дэн Сяопине центральное правительство исповедовало иной подход к местным инициативам. 8а исключением частного фермерства, Пекин стал крайне осторожно применять местные инициативы в масштабе всей страны. Довольно часто после того, как какая-нибудь местная инициатива получала одобрение Пекина, чиновники из других регионов посещали место, где она зародилась. Но в большинстве случаев чиновники на местах сами решали, как приспособить чужое нововведение под местные условия и стоит ли вообще это делать.

Когда местные органы власти (всех уровней – от провинциального и муниципального до уездного и волостного) попытались выяснить, как лучше развивать местную экономику, Китай превратился в лабораторию, в каждом уголке которой ставился свой эксперимент. В результате возникло множество моделей экономического развития, каждая из которых была названа в честь города или уезда, где она впервые была опробована. Одновременно ставились различные эксперименты с институциональными механизмами, тестировались различные идеи в области ускорения экономического роста и проверялись противоборствующие представления о перспективах новой отрасли или будущего уже существующей. Гигантские размеры и невероятная разнородность Китая предоставили свободу для проведения всяческих экспериментов и для конкуренции. В то же время единые ценовая и налоговая системы, а также возникший в середине 1990-х годов общенациональный рынок подчиняют всех общей рыночной дисциплине и гарантируют, что региональная конкуренция в общем будет работать на повышение эффективности. Таким образом, территориальные преимущества Китая непосредственно преобразуются в темпы экономического роста; это ключ к пониманию той, казалось бы, чудесной скорости, с которой страна перешла на рыночные рельсы. Вместо «ускоренной индустриализации» – стратегии экономического развития во времена Мао, проводившейся в жизнь под давлением со стороны центрального правительства, – в Китае начиная с 1990-х годов появились тысячи промышленных парков, каждый из которых воплощал местное видение экономического развития и местную инициативу в сфере индустриализации. Идеалистический лозунг Мао Цзэдуна середины 1950-х – «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ» – был реализован в сфере экономики.

12

Региональная конкуренция в Китае имела еще одну особенность: значительное участие иностранного капитала в экономике Китая в переходный период. Привлечение иностранных инвестиций (в первую очередь произведенных компаниями, входившими в список Fortune 500) было и остается важнейшей задачей промышленных парков. О самого начала китайское правительство говорило об открытости как о критически важной составной части экономической реформы. В результате Китай неизменно оставался крайне привлекательным местом для прямых иностранных инвестиций. В 1980-х годах в Китай потоком лились прямые иностранные инвестиции из Гонконга и Тайваня. Приток капиталовложений из других мест начался только в 1990-х годах. В 1980-х годах объем таких инвестиций составлял в среднем около 2 миллиардов долларов США в год. После южного турне Дэн Сяопина он резко вырос и начиная с середины 1990-х колебался между 40 миллиардами и 60 миллиардами долларов США в год.

«Повсеместное присутствие» компаний с иностранным капиталом вызвало беспокойство некоторых экспертов, задумавшихся, не слишком ли сильно зависит Китай от инвестиций из-за рубежа (например: Huang Yasheng 2003: 20). В 1994 году инвестиции зарубежных компаний составили 17 % всех инвестиций в основные средства в Китае. К 2000-му показатель снизился приблизительно до 10 % и продолжал падать, несмотря на рост прямых иностранных инвестиций в Китай. Но преобладание иностранного капитала в китайской экономике, особенно в обрабатывающей промышленности, было постоянным спутником экономической реформы с самого ее начала. В любой момент можно было обнаружить, что во многих отраслях доминируют иностранные фирмы. Так, в 1980-х годах тайваньские фирмы держали контрольные пакеты акций в компаниях, занятых в производстве одежды и обуви (71,8 %), изделий из древесины и бамбука (75,7 %), кожи и меха (79,6 %). В отличие от Японии и Южной Кореи в быстро развивающейся автомобильной промышленности Китая доминировали и продолжают доминировать иностранные компании со всего мира, в том числе General Motors, Ford и Chrysler из США, Toyota, Honda, Mssan, Mazda и другие из Японии, Hyundai-Kia из Южной Кореи, а также Volkswagen, Fiat и Peugeot-Citron из Европы. Многие годы у немецкой компании Volkswagen была самая большая доля на китайском рынке, но в 2007 году ее потеснили американские конкуренты из General Motors.

Прямые иностранные инвестиции выгодны стране-получателю по крайней мере в трех отношениях. Во-первых, для бедных экономик прямые иностранные инвестиции служат готовым заменителем недостаточного внутреннего капитала. Когда Китай только начинал открываться внешнему миру, иностранные инвестиции из Гонконга и Тайваня в провинцию Гуандун сыграли решающую роль в становлении особой экономической зоны в дельте реки Жемчужной. Во-вторых, прямые иностранные инвестиции, как правило, идут рука об руку с передовыми технологиями и управленческими навыками и таким образом способствуют распространению современных технологий и методов управления бизнесом в странах-получателях. В-третьих, прямые иностранные инвестиции означают также доступ к иностранным рынкам. В результате прямых иностранных инвестиций государство-реципиент выходит на внутренний рынок страны, предоставившей капитал, что, как правило, облегчает экспорт. В случае с Китаем, если иностранная компания ориентирована на экспорт, ей предоставляются особые льготы. Неудивительно, что на долю иностранных компаний приходится около трети общего объема китайского экспорта. В некоторых секторах иностранные компании являются ведущими экспортерами произведенной в Китае продукции. В результате Китай, в 1978 году занимавший 30-ю строчку в списке стран – лидеров мировой торговли, в 2009-м занял первое место; в настоящее время он является крупнейшим в мире экспортером и вторым по величине импортером.

В научной литературе, посвященной прямым иностранным инвестициям, продолжаются теоретические споры о том, приносит ли пользу экономике иностранный капитал благодаря побочному эффекту в виде распространения технологий или же не приносит, а также о том, насколько велика эта польза. Авторы многочисленных эконометрических исследований пытались понять, в какой степени прямые иностранные инвестиции в отрасль или в город помогают повысить производительность других, отечественных компаний в той же отрасли промышленности (или в тех, что связаны с ней производственными циклами). Несколько исследований не выявили никакого особого влияния; но даже авторы, обнаружившие такое влияние, указывают, что оно вовсе не столь существенно, как принято считать. Значительное количество прямых иностранных инвестиций Китай привлек благодаря низкой стоимости рабочей силы и нестрогому регулированию. Обычно это воспринимается как очередной повод усомниться в том, что прямые иностранные инвестиции внесли большой вклад в технологическое развитие Китая.

Даже при том что иностранный капитал не ассоциируется с передовыми технологиями, он – благодаря широкому присутствию в Китае – превращается в важное средство передачи и распространения технологических достижений. Например, развитие обувной отрасли в провинции Гуандун началось главным образом с инвестиций Тайваня в 1980-х годах. Несмотря на относительную нехватку высоких технологий, эти прямые иностранные инвестиции способствовали передаче знаний китайским рабочим. Государственные обувные фабрики в Шанхае, возможно, были лучше оснащены, чем фирмы с Тайваня, но это не может быть принято в качестве неопровержимого доказательства того, что прямые иностранные инвестиции в производство обуви не способствовали технологическому развитию Китая. Когда тайваньская фирма начинает работу, она нанимает рабочих – мигрантов из сельских районов Китая, и те знакомятся с технологией производства. Через несколько лет они могут основать свой собственный бизнес. Если мы признаем, что одним из важнейших факторов стремительной индустриализации Китая на протяжении последних 30 лет была скорость, с которой частные китайские предприятия усваивали современные технологии и улучшали качество продукции, мы не сможем отрицать решающий вклад прямых иностранных инвестиций.

В то же время иностранные инвесторы получили высокую прибыль с инвестиций в Китай. Для растущего числа западных компаний китайский рынок оказался гораздо важнее, чем внутренний рынок их страны. Например, автор статьи в Wall Street Journal предсказывает, что автомобильный рынок Китая по темпам роста продаж скоро превзойдет родные для западных брендов рынки – в том числе для Mercedes-Benz, Audi и нескольких моделей СМ[205]. Газвитие китайского рынка создает отличную возможность роста для лучших мировых автопроизводителей. Осваивая отрасль за отраслью, Китай стал демонстрационным выставочным залом для глобального капитализма.

13

Когда Дэн Сяопин в начале 1992 года отправился в южное турне, частный сектор, оставив позади десятилетие мощного роста (с конца 1970-х и в 1980-х годах), находился в упадке; в политических дискуссиях того времени верх одерживала социалистическая идеология. После более чем 10 лет реформ впечатляющий рост негосударственного сектора придал китайской экономике столь необходимые жизненную энергию и динамизм, но государственные предприятия оставались нерентабельными. Сохранив верность идеям социализма, который, как считалось в то время, предполагал государственную собственность, китайское правительство после студенческого движения 1989 года в KHF и падения Берлинской стены за рубежом с глубоким недоверием относилось к растущему частному сектору, опасаясь, что тот окажет пагубное влияние на коммунистический режим. В ответ на падение социалистических правительств в Восточной Европе определенные круги в КПК решили укреплять государственную собственность и сдерживать развитие частного сектора, чтобы Китай не соскользнул в капитализм. Однако Дэн Сяопин думал иначе. По мнению Дэна, главной причиной того, что Коммунистическая партия Китая пережила студенческие волнения в 1989 году, было повышение уровня жизни китайцев благодаря предыдущим раундам экономической реформы. Таким образом, Дэн выступал за продолжение реформ и политику открытости, видя в них эффективную стратегию, способную превратить Китай в сильную и процветающую социалистическую страну. Дэн спас китайскую экономическую реформу в критический для нее момент.

Призыв Дэна к дальнейшим преобразованиям китайской экономики во время южного турне запустил второй раунд экономических реформ после периода отступления, длившегося с 1988 по 1992 год. Главными действующими факторами экономической трансформации страны во втором раунде были развитие общенационального рынка, приватизация государственных предприятий и возникновение межрегиональной конкуренции. Они означали, что частные фирмы отныне могли конкурировать друг с другом. В свою очередь, соперничество между фирмами стало жестче и эффективнее, когда региональная конкуренция превратила Китай в гигантскую экономическую лабораторию. Все вместе породило капитализм с китайской спецификой.

Замечательные успехи в области экономики, продемонстрированные Китаем за 30 лет рыночных преобразований, укрепили доверие китайского руководства и широкой общественности к рыночной экономике – капиталистической или социалистической, не столь важно. Следует помнить, что главный аргумент в пользу рынка – это несовершенство человеческой природы. Если бы ответственные за централизованное планирование лица были бы столь же всеведущи и всемогущи, как предпоагает классическая модель социализма, рынок, конечно, был бы излишней, расточительной игрой. Важный момент, которому исследователи китайских рыночных реформ уделяют крайне мало внимания, – это признание постмаоистским китайским руководством, и в первую очередь Дэн Сяопином, того факта, что у них нет опыта построения рыночной экономики. Не имея ни образца для подражания, ни самого общего плана реформ, китайские лидеры были вынуждены остановиться на экспериментальном методе. В условиях региональной конкуренции стратегия проб и ошибок прекрасно зарекомендовала себя как эффективный метод обучения. Однако успех может привести к неудаче, если люди вдруг начнут думать, что нашли безошибочную формулу, годную для всех случаев жизни.