Умножающий печаль Вайнер Георгий
— Да. Я мечтала поменяться судьбой!
— Это с кем же ты поменялась бы будущим? — спросил я ошарашенно.
— Мне будущего мало. Я бы хотела и прошлым… С подругой моей Мариной…
— Во даешь! — растерянно пробормотал я. — Надоело быть простой колдуньей-мещанкой, хочешь стать столбовой дворянкой? Мадам Губернатор?
— Плевала я на его губернаторство! Захочу — завтра меня в Госдуму депутатом выдвинут. Не в этом счастье…
— А в чем? — тупо допытывался я.
Джина помолчала, будто раздумывала — говорить со мной, остолопом, или плюнуть на меня, как на губернаторство. Вздохнула и засмеялась:
— Мне Маринка рассказывала, что, когда вы спутались, ты устроил ей ванну из шампанского. Правда? Или наврала для красного словца?
— Правда, — признался я. — Было дело. Подумаешь, тоже мне чудо! Тридцать пять ящиков по двенадцать бутылок. Без отстоя пены — полное булькающее корыто…
Господи, как это давно было!
…Джина позвонила мне и попросила встретиться на бегу, на минуточку — хотела отдать мне долг, на машину деньги занимала. Я ей «забил стрелку» у Юрия Долгорукого, мы в «Арагви» с Серегой и Хитрым Псом гулянку запланировали. А она прикатила с Мариной и сказала весело:
— Знакомься! Она тебе должна понравиться — такая же шиза… Жили у бабуси два безумных гуся… Представляешь, эта больная летает на дельтаплане! Можешь это вообразить?
— Могу, — сказал я, потеряв дыхание.
Она и должна была прилететь ко мне на дельтаплане — не на пердячем «Жигуле», не в троллейбусе и не на грохочущем самолете. На дельтаплане!
Спустилась с небес — не лилейный нежный ангел, конечно, нет, а вся загорело-хрустящая, как вафельная трубочка с кремом, смеющаяся своими удивительными разноцветными глазами, горячая — у нее нормальная температура была градусов сорок, от ее кожи шел живой теплый ток, и тысяча яростных пульсов бились в ней одновременно, и я умирал от непереносимого желания прямо здесь же на улице войти в нее, раствориться, исчезнуть в ней — в ее вожделенной Марианской впадине, в этой марракотовой бездне наслаждения.
Она разомкнула меня, и взяла в свои нежные сильные руки мое сердце, и поцеловала его, запечатав мою любовь. И моя неугомонная алчная душа полетела к небесам легко и плавно, как воздушный шарик, и я знал, что это навсегда, потому что теперь я обручен с ней на муку и счастье до последнего вздоха.
Это же надо — на дельтаплане, долбанный по голове! Жарким летним днем. В сумасшедшем слепом городе. На улице Горького. Спустилась с небес.
Сладкое умопомрачение, волшебное сновидение — вроде бы наяву. Остановилось надо мной солнцем. Ничего не видел, не слышал, не помню. Не знаю, куда подевалась Джина, что происходило, что мы говорили друг другу. А может, и ничего не говорили — не надо это нам было!
Помню только, как мы зашли в цветочный магазин и я, купец Иголкин, купил все имевшиеся у них розы. 121 штуку — букетик удался! Мы стояли около конного памятника со своим пылающим снопом в оба наших обхвата, и Марина раздавала идущим мимо бабам розы — целовала бутон и протягивала прохожим, а они испуганно шарахались, боясь подлянки или скверного понта, а мы хохотали и бросали цветы вслед отказавшимся. Последний цветок Марина оставила себе и сказала — вот этот будет мой, мне больше не надо…
А потом мы пошли в ресторан, где уже широко кутили мои замечательные дружки с какими-то девками, и я любил их и горевал, что все счастье обвалилось только мне, что я один сорвал сказочный джек-пот, мне было совестно перед ними, как будто я замухлевал на карточной сдаче судьбы, и за это я готов был отдать им все на свете.
Кроме Марины.
И мы жутко пили, орали, танцевали брейк-данс под «Тбилиссо», с кем-то там дрались, и я знаю точно, что если правда, будто бы утопающий в последний миг видит всю свою прошедшую жизнь, то вся моя судьба вместится в одно воспоминание об этом самом прекрасном вечере в грузинском ресторане, провонявшем шашлыками и прокисшим вином…
На лице Джины была грусть и легкое разочарование — может быть, ей было бы приятнее, если бы я сказал, что Марина наврала про ванну шампанского? Но Марина никогда не врала, мне кажется, ей было лень утруждать себя враньем.
— Джина, добрая волшебница, разве это так важно? То шампанское давно утекло в канализационный сток…
Джина покачала головой:
— Никуда оно не утекло… Это шампанское до сих пор шумит в твоей голове. — Вздохнула и с усилием сказала: — Не повезло мне в жизни с хорошими мужиками…
Я обнял ее и осторожно поцеловал, а она отпихнула меня.
— Хочешь, погадаю? Судьбу твою посмотрим, тайны угадаем…
— А чего там смотреть? Ты же сама знаешь, что я везун и счастливчик, — засмеялся я. — Все будет хорошо! А вообще в жизни есть только одна настоящая тайна…
— А именно?
— Мы, по счастью, не знаем нашего часа…
— Эту тайну знают самоубийцы, — сказала она серьезно.
— За эту разгаданную тайну они платят жизнью.
— Они не за тайну платят, Кот. Они платят за то, что их Бог разлюбил. Это единственная реальная плата за умершую любовь…
Я смотрел на нее во все глаза, пытаясь сообразить, что она имеет в виду. Не повеситься же она мне предлагает!
— Ты чего хотел от меня? — спросила Джина.
— Устрой мне встречу с Мариной. Здесь, у тебя, по-тихому. Я бы не просил, но у меня нет выхода — меня Сашка очень плотно обложил…
Сергей Ордынцев: и.о. правителей
Вице-премьер правительства Российской Федерации Антон Дмитриевич Завалишин поразил мое воображение.
— …А почт скоро не будет в мире вообще — прощайте, бронзовые горны Турн и Таксис, — говорил он Серебровскому, покачивая печально маленькой лысой головой с аккуратной бахромой серых волос вокруг плещи.
Честно сказать, мне показалось недостоверным, что российский министр помнит элегантную эмблему старейшей в мире почтовой службы — скрещенные трубы королевских посыльных. Но Антон Дмитриевич знал не только это, он знал много чего и хотел этим знанием поделиться с заглянувшим на минутку магнатом с проектом на 9 миллиардов долларов.
— В новый век войдут лишь телефон, радио и компьютер, — рассуждал он неспешно, и от авторской гордости за эти пошлые банальности его ровная лысина бликовала розовым отсветом. — Владимир Одоевский писал Пушкину: «Письма в будущем сменятся електрическими разговорами». Это ведь надо — електрическими разговорами!
На Хитрого Пса было боязно смотреть. Он медленно перекатывал желваки на скулах, покусывая нижнюю губу, и, поправляя мизинцем дужку золотых очков, глядел на вице-премьера, как солдат на вошь.
Корректно-невозмутимый компьютерщик Петр Петрович и я, вообще непонятно зачем сидящий здесь, создавали за спиной Серебровского драматический фон — безмолвный и многозначительный, как греческий хор. Может быть, мы изображали народ, за блага и интересы которого бился Хитрый Пес с гидрой правительственной бюрократии?
Встреча не задалась с самого начала. Когда мы подошли к дверям приемной вице-премьера, Сашка остановился посреди громадного коридора, посмотрел на свой золотой котел «Картье» и сказал:
— Подождем… Осталось еще полторы минуты. — Перехватил мой недоуменный взгляд и, усмехаясь, пояснил: — Я не могу приходить раньше времени… И тем паче — толкаться в прихожей, дожидаясь приема.
— И в миллиардных делах счет тоже идет на секунды? — спросил я.
Сашка снисходительно похлопал меня по плечу:
— Не думай о секундах свысока, как пел нам незабвенный геноссе Штирлиц. У нас — Византия. Цель — ничто, ритуал — все. Ситуация просчитывается не в лозунгах, а в деталях. В секундах, гримасах, в мелких буковках после текста…
Петр Петрович тоже обнажил из-под обшлага свой «Картье» — они были похожи на командиров, сверяющих время атаки, и ровно в одиннадцать он распахнул перед Серебровским дверь в приемную.
Мы вошли в этот вокзальный эллинг под звон часов-башни красного дерева в углу, поздоровались — Серебровский ограничился сухим кивком и направился в кабинет Завалишина.
И тут секретарша сделала спурт, который бы и нашему Коту Бойко сделал честь в его олимпийские времена. Рывком она выскочила из-за своего стола, резкая пробежка, и, как панфиловец, преградила нам своим тщедушным неаппетитным телом вход в святилище.
— Александр Игнатьевич, прошу прощения, одну минуточку надо подождать. — На ее лице была не пудра, а сахарин. — Антон Дмитриевич сейчас заканчивает важный разговор по «кремлевке»…
Серебровский зло усмехнулся, поправил на переносице дужку, повернулся к ней спиной и сказал мне, не понижая голоса:
— Оцени, Серега! Сейчас важные разговоры по «кремлевке» ведут только министры и блатные паханы. А всерьез люди разговаривают по спутниковым закрытым мобильникам…
Секретарша трусливо улыбалась, но стояла в дверях насмерть, и улыбка ее была как гримаса боли.
— Александр Игнатьевич, он вас ждет, уже спрашивал о вас, сей момент он закончит…
Не обращая на нее внимания, Сашка зловеще изрек:
— Плохой знак! Мне кажется, он нас не уважает…
Я тихо сказал:
— Сань, не заводись. Бог весть — может, и впрямь ему сверху звонят…
Хитрый Пес по-волчьи, углом рта усмехнулся:
— Сверху, говоришь? Вице-премьеру? Откуда? От Господа Бога? От президента? Так ему не до Завалишина, сейчас на Боре шапка горит. Запомни, Серега, — у чиновника, как у павловской собачки, выделяется слюна только перед кормежкой.
Распахнулась дверь, чуть не зашибив секретаршу, и с порога призывно замахал лапками нарядный человечек:
— Александр Игнатьич, простите великодушно, замотали меня… Добро пожаловать! Ждем-с, ждем-с…
— Это мы вас ждем-с, Антон Дмитриевич, — ласково, ледяным голосом ответил Сашка и, не дожидаясь приглашения, прошел к длинному столу для совещаний и твердо уселся. — Итак…
— Что предпочитают гости — чай, кофе, коньяк? — суетил хозяин.
— Гости предпочитают серьезный деловой разговор, — за всех нас расписался Сашка. — Послезавтра заседание правительства, надо утрясти и согласовать все неясные вопросы.
Антон Дмитриевич уселся напротив, озабоченно наклонил набок свою круглую лысую голову в опушке седых волос, похожую на мохнатое яичко, и сказал удрученно:
— Возникли проблемы, Александр Игнатьич. Вопрос о договоре с «Макрокомп глобал» из повестки дня правительства пока исключен.
— Так… — сказал Серебровский голосом, не предвещавшим ничего хорошего. И повторил: — Так… Объясните, пожалуйста…
— Вы финансист, Александр Игнатьевич, и не хуже меня понимаете, что сейчас творится на денежном рынке, — запыхтел Завалишин. — Центральный банк не может гарантировать стабильность валютного коридора…
— Я не прошу у правительства денег, — перебил Сашка. — Мне нужны для Билла Хейнса государственные гарантии о переводе военной техники в коммерческое использование…
— Да-да, я понимаю! Но в Администрации Президента сильно озабочены, — совсем разволновался вице-премьер. — Я бы сказал, некоторое обоснованное беспокойство…
— Стоп, стоп! Вот с этого места — медленно, внятно, желательно по слогам, — остановил его Серебровский. — Чем, интересно знать, обеспокоена высшая власть державы?
— Александр Игнатьевич, мы же не дети! Ежу понятно, что в случае успеха проекта вы разрушите так надежно работавшую долгие годы конструкцию стабильности, которую любят называть системой сдержек и противовесов! В ваших руках могут оказаться все масс-медиа этой страны!
— Чем еще обеспокоены радетели отечества? Тем, что я хочу избавить страну от непосильных обязательств и включить ее в мировое информационное пространство?
— Не в этом дело, Александр Игнатьич! Ваш проект — замечательный. Но разве камень преткновения в Администрации? У нас у всех связаны руки Думой! Ведь чтобы разоружить тысячу баллистических ракет, надо провести голосование за ОСВ-2! А депутаты на это никогда не пойдут. Из патриотических побуждений…
— Но неделю назад вы были уверены, что мы получим постановление правительства и найдем рычаги давления на Думу! — вколачивал, как гвозди, фразы Серебровский.
— Неделю назад еще не надвигался финансовый кризис! — задергался Завалишин. — Правительство твердо стояло на ногах, а не балансировало над пропастью.
— А вы собирались с этими гнилыми бумажками ГКО баловаться до конца жизни? — ядовито осведомился Сашка. — Эта гнойная пирамида была обречена с самого начала!
— Неужели вы думаете, Александр Игнатьевич, что мы тут не понимаем пороки внутренних заимствований? — вздымился вице-премьер. — Но нет выхода — налоги не собирают, производство нерентабельно, почти все убыточно…
Сашка откинулся на стуле, положил ногу на ногу, посмотрел на него в упор:
— Это вы правы — все невыгодно. Меня удивляет, откуда берут средства печатать деньги — по идее, все они должны быть разворованы по дороге на Монетный двор…
— Н-да-тес, проблема эта у нас существует, — государственно-озабоченно вздохнул Завалишин, поправляя золотистый двухсотдолларовый галстук «Ив Сен-Лоран». — Что касается компьютерно-космического проекта, думаю, надо решать его по частям, а не весь сразу.
— Поясните мысль? — строго спросил Сашка.
Лысина Завалишина стала накаляться красным светом — он вдохновлялся на глазах:
— Проект ведь действительно космический — в прямом и переносном смысле! Он должен ввести Россию в новую коммуникационную эру! И правительство настроено весьма позитивно. Но вы, Александр Игнатьич, должны считаться с реальными трудностями сегодня! Нужно немного повременить в части юридического оформления — необходимо провести через Думу закон ОСВ-2, уточнить статус государственного участия. Я не сомневаюсь — проект обязательно будет реализован…
— Вы полагаете, что Билл Хейнс и я вложим девять миллиардов долларов в затею, гарантированную патриотизмом наших депутатов и доброй волей правительства? — с интересом спросил Серебровский.
— Александр Игнатьич, голубчик, но ведь ни вы, ни хозяин «Макрокомпа» не должны сразу же инвестировать такую огромную сумму! — нашелся Завалишин. — Пока будут решаться процедурные вопросы, у вас возникнет тьма подготовительных работ.
— Интересно знать — кто гарантирует мне надежность инвестиций на предварительные работы? Вы представляете, сколько это стоит?
— Если хотите, я могу сегодня же дать вам и Хейнсу письмо с заверениями о заинтересованности российского правительства в осуществлении проекта.
— Ну что же, — вздохнул Сашка. — Как говорят симпатичные начитанные испанцы Ортега и Гассет — лучше синица в руке, чем утка под кроватью…
— Испанцы знают, что говорят. — Завалишин весело засмеялся — он знал Хитрого Пса хуже, чем я, и ошибочно решил, что самая неприятная часть разговора позади, дело сделано, в смысле — разрушено.
Я смотрел на Сашку и по его лицу читал ясно, что Завалишин ему дело не сломает.
А тот плел какую-то гуманитарную чепуху о значимости проекта для страны, о неостановимости прогресса, о почтовых трубачах Турн и Таксис и переписке Одоевского с Пушкиным.
Сашка встал, протянул вице-премьеру руку для прощания и грустно сказал:
— Рейган ошибался, Россия — не империя зла, Россия — страна бесконечной печали…
Не понимая, куда он клонит, Завалишин осторожно переспросил:
— Да-а?
— Ни один из сталинских министров никогда не слышал електрических разговоров и понятия не имел об Одоевском… — И, не давая Завалишину возникнуть, упер в его тщедушную грудь указательный палец: — Сегодня же переговорите с премьером Кириенко. Мне надо с ним встретиться незамедлительно. Договоритесь об этом. Пожалуйста…
Серебровский проследовал через приемную, ни на кого не глядя, не отвечая на приветствия толпящихся просителей, ни с кем не прощаясь. Петр Петрович распахнул дверь в коридор шириной со Старый Арбат, и Хитрый Пес вышел, сопровождаемый нами, двумя бессмысленными статистами, театральными куклами, которым он даже ниточки поленился привязать, ибо знал только один жанр представления — театр одного актера.
И плюнул на алую ковровую дорожку.
— Профессор метафизики Хосе Ортега-и-Гассет, если бы не помер давным-давно, сказал бы сейчас: «Градоначальник города Глупова Топтыгин, собственно, не то чтобы был зол, а просто так — скотина», — сообщил нам Сашка.
Петр Петрович спросил:
— Александр Игнатьич, он что — струсил? Или денег хочет?
Сашка передернул плечами:
— Наверное, и то и другое. Но дело не в нем. Завалишин просто изрядный прохвост и заурядный дурак. И ввязался в игру не по его умишку. И не по его силенкам…
— То есть? — не понял Петр Петрович.
— Мои коллеги-конкуренты очнулись и через него решили развести меня пожиже… Для начала они попросили Завалишина застопорить пока проект, а потом уже, оглядясь, обдумав и благословясь, учинить раздел этого пирога. Сейчас существуют проверенные механизмы — экспертизы, конкурсы, тендеры и прочая тряхомудь, наводящие тень на плетень…
— А что будешь делать? — Я обозначил свое присутствие.
Хитрый Пес смотрел на меня, но не слышал — думал о чем-то своем, наверное, быстро считал варианты, прикидывал, искал, я думаю, системный подход.
— Что ты сказал? — переспросил он, когда мы подошли к лифтам.
— Ничего не сказал. Спросил — что делать будешь?
Сашка помолчал, скорее всего мерил дистанцию безопасности, свой единственный нерушимый принцип — не доверять никому, а потом засмеялся:
— Для начала — выгоню Завалишина из правительства. Засиделся! Как вы, менты, говорите — сросся со средой.
Я промолчал, а Петр Петрович эпически заметил:
— Они, как сюда попадают, будто с ума сходят. Ребенку ясно — министров назначают и снимают. А магнаты пришли навсегда…
Я с интересом оглянулся на него — Петр Петрович не угождал Сашке, не говорил приятности, не льстил. Он действительно так думал.
— Ну, ты чего насупился? — толкнул меня Сашка. — Завалишин не понравился?
Телебенькнул звонок приехавшего лифта, вспыхнули сигнальные лампы, с рокотом покатились створки в стороны. Я пропустил Серебровского в кабину и смирно сказал:
— Нет, не понравился. Я думаю, он похож на Фатеева.
— На кого? — удивился Сашка.
— На вице-премьера Фатеева. Помнишь? Ты через него вышиб Поволжский кредит…
Александр Серебровский: глубокомыслие на мокром месте
Как только машины рванули от Белого дома, оглушительно громыхнул громовой раскат, сиреневый сполох молнии располосовал черное небо и ливень рухнул стеной.
— На Баррикадную, — скомандовал в рацию начальник охраны Миша, повернулся к нам и пояснил: — Надеюсь объехать туннели, там сейчас весь транспорт станет…
— Валяй!
Но мы опоздали. Около зоопарка мы вмазались в глухую пробку — маленький пятачок уже намертво забили потоки автомобилей, стекающие сюда, как в воронку, с Пресни, Грузинов и площади Восстания. И назад уже хода не было — подперли в четыре ряда, во всю ширину дороги. И на встречной полосе — под завязку.
Охранник Миша, судорожно шарящий по волнам милицейской радиостанции, оторвался на миг и со злорадной улыбкой доложил:
— Гаишники визжат от ужаса — у Самотеки затерли в пробке кортеж Кириенко. Премьер на совещание опоздал…
— Все, суши весла. Будем ждать… Соедини меня с Палеем.
Миша быстро набрал цифры и протянул мне телефончик.
— Палей слушает… — буркнуло в трубке быстро, озабоченно.
— Привет, Вениамин Яковлевич. Доложи обстановочку…
— Биржа падает катастрофически… «Бетимпекс» прекратил платежи…
— Вот это хорошо! Первая добрая весть за день!
— Мне тут сказали, что через час Центральный банк ставки вздернет на дыбы.
— Ладно, как с эвакуацией «воздуха»?
— Трансферы завершены, акцепты с первого рубежа получены…
— Ага, отлично! Начинайте гнать их по цепочке дальше…
Вода ровно, гулко шумела по крыше автомобиля, за стеклом — серая безвидная мгла.
— Люди, к счастью, совсем не понимают друг друга, — неожиданно сказал Серега Ордынцев.
— О чем ты? — удивился я.
— Ты Завалишина грубо унизил. Объяснил, что только сталинские хамы были настоящими министрами. А он и не заметил…
— Или заметил, не влияет, — сказал я. — В глубине-то души Завалишин понимает, что со всей своей ничтожной трепотней — не чета он тем зубрам…
Серега потер запотевшее изнутри стекло, спросил:
— А ты уверен, что советские министры лучше нынешних?
Я засмеялся:
— Замечательный вопрос! Это все равно, как если бы я спросил тебя: кто лучше — бандит, крутой медвежатник или отмороженный сявка-форточник? Это не относится к категории «лучше-хуже». Это системная проблема эффективности.
— Поэтому ты и решил податься во власть, — иронически заметил Верный Конь.
— Отчасти, — спокойно подтвердил я. — Я хочу внести в наш безумный эксперимент тему здравого смысла. Во всяком случае, как я это понимаю на сегодняшний день…
— А как ты это понимаешь на сегодняшний день? — подчеркнуто смирно поинтересовался Ордынцев.
Хорошо, я скажу ему. При всей возникшей в нем заостренности — нормальной реакции друга, перешедшего на положение служащего, он мне ничем не опасен.
Он мне нужен и полезен, о чем и сам не догадывается. А кроме того, я его, наверное, люблю — как часть моей жизни, тот прекрасный период простовато-доброжелательных взаимоотношений с миром. И вообще не понимаю — как он может быть хорошим полицейским? Хотя с Фатеевым он сообразил. Молодец. Надо только правильно сориентировать его, чуть-чуть довернуть на курсе.
— Так что со здравым смыслом? — напомнил Серега.
— Здравым смыслом? Шевелится он во мне, гад, скребется, шепчет на ухо: «Саня, не спи — замерзнешь. Страна беременна сталинским режимом! Давай-давай! Срочно нужен акушер, повивальный дедка!»
— Не понял! — вскинулся Серега. — Так ты что, собираешься спасать демократию в стране? Или установить тоталитаризм в одном отдельно взятом крае Сибири?
Я взглянул в непроницаемое мокрое месиво за окном: кажется, дождь припустил еще сильнее. Фары встречных автомобилей дымились в водяной сетке оранжевыми шарами.
— Ну что ж, друг Серега, сидеть нам с тобой в этой дождевой автопрорве долго, развлечений и дел не предвидится. Давай устроим политзанятие, семинар-скучище об устройстве жизни человеческой. Ты заметил, кстати, что людям кажутся всего скучнее вопросы, от которых напрямую зависит их жизнь?
— Я тоже предпочитаю про баб и безобразия, — улыбнулся Ордынцев.
— Тогда воспользуемся этим транспортным безобразием, порожденным безобразием стихии и народным безобразием под названием «российская демократия»…
— А чего ты так демократию не любишь? — перебил меня Серега.
Вода текла по улице густой мутной речкой и вместе с мусором — бумажками, пластмассовыми стаканчиками, щепками и тряпками — несла первые клочья осени, тьму желтых, бурых, жухлых листьев. Вот и еще одно лето пробежало.
Сколько их осталось?
Смешной человек Серега — «почему ты не любишь демократию?» Это как расспрашивать Ломоносова — вы почему, Михаил Васильевич, великий наш русско-народный всезнатец, не любите вещество горения «флогистон»?
Да потому что нет никакого «флогистона»! В природе не существует!
— Серега, демократия в России — вещь противоестественная и нелепая, как шпоры на валенках, — заверил я его совершенно серьезно. — Демократия! Тоталитаризм! Чепуха, мусорная болтовня! В мире нет нигде, слава Богу, демократии. Когда-то, в сумеречно далекие родоплеменные времена она ублюдочно тлела — дикари общим рассуждением решали, как им надо жить. Но однажды возник вождь и дал армейскую команду — делай, как я! И с тех пор демократия стала чисто духовной идеей, вроде религиозной конфессии. Иудеи, христиане, мусульмане и истинно верующие демократы. Хочешь приобщиться — это как в церковь сходить, всегда пожалуйста, можешь помолиться, бабки пожертвовать, а вот с Богом поручкаться, за бороду подержать — это хрен в сумку! Только на небесах, в следующей жизни…
— Ага, уловил, — кивнул Ордынцев. — Выходит, между Москвой, Пхеньяном и Вашингтоном особой разницы не просматривается?
— Ого-го-го! Разница огромная — в бабках! В механизме управления экономикой, который и есть техника управления людьми. Тем самым демосом, который якобы и осуществляет свою кратию. В Пхеньяне техника простая, как дубина, — военно-пыточная система, послушание абсолютное, но денег нет совсем. И скоро это, конечно, упадет. А Америка, которую долгие века строили купцы, менялы и ремесленники, простоит подольше.
— Лет сто?.. — мрачно предположил Серега.
— Ну, в следующем веке сто лет ни одна демократия не простоит. Слишком дорогие декорации в этой постановке. Но в Штатах это будет стоять, пока не источится, не соржавеет, не сломается их замечательный денежный механизм.
По тротуару бежал мальчишка. Мокрый насквозь, совершенно счастливый, махал руками — он плыл в дожде. Я тоже так бегал — говорили, что если бегать под дождем босиком, то быстро вырастешь. А я очень хотел вырасти, я был маленький. Неужели остался?
— Баксы — штука действительно обаятельная, — согласился Серега. — И что, они и поддерживают американские народные права и свободы?
— Они ничего не поддерживают, — покачал я головой. — Они и есть американская демократия. Посмотри, что на баксе нарисовано…
Серега засмеялся:
— Джордж Вашингтон в седых кудряшках. Как моя бабушка Серафима в завивке. Смотрит на нас подозрительно, курс доллара в Москве проверяет.
— Вот это точно! Но символ свой они на спинку купюры, на грин бэк, залепили — недреманное масонское око! Никогда не смеживается, не спит — надзирает, чтобы средний американец был таким же покорным и послушным, как северный кореец. Не битьем и голодом управляет это грозное око американцами, а собственным домиком, джипом и завалом жратвы.
— И вольнолюбивый американский народ ни фига не решает? — усмехнулся Серега, задумчиво глядя на залитую дождем улицу.
— Народ, к счастью, нигде ничего не решает. Ни американский, ни российский, ни корейский. И не спрашивают его нигде и никто, и спрашивать-то не о чем — не понимает наш прекрасный демос ни хрена. Чтобы демос не стал охлосом, по-нашему — охламонами, решает за него власть. Везде, всегда, все! В нормальной стране обыватель боится банковского инспектора больше, чем полицейского.
— Веселую ты изобразил картинку. Тупая власть насилия или изощренное владычество денег? — раздумчиво сказал Ордынцев и спросил: — Как я понимаю, ты надумал нас всех, как гирьки на весах, передвинуть от Пхеньяна к Вашингтону? Или наоборот?
— Я вообще хотел бы сменить вектор движения. Жить в Пхеньяне страшно, а в Вашингтоне невозможно. Да и неохота! Если бы поставить Россию на рельсы — в мире лучше страны бы не сыскалось…
— На рельсы — куда? Куда мы, счастливые Чебурашки, поедем в этом голубом вагоне?
— В просвещенный абсолютаризм. В экономическое самодержавие…
Верный Конь оборотился ко мне, посмотрел как на буйно помешанного.
— Не боись, Серега, я в своем уме, — успокоил я. — Я знаю, что говорю. И оперирую не лживой митинговой демагогией о народном счастье, а единственно достоверным знанием — пониманием природы денег. Они, как люди, творят жизнь, рождаются, растут, плодятся…
— А случается, умирают?
— Нет, Сережа, деньги не умирают. Они бессмертны. В земле они называются «сокровище», в моих руках — рабочий капитал, в твоих — зарплата. Но эти сгустки энергии не исчезают — страховая фирма «Ломоносов-Лавуазье» не допускает: где-то что-то убавилось, значит, кому-то прибавилось, просто они переходят в другое состояние…
Верный Конь покачал недоверчиво головой:
— Сделай милость, просвети. Я ведь сейчас работаю в стране бывшего просвещенного абсолютизма. Вернусь из Лиона сюда, а тут уже — будущий просвещенный абсолютаризм. В чем разница? Что, как говорится, носить будут?
— Язык за зубами. Сейчас многим болтовня успешно заменяет работу. Стало выгодно быть разговорчивым бездельником, якобы защищая и представляя интересы народа. Вот этого — не надо! Я и сам народ не обижу! Все наши великие демократические завоевания — запретить и позабыть! Наш народ у Мишки Горбачева просил не свободы, а колбасы, а он, дурень, не понял и дал ему гласность. А я дам людям свободу работать до упора и жрать колбасу от пуза. Но политических игрищ — никаких! Все, наигрались! Законы — понятные, строгие, справедливые. Армию бюрократов сокращу в сто раз. За взятки — расстрел. Дармоедов — в зону. Блатным — пулю…
— Слушай, Хитрый Пес, не пугай так сразу! А кто же это будет тебе так абсолютарно просвещать народ?
— Военные коменданты. И полиция, не берущая взяток.
— Но вы же меня убедили, что здесь таких нет! — воскликнул Серега.
— Есть. Есть, поверь мне. Не стоит село без праведника, а держава без людей, которые живут по понятиям. Не блатным, а Божеским…
— Что, попов попросишь подсобить?
— Нет, я попрошу тебя. Ты мне их всех сыщешь и такую полицию создашь. Я хочу, чтобы следующим министром внутренних дел России был ты…
Не шутил я с ним. И не обманывал. Ну, может быть, не все сказал. Так это ему и не надо.
Господи, как я устал от огромного количества ведомых мне тайн! Серега и не представляет даже, как старят человека тайны. Вся его жизнь, вся его работа предполагают конфиденциальность, закрытость, секретность. Но это бессмыслица, ибо имеет задачу сделать скрытое явным, это не таинство созревания зерна в земле, а закрытая напряженность нарыва. И от этого их молчаливость никогда не становится тайной, а всегда остается пустяковым служебным секретом. Любая бумага со строжайшим грифом — «совершенно секретно!» — гроша не стоит, потому что настоящие тайны не доверяют бумаге.
Настоящим тайнам отпущен срок жизни их хранителя, и они должны умирать вместе с ним. Человек, переживший тайну, смешон и беззащитен.
Читать бесплатно другие книги:
