Умножающий печаль Вайнер Георгий

Александр Серебровский: землетрясение

Мерцающие диски циферблатов на торцевой стене диллингового зала «РОСС и Я» служат иллюстрацией для дебилов, постигающих волшебное соотношение пространства — времени. В первое мгновение возникает ощущение, что время взбесилось.

Московское время — полдень, 12 часов.

Лондонские показывают 10.

Нью-йоркские — 4, не сообразить сразу — день, ночь?

В Лос-Анджелесе сейчас — 1 час. Сколько — P.M.? Или — А.М.? Как понять?

А в Токио — восемь. Наверное, все-таки вечера. Японцы, пожалуй, собираются отдыхать.

Но мои люди, сосредоточенно и напористо работающие в этом зале, считают время не по солнцу и не по циферблатам. Их пространственно-временной континуум вмещен в режим работы мировых финансовых бирж, а империя денег — единственная земля, над которой никогда не заходит солнце. Деньги никогда не спят, они не могут отдыхать, они должны все время жить, двигаться, работать — строить, кормить, разрушать, лечить, убивать, учить.

Деньги — мои самые верные друзья.

Мои самые толковые помощники.

Мои неустрашимые наемники.

Безымянные солдатики, завоевывающие мир.

Боюсь, меня не поймут, не так истолкуют и, как всегда, грубо осудят, но я бы за свой счет воздвиг памятник погибшему неизвестному рублю.

А деньги все время бегут. Они все время умножают знание. Они всегда умножают печаль. Вечно манят мир обманкой обещанного ими счастья.

Мираж власти. Напрасная греза свободы. Последняя надежда и мечта о вечности…

Вениамин Яковлевич Палей сказал мне:

— У нас все готово. Фогель и Кирхгоф ждут команды…

— Там никаких проблем не будет? — на всякий случай поинтересовался я.

— О чем вы говорите, Александр Игнатьич! — воздел короткопалые толстые ручки Палей. — Это железные люди. Тяжелые добропорядочные немецкие гены со штампом «орднунг»…

— Хорошо, приступайте, — скомандовал я. — Когда заколотит нашу биржу?

— Часа через полтора-два. Мы поднимем до конца торгов волну, а шторм разразится завтра…

— Как закрылись сегодня азиатские рынки? — спросил я.

Палей махнул рукой:

— Пока лежат… Это как гонконгский грипп — не смертельно, но силы заберет все…

— Все, командуйте, — ровным, будничным тоном запустил я землетрясение, которое будет много дней колотить и содрогать несчетное количество людей.

— В конце дня график биржевой сессии — мне на стол.

Кот Бойко: побег

Через окошечко-амбразуру забуксиренното прицепа-фургончика я видел, как из кабины вылез Карабас. Обошел вокруг моего колесного ящика, загремел рукояткой, открыл заднюю створку фургона и опустил ее до земли — замечательный скат-пандус для карабасового мотоцикла «судзуки».

— Ну, что лыбишься? — строго спросил Карабас.

— Привет, земеля! Приехали эти козлы?

— Вон они стоят, как по уговору прикатили, — показал мне через окошечко-амбразуру Карабас на черный «мерседес» у ворот.

— Тогда с Богом…

Мы скатили по пандусу могучий сверкающий мотоцикл, одним толчком кик-стартера я запустил двигатель, машина гулко рявкнула и тихо зарычала сытым звериным бурчанием. Отсюда, из-за угла прицепа, я видел, как водитель-охранник, заслышав звук мотоцикла, оторвался от газеты, покрутил головой в разные стороны, но так и не разглядел нас за стенкой фургона, успокоился и вновь погрузился в чтение. Вот колхозан! Тоже мне — избу-читальню сыскал!..

— Давай, Карабас, проваливай! Тебе здесь больше нечего делать…

— Одного оставлять тебя… боязно как-то… — сомневался Карабас.

— Ну-ну-ну! Ты мне не мути воду! Делай, как договорились…

— Знаешь, Кот, если что не так, помощь может понадобиться! — И он потрогал приклад помповика «мосберг» под сиденьем.

Я обнял его за необъятные плечи.

— Не очкуй, Карабас, все путем будет! А если что не так, помощь мне санитары в морге окажут, — рассмеялся я. — Поезжай, земеля…

Карабас вздохнул, направился в кабину. А я подпрыгнул, сделал «козью ножку» в повороте, плавно опустился на седло, от всего сердца дал форсаж, и «судзучка» во всю мощь ее необъятной японской души рванула с гулким слитным ревом вперед по аллее. Охранник-читатель, чудило грешное, глянул лениво в заднее обзорное зеркало — кто это еще там шумит на его территории, а я уже завалил мотоцикл на бок, довернул руль направо и по короткой дуге, объехав «мерседес», с грохотом и дробным рокотом прогремел через ворота, миновал под трибуной арку и ворвался на просторный зеленый овал стадиона.

Я мчался по гаревой дорожке, опоясывающей футбольное поле, на котором два десятка ребят в разноцветной форме с азартом гоняли мяч. За сетками футбольных ворот маячили смутные фигуры телохранителей. Стадионная радиотрансляция лупила на всю катушку быструю развеселую музыку. «Ой, мама, шика дам я», — грозился Филька Киркоров. Я катил, как на спидвее, на поворотах машина ложилась на грунт так, что я почти касался коленом земли.

У центральной линии сделал подскок и рванул на поле. Ой, мама, шика дам я!

Изумрудный пружинисто-мягкий газон я сек наискосок, направляясь к группе игроков на правом фланге. Ребята в изумлении замерли, пораженно глазея на необычайный аттракцион, беспризорный мяч одиноко катился по полю, телохранители, ногастые шкапы, шустро бежали от ворот к центру, как две Онопки.

Я сбросил газ, крутанулся на заднем колесе — мотоцикл плавно катился мимо восхищенных ребят. Сорвал с себя шлем и заорал оцепеневшему принцу-наследнику империи «РОСС и Я»:

— Ванька! Ванька! Обормот! Бегом ко мне!.. — и махал ему ночным горшком своего гоночного шелома.

Худой голенастый вьюнош бросился ко мне — Ванька споро бежал параллельно медленно плывущему мотоциклу. Это было похоже на плавное заторможенное движение во сне — сердце-метроном вышибало секунды, оставленные мне погоней.

— Кот! Кот Бойко! Это ты?! — кричал, захлебываясь, Ванька.

— Бегом, Ванька!.. Некогда! На подвиг — одна секунда! Прыгай!..

— А как же… — на миг растерялся паренек. На лице его была мука — он разрывался. Он ничего не понимал, но душа его — в страдании и испуге — сдавала первый экзамен личности, наверное, впервые он делал выбор между свободой и долгом.

И я ревел, как вырвавшийся на волю гейзер адреналина, потому что знал — еще секунда, и меня застрелят. Если Ванька не прыгнет сей же момент на заднее седло, эти уроды такую мишень обязательно положат. Телохранители с «береттами» наперевес были уже совсем близко.

Вязкий нескончаемый сон о погоне.

Сквозь мягкий тяжелый рокот моей послушной, бессмысленной, могучей «судзучки» я слышал яростное свистящее дыхание охранников, их надсадный крик, испуганный и пугающий одновременно:

— Ваня! Ваня! Остановись! Ваня, ложись! Ложись! Стреляю…

Один бежал мне навстречу, пытаясь отсечь мальчишку, второй догонял сзади, перекрывая пути отхода к воротам.

— Ванька! Слово Капитана?.. — крикнул я в тоске, понимая, что время исчерпано.

— Закон! — выдохнул мальчишка уже почти забытый пароль, махнул рукой и с разбега прыгнул на заднее седло.

— Крепче держись! — орал я оглашенно. Ванька обхватил меня руками, и, чувствуя за спиной его тощее воробьиное тело, тесно прижатое ко мне — клянусь, я слышал бой его сердчишка у себя под лопаткой, — я испытал, наверное, самое большое, самое полное ощущение счастья в своей жизни.

Исчезла без следа дурнота страха, и тоска предсмертная откатила, а только злой веселый азарт прыснул в инжектор «судзучки», которая заревела чудовищным визгливым воем, бросившись на маячащего перед нами охранника. В последний миг — ученый все-таки, собака! — кинулся в сторону с перекатом через спину, и промчались мы в пяди от него.

— Держись, Ванька, только держись! — вопил я и бросал мотоцикл с боку на бок, и гнали мы, наклоняясь, выпрямляясь, рыская из сторону в сторону, немыслимыми зигзагами выкручивая вензеля по полю среди хохочущих и вопящих ребят и бессильно мечущихся телохранителей.

Я видел, как один из них на бегу что-то кричал в рацию — наверное, поднимал в ружье остолопа с автоматом в «мерседесе».

Должен вас маленько огорчить, мои милые конвойно-сторожевые друзья, замечательные вы наши бодигарды, — поздно! Господа телохранители, охраняемое тело убыло со мной. В неизвестном направлении.

С грохотом разогнав мотоцикл на гаревой дорожке, я поехал не к воротам и не к арке, откуда прибыл на игровое поле, а, задрав руль, перепрыгнул через барьер ограждения трибун, с дребезгом и лязгом проскакал по лестнице, потом нырнул вниз на пешеходный пандус, крутой поворот — мигнули напоследок за нами яркой вспышкой стоп-сигналы и скрылись в пустом гулком туннеле для выхода зрителей.

Сергей Ордынцев: игра в жмурки

За годы своей полицейской службы я усвоил главную сыскную аксиому: наши начальники и наниматели больше заинтересованы в яркой зрелищной картине розыскного рвения подчиненных, нежели в предметных результатах расследования.

Розыскниками был разработан за долгие века нашего ремесла целый комплекс, всеобъемлющий свод бюрократических жестов, изображающих «движение по делу», симулятивных акций и демонстрационных поступков, которые все вместе должны показать, что мы, мол, тоже свой хлеб не зря едим. Для начальственного ока нет более отвратительного, оскорбительного зрелища, чем сидящий на заднице сыскарь, о чем-то якобы думающий. Он думает! Тоже мне, Чапай сыскался — думает! Мыслитель хренов! Родена на нашу голову не хватает!

Двигайся! Ищи! Вот тебе и вся мудрость ментовская! И сафоновские люди хаотически и суетливо двигались.

Потому что даже такой умный и предметно заинтересованный человек, как мой друг Хитрый Пес, тоже не свободен от этой слабости. Не сомневаюсь, ему бы наверняка хотелось увидеть больше делового усердия, пыхтения и сложных телодвижений в поисках Кота, чем я мог продемонстрировать.

А я не мог и не хотел разыгрывать для него старый анекдот с поисками под фонарем потерянных часов, когда ищут здесь не потому, что часы потеряны под фонарем, а потому, что здесь светло.

Я искал там, где было непроглядно темно. Впотьмах, медленно, очень осторожно я искал в непроницаемой тьме жаркой корыстной заинтересованности и молчаливого ледяного равнодушия остановившиеся бесценные часы — не «Картье-Паша», не «Патек Филип», не «Даймонд Роллекс», — они назывались «Разграбленный Поволжский кредит». Я был твердо уверен, что их остановившиеся стрелки замерли навсегда в момент, когда два моих друга стали смертельными врагами.

Вот это я знал почти наверняка, когда на выходе в проходной предъявил документы милицейскому лейтенанту и крутящаяся дверь выбросила меня на улицу. За спиной на гранитных полированных плитах величавого подъезда — надраенные до нестерпимого сияния бронзовые доски: «Министерство внутренних дел Российской Федерации».

Здесь я повидал сегодня массу приятелей, вчерашних товарищей, бывших сослуживцев — они все были мне рады. Мы шутили, и сетовали, и советовались — но ни одного словечка сверх того, что я и сам знал, я не услышал.

Хорошо, я разузнаю, выведаю, сыщу, пойму все сам. И в этой кошмарной игре в «жмурки», где уже и так было дополна жмуров, моим единственным помощником оставался Пит Флэнаган, который издалека кричал мне электронным голосом: «холодно!», «теплее!», «еще теплее!»…

Когда станет совсем горячо, я должен буду сам ему крикнуть об этом.

Я прошел на стоянку к своему джипу, завел машину и через Октябрьскую площадь погнал в задушенный автомобильными пробками центр. Отдуваясь, добрался до Дмитровки и вошел в проходную рядом с воротами, украшенными красной вывеской с раскоряченным лохматым орлом и грозными словами — «Генеральная прокуратура Российской Федерации». Показал удостоверение на вахте, вышел во внутренний двор и уже направился к главному подъезду, когда в кармане раздался звонок мобильного телефона.

— Да-да, Лена, я слушаю.

— Сергей Петрович, срочно возвращайтесь! У нас — ЧП!

— Что там стряслось?..

— Кот Бойко украл сына Серебровского…

Кот Бойко: вертикаль

Когда на большой скорости мы миновали Градские больницы, я крикнул Ваньке через плечо:

— Запомни — мы сейчас на нелегалке…

Он крепко держал меня поперек корпуса, уютно умостив башку между моими лопатками. Захлебываясь ветром, он вопил в мое ухо:

— Пьем ворованный воздух свободы!..

Я плавно сбросил скорость, притормозил и свернул в боковой проезд, заканчивающийся служебным въездом на территорию Центрального парка. У будки со шлагбаумом остановились — все честь по чести, пошутили с охранником в традиционной боевой униформе, подарили ему на память полсотенку, и вперед — с песнями и танцами.

По боковым дорожкам парка прикатили к гоночной бочке — аттракциону «Гонки по вертикальной стене». А там, в ограде, под старыми тенистыми деревьями уже стоит ржавый «ровер» с фургоном-прицепом. И за столиком восседает в полотняном креслице, нервно попивает пиво Карабас. Я заглушил мотоцикл, взял за плечи мальчишку:

— Идем, познакомлю с ископаемым мамонтом…

А сам приблизился к дяде-глыбе, прижал руки к груди, низко склонил голову, проговорил почтительно:

— Здравствуй опять, сенсэй Карабас…

— Ты все-таки это сделал, непутевый, — сказал толстун, встал нам навстречу, пенсне свое золотое фасонное сдрючил с носяры — хотел, наверное, получше рассмотреть нас, убедиться. Потом обнял меня — как асфальтовым катком расплющил — счастливо захохотал: — Учитель, воспитай ученика, чтоб было у кого потом учиться!

После дружеского объятия я соскребал себя с него кусками, объясняя Ваньке:

— Помнишь, я тебе рассказывал — вот этот пожилой динозавр победил земное тяготение. Он научил меня ездить по стене.

— Кот, ты обещал… Кот, ты помнишь? — просительно и нахально забубнил Ванька.

Я оглянулся — двое ребят, Карабасовых помощничков, уже вкатывали мотоцикл в фургон-прицепчик.

— Идем взглянем, — сказал я неопределенно.

Через маленькую боковую дверь мы вошли внутрь гоночной бочки. Посреди дощатой круглой арены — черно-желтый трековый мотоцикл «индиана». Ванька крепко схватил меня за рукав:

— Кот, ты обещал мне!.. Ты обещал поднять на вертикаль!..

— Слово Капитана?.. — усмехнулся я.

— Закон! — в упоении напирал Ванька.

— Не боишься?

От напряжения, испуга, страстного желания превозмочь собственный страх Ванька не мог говорить — только мотал головой из стороны в сторону. У меня нет детей, и братьев меньших у меня не было — сам я подкидыш от дорогой маманьки-Родины. Сильное это, видать, чувство. Если, конечно, сподобен ему. А-а, что там мне еще рассуждать об этом!

— Подумай, Ванька, не надувайся, — попросил я его и сказал спокойно и негромко, без нажима: — Там, наверху, не передумаешь?

— Кот! Я не передумаю! Мне это необходимо! — задыхался Ванька. — Надо мной в школе смеются… Иваном Калитой зовут, царевичем всея России дразнят… Я с тобой ничего не боюсь… Лучше со стены грохнуться…

— Не грохнемся, сынок! — рассмеялся я. — Ты ведь мужик, если не запаникуешь — не грохнемся.

— Я не боюсь, Кот, поверь, совсем не боюсь… — уверял меня трясущийся Ванька.

— Не преувеличивай! — хлопнул я его по плечу. — Когда меня впервые Карабас вывез на вертикаль, я чуть штаны не обмочил…

Я подошел к машине, присоединил концы джамп-старта, и мотоцикл со снятым глушителем зычно кашлянул, еще раз, еще, потом оглушительно заревел, забился, загрохотал страшным утробным голосом. Я уселся в седло — широкое, удобное, желтой кожи «харлеевское» седло, которое я когда-то украл для Карабаса с милицейского патрульного мотоцикла, примерился поудобнее и почувствовал, что и сам сильно волнуюсь.

— Ванька, запомни, только бык тупой ножа не боится. А человек всегда чего-нибудь боится. Побеждает тот, кто сильнее своего страха… Давай садись!

Я усадил его перед собой на бензобак, дал минутку освоиться, объяснил:

— Постарайся не закрывать глаза. То есть сначала обязательно зажмуришься от ужаса… А потом открывай помаленьку. Руки положи на руль. Не цепляйся, как утопленник… Дыши глубже… Смотри перед собой… Мгновенно делай что скажу. Не бойся, сынок! Ты сильнее страха… Твои дураки-телохранители этого не смогут… А ты можешь… Помни об этом… ты сильнее! Чемпионами жизни становятся те, кто сильнее своего страха… Поехали, Ванька, вверх! Помни, ты уже прыгнул выше себя…

Я отпустил сцепление, прибавил газа, и мотоцикл вздрогнул, еле заметно прокрутилось колесо, и он плавно поехал по кругу, перещелкивая, как на ксилофоне, досками арены. «Индиана» описала первый циркуль, вышла бойко на второй круг, скорость растет, мелькают наборные доски гоночной бочки, мы уже обгоняем треск мотора и сизый дым выхлопа, и вот тут легкий доворот руля — aп! — и мы выскочили на бортовой пологий скат арены, мотоцикл круто, почти падая, нагнулся внутрь бочки, подскок — aп! — и «индиана» мчится по вертикальной стене!

Незрячее лицо Ваньки — от ужаса, от восторга преодоленного страха, от фантастического ощущения невесомости и бешеного движения, зачеркнувшего силу земного притяжения.

Наверное, и у меня было идиотически-счастливое лицо. Как-никак, а сегодня я снова принял чемпионский старт.

— Держи руль! Крепко!.. — кричал я, перекрывая грохот мотора и свист рассекаемого воздуха. — Держи!.. Управление — у тебя! Не бойся — я страхую! Не бойся ничего!.. Никогда!.. Держи!..

Ванька судорожно сжимал руль, мотоцикл с ревом писал на бесконечной кольцевой дороге волшебные зигзаги ни с чем не сравнимого иррационального счастья.

— Кот! Я веду!.. — вопил Ванька. — Я сам!.. Я сам!..

Сергей Ордынцев: паника

На выходе из лифта меня уже встречал вахтенный охранник командирского этажа:

— Александр Игнатьич ждет вас в кабинете Сафонова…

Паническая суета властвовала на этаже — люди с вытаращенными глазами, с бумажками и сотовыми телефонами в трясущихся руках бегали по коридору. Из большой приемной Серебровского доносился слитный шум шепчущего, бормочущего разноголосья, треск пейджеров, звонки телефонов, механическое мяуканье биперов. Чиновничью братию раздирало одновременно желание продемонстрировать свое усердие и страх обнаружить свою никчемность в критической ситуации, их манила мечта деловито промелькнуть перед грозным оком босса и ужас попасть ему под горячую руку.

Я вошел в кабинет шефа безопасности, когда Сафонов закончил телефонный разговор с кем-то и положил трубку, а Серебровский сидел верхом на стуле посреди комнаты. Он поднял взгляд на меня, кивнул и показал на пустое кресло напротив.

— Садись… Вместе мы являем прекрасную восточную композицию — икебана из мудаков! — Потом повернулся к Сафонову: — Ну, что обещает наша краснознаменная ментура?

— По всей Москве введен в действие план «Перехват». Всем постам и патрульным рассылаются фото и описания Ваньки и Кота. Я подключил РУОП, и дана команда всем муниципалам.

— Господа, друзья, начальники! Извините, пожалуйста, — вмешался я. — Мне кажется, вы зря это делаете…

Серебровский грозно обернулся ко мне.

— Так! Тоже интересная точка зрения! Какие дашь рекомендации?

— Подождать… Ничего не предпринимать. Не поддаваться панике. Подождать хотя бы до вечера… — Я старался держаться спокойно.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что происходит? — зловеще-тихо спросил Серебровский. — Ты понимаешь, что я полностью в руках у Кота? Что сейчас он волен мне предписывать все, что захочет?

Вот беда! Как все-таки несчастье застит взор, омрачает разум! Я помолчал и сказал Сашке как можно мягче:

— Саня, может, я чего не понимаю… Мне кажется, что Кот хочет тебе показать — мы все в руках друг у друга. Я уверен, что он не причинит вреда парню — это самое главное!.. Я понимаю, что тебе на хрен не нужна моя голова, но я даю ее наотрез — не сделает Кот ничего плохого пацану…

— И что — ждать, сидеть сложа руки? — с яростью спросил Сашка.

— Да, ждать! Не дай Бог, какой-нибудь ретивый идиот захочет силой отнять Ваньку у Кота — мы не можем знать, что получится… Не надо нам ничьей помощи — Кот теперь сам объявится, он прорвал оборону. Мы напрямую узнаем, чего он хочет.

— А я и так знаю, чего он хочет, — сказал магнат. — Он хочет мне показать, что вся моя сила — мнимость, миф, выдумка. Что он один сильнее вас всех… И умнее меня…

Серебровский встал со стула, собрался идти на выход, остановился и снова развернулся к нам.

— Я подумаю об этом…

В этот момент растворилась дверь, и в кабинет заглянул финансовый директор Палей:

— Извините, Александр Игнатьич, я знаю, вам сейчас ни до чего…

— Остановитесь. Вздохните. Докладывайте.

— Биржа закрылась на минус сто двадцать два. Индекс во Франкфурте и Лондоне тихонько поехал вниз. В Нью-Йорке рынок откроется через три часа — я сразу сообщу вам…

— График биржевого движения дайте мне к семи тридцати, — распорядился Серебровский. — К утру мне нужен австралийский индекс «Олл Ординарис» и гонконгский «Ханг Сенг»…

— Обязательно! — Палей смотрел на магната с испугом, недоумением, восхищением. — Вы железный человек, Александр Игнатьич…

— Надеюсь, что нет, — покачал головой Серебровский. — Железо — слабый металл. За тридцать лет ржа съедает железо дотла. Меня бы уже давно отправили на переплавку…

Кот Бойко: Чанг и Энг

Ванька Серебровский и я остановились перед прилавком стрелкового тира в парке. Служитель, унылый человек в перевязанных ниткой очках и клочковатой бороде, отсыпал нам из коробочки пульки, уселся сбоку на стул и опять погрузился в чтение какой-то толстой растрепанной книги.

Ванька стал неловко целиться в мишень.

— Э, брат, давно не брал ты в руки шашки… Все забыл, — сказал я. — Палец на курке — мягкий-мягкий, резиновый… Ствол плывет легко, как пузырек мыльный.

— А ты сам стрельни, Кот, — предложил Ванька.

Я, не спеша заряжая разложенные на прилавке винтовки, сообщил ему потихоньку: — Опасаюсь…

— Чего? — удивился пацан.

— Срама, — усмехнулся я, продолжая вкладывать пульки в оружие. — Давным-давно, я только получил первую медаль чемпиона страны, пошли мы в кино «Форум» — твои папаня с маманей, Верный Конь Серега и я. Там в подвале тир был… Зашли мы, а публика завсегдатайская, на медаль мою глянула — естественно, расступается с почтением. А наши меня поднатыривают — ну-ка, Кот, стрельни, покажи им класс…

Ванька с восхищением смотрел, как я быстро переламываю пневматические карабинчики, заправляя в ствол свинцовые капли пулек.

— Взял я пригоршню пуль, прицелился, выстрелил — мимо! За спиной — вздох, как рыдание! Представь сам — пижон с чемпионской медалью в тире киношном промахивается! Прицеливаюсь снова по всем правилам, бац — мимо! Сзади — шепот и смешки… Стреляю еще раз — мимо! Сзади смех и громкий голос — купил он медаль!.. Люда, твоя мать, хохочет, на Серегу и твоего отца смотреть больно! Публика веселится…

— А почему — мимо?

— Да у них у всех мушки сбиты, дуло кривое.

— И что?

— Что! Озверел я маленько, плюнул на стрелковую азбуку и начал шарашить по стволу… Вот так…

Я поднял винтовку и, почти не целясь, стал стрелять навскидку по мишеням.

Следующая — выстрел! Следующая — выстрел! Следующая — выстрел! Выстрел!

Выстрел!..

Служитель тира, забыв о своей книжке, смотрел на нас с оторопью. Без остановки падали подстреленные кабаны и олени, крутились ветряные мельницы, взлетали самолетики, загорались огни, что-то непрерывно хлопало, громко ухало, механически скрежетало и играла жестяная музыка. Ванька смотрел на меня влюбленно.

— Профессионалам в любительском тире призы не полагаются, — неуверенно сказал служитель, теребя свою жалобную бороденку.

— А вы почему решили, что мы профессионалы? — спросил Ванька.

— Бой уверенный, рука набитая, — засвидетельствовал служитель.