Умножающий печаль Вайнер Георгий

Сергей Ордынцев: прощание

— Я Лору провожу на вокзал, — сказал я Коту. — А ты отсюда пока не высовывайся. Для тебя будет здоровее, а нам всем — поспокойнее…

Кот пробурчал под нос что-то досадливо-сердитое, ему было невыносимо быть ведомым, зависимым. Здравый смысл все-таки одолел кураж, он махнул рукой:

— Тогда не тяните Кота за душу — давайте прощаться…

Мы с Леной вышли на кухню, она притворила дверь и спросила:

— Солдатик, может, мне поехать с вами на вокзал?

Я помотал головой:

— Спасибо, не надо. Подержи тут Кота на сворке…

— Пустое! Он — самопрограммирующийся механизм. Его уговорить невозможно, проще убить…

Я посмотрел в ее круглое личико куклы Барби, подавшейся в банду.

— А тебе раньше приходилось стрелять в кого-нибудь?

— Конечно! В тетеревов, в зайцев, в лося стреляла… Меня отец лет с двенадцати брал на охоту!

— Ну, это все-таки другое!

— Естественно, другое! — подтвердила Лена. — Зверюшек потом, когда запал уходит, жалко до слез… А этих шакалов… Потом жалела, что яйца ему не отстрелила…

— Фи, девушка! Ты же невинная и нежная — забыла, что ли?

— Она и есть! Нераспустившийся цветок! Но когда я увидала, как он припустил к тебе с пистолетом навскидку, так я и распустилась сразу… — Она вдруг обняла меня и стала хохотать: — Если бы ты мог на себя взглянуть — в смокинге, с клювастым веником в руках и с криком «Шикадама!». Я боялась описаться от ужаса и смеха…

— Такие нежные и невинные на Западе идут в террористки и грабительницы банков, — подытожил я.

Она быстро, остро поцеловала, как прикусила.

— Ты все забыл! Пистолетчики, грабящие банки, — нищие обреченные отморозки. Банки берут изнутри, в тишине и благолепии, при полном непротивлении сторон…

Я видел через дверное стекло, как Кот запихнул Лоре в заплечную сумку-рюкзачок две толстые пачки долларов. Ну да, все правильно — она там, в деревне под Жиздрой, по казино и бутикам пойдет! У Кота свое, нетрадиционное понимание народной жизни.

— Все, поехали…

Заплаканная Лора тихо сказала Коту:

— Ты уж постарайся, побереги себя…

— Я буду! — заверил Кот. — Я буду беречь себя, носить на руках, тютюшкать, кутать, холить и лелеять. — Обнял ее крепко и твердо пообещал: — Приду! Не бойся, ни черта мне не станет! Ты же знаешь — я везун… Не прощайся навсегда…

По-моему, Лора не слышала, что он говорит ей. Нервно оглаживала его плечи, смотрела неутолимо и незряче. Она не прощалась с ним на неделю или на год.

Лора расставалась с ним навсегда.

Я крикнул: «Жду в машине!» — и вылетел из квартиры…

Мы ехали через проснувшийся, суетящийся, испуганно-злой город, я включил радио, и тревожная разноголосица дикторов в эфире звучала, как сообщение о войне. Вероломное нападение, военное вторжение, репортаж с разразившейся битвы, списки потерь, надежда на второй эшелон обороны.

— … Правительство России приостанавливает выплату по государственным казначейским обязательствам…

— Крупнейшие коммерческие банки страны заморозили депозиты…

— Тысячи вкладчиков безуспешно штурмуют банки и офисы инвестиционно-финансовых учреждений…

— По оценкам экспертов потери составят десятки миллиардов долларов…

— Биржа не функционирует…

— Угроза финансового краха страны…

— Нерезиденты покидают Москву…

— Потери иностранных вкладчиков пока не поддаются исчислению…

— Считается, что крупнейший западный инвестор Джордж Сорос потерял около 2 миллиардов долларов…

— Финансовая катастрофа грозит непредсказуемыми последствиями населению страны…

— Очередное ограбление народа…

— Тысячи и тысячи бизнесов будут закрыты…

— Технический дефолт…

— Дефолт… Дефолт…

— Премьер Сергей Кириенко объявил об отставке правительства…

Я почему-то вдруг вспомнил Палея, бормочущего, как в бреду: «… значит, меня убили!» При чем здесь Палей? Чепуха какая-то. От бессонной ночи звонко гудела пустота в голове, легкий сумрак застилал глаза, было зябко-дремотно, как с тяжелого похмелья.

Лора негромко произнесла:

— Я хочу вам сказать об очень важном…

Я не сразу и расслышал ее сквозь взволнованную радиоистерику и гул мотора, удивленно взглянул на нее.

— Да?

— Я знаю, что вы самый близкий человек Коту. Я хочу, чтобы вы знали. Если сочтете правильным, вы скажете Коту…

Из глаз ее снова неостановимо потекли слезы. Я протянул ей платок и попросил:

— Лора, не волнуйтесь… И не плачьте, а то я совсем потеряю соображение…

— Не обращайте внимания, это у меня от испуга. Они так жутко били Кота, я была уверена, что они его убьют…

— Все обошлось, не нервничайте. Все как-то устроится, — говорил я обязательные банальные глупости.

— Ничего не устроится, — покачала она головой. — Я по просьбе Кота подготовила файл. Он называется «Меморандум»… Там шла речь о «Бетимпексе», о концерне Серебровского «РОСС и Я», об огромном кредите, там были имена, фамилии, банки, счета…

— Да, Лора, я знаю — о Поволжском кредите.

— Там было не только о Поволжском кредите, там была масса чудовищных историй! Кот велел сделать так называемый почтовый ящик со стопором… То есть если я не подтвержу команду, через неделю вся эта информация вылетит в Интернет…

— Да, Лора, я догадывался об этом.

— Он считал, что это наша страховка, защита от врагов. На случай, если с нами случится что-нибудь. Кот, видимо, предупредил их об этом.

— И что?

Она судорожно вздохнула, в горле ее клокотали рыдания.

— Я впервые в жизни ослушалась Кота… Когда я прочитала все это, я поняла, что он ошибается. Никакая это не защита. Те, кто знает об этом файле, не разрешат ему жить на земле. Если файл будет обнародован, Кота просто необходимо станет убить…

— И что вы сделали?

— Не включила автоматический выпуск файла в Интернет. Он спит. Пока я сама не запущу его в сеть… Если Кот узнает, он решит, что я предала его… А это не так… Я только хотела оберечь его. Я бы лучше сама умерла.

Н-да-тес, вот такие пироги! Не знаю какие именно, но Хитрый Пес наверняка предпринял титанические усилия, чтобы нейтрализовать угрозу Кота. Мне бы очень хотелось знать — включает ли он в свои системные комбинации такие факторы, как женская любовь? Учитывает ли он, что женщина, пытающаяся спасти своего любимого, может совершить абсолютно непредсказуемый поступок?

Я запарковал машину у Киевского вокзала, положил ей руку на плечо и совершенно искренне предложил:

— Забудьте! Забудьте, Лора, об этом! Вы слышите, что происходит сегодня? Не до Кота сейчас никому, не до вас, не до дискеты! А когда он появится в вашей пейзанской благодатной дыре, наврите ему, что вы уничтожили файл…

— Как можно? — испугалась Лора.

Я вспомнил свою бесхитростную прямодушную подругу Лену, всю из себя нежную и невинную, и засмеялся:

— Обычно, по-женски. Немного бескорыстной лжи, как смазка, смягчает трение между любящими людьми. Скажите ему, что, когда к вам вломились «бетимпексовцы», вы от испуга нажали «delete» и стерли всю информацию! Что, кстати говоря, было бы только правильно…

Потом мы долго бесплодно толкались в кассах, пока я не подозвал милиционера, подарил ему на память десять долларов, и он через несколько минут принес нам билет на кишиневский поезд.

Я посадил ее в вагон, обнял на прощание и шепнул:

— Однажды все снова будет хорошо. Кота долго не будет… Пока не жди… Но он появится. Обязательно!

Ехал по забитой машинами Садовой, через жару, синий смог и пугающие новости по радио, и нервная дремота качала меня за рулем, как пьяного.

И долго не мог сообразить, что это такое звонит долго, резко, на мне, — пока не встряхнулся, поняв, что это звонит у меня в кармане сотовый телефон.

Выхватил трубку, включил и услышал рвущийся голос Марины:

— Серега! Серега! Сафоновцы сегодня убьют Кота…

— Подожди! Откуда ты?

— У метро «Динамо». Я убежала от своей охраны, еду к Лене Остроумовой… Они туда обязательно придут, они знают, что он там!

— Каким образом?

— Не знаю! Как я поняла, на твоей машине стоит радиомаяк, Сафонов всегда знает, где ты был, где находишься…

— Не паникуй, Марина! Я сейчас приеду, ничего не предпринимайте без меня! — заорал я в трубку.

— Ты не успеваешь, Серега! Я должна вывезти его оттуда, они не посмеют стрелять — я пока их хозяйка…

— Марина, послушай, вам некуда ехать! Дождитесь меня, я через полчаса буду…

— Кот знает, что я еду к нему. Я позвонила… Кот сказал, что приедет какой-то его друг, он поможет… Кот не хочет подставлять тебя…

— Марина, не делайте глупостей! Я… — В трубке затрещало, и связь прервалась.

Тупая непроходимая пробка забила Садовую. Машины двигались медленно, вязко, тяжелыми толчками по склеродированным улицам, забитым жестяными газующими пол чищами.

Кот Бойко: предпоследнее прости

Мы спускались с Мариной в лифте, я обнимал ее одной рукой, а другой держал завернутый в лист обоев карабин. И жалел, горевал и сетовал, что не идет эта долбаная кабинка, этот дребезжащий вертикальный транспорт к самому центру земли.

О, какой это был бы кайф! Мы бы медленно и блаженно ползли через земляную кору, прорезая постепенно все эти девоны, кембрийские и прочие слои, постепенно опоясывались, как золотым кушаком, оливиновым поясом, пока не нырнули бы в кипящий океан магмы, и в самом центре бушующего багрово-алого пламени, у сердца земли, я бы сказал ей: «Мы прошли только полпути, поехали дальше…»

А она бы спросила: «Куда дальше, зачем?»

А я бы ответил: «Не нужен нам этот адский огонь, я люблю тебя жарче и дольше, моя единственная звезда… Мы поедем к свету, к голубому океану, поднимемся на другом краю земли… выйдем где-нибудь в Австралии…»

Но ничего не сказал, а только крепко обнимал ее и судорожно вздыхал. Она пришла все-таки! Она пришла!

— Не бойся, Кот, — сказала Марина. — Они не имеют права стрелять, пока я с тобой. У службы безопасности это записано в их регламенте. Они все знают меня в лицо…

Я засмеялся:

— Не боюсь я, любимая! Когда я обнимаю тебя, меня можно напугать только угрозой кастрации…

— Ты, Кот, душевнобольной!

— Я, наоборот, исключительно душевноздоровый. Хочу учинить соревнование по душеперетягаванию, этакий соулрестлинг… Буду чемпионом…

— Хвастун ты, а не чемпион! — усмехнулась Марина. — Душевноздоровые ходят по улицам с портфелями и авоськами, а не с ружьями бегают…

Господи, как любил я сейчас ее косую челку, разноцветные шальные глаза, серебряные горошинки картавого «р»! Она говорила «рлужьями»!

В подъезде я остановил ее, посмотрел через стекло на улицу. Людей было немного, у дверей припаркован красный спортивный «мерседес». Чуть поодаль торчал на своем рыжем танке Карабас.

— Я вывезу тебя отсюда на моей машине, — сказала Марина и показала на алый «хэтчбэк». — А где будет удобнее, ты пересядешь к другу.

— Нет, любимая, давай свалим отсюда на чем-нибудь менее приметном. Твою машину заберешь опосля…

Я взял ее за руку, и мы побежали через дорогу к «роверу», из которого грузно лез нам навстречу Карабас.

Мы бежали вприпрыжку, легко и радостно, будто не по серому, искапанному масляными каплями асфальту, а по батуту, пружинистому, прозрачному, связанному из утренних облаков, и качался он на концах радуги во весь небосвод, и подсвистывал нам весело попутный ветерок, пахнущий тополиным медом и вянущей травой, и судьба ласково шелестела, нашептывала — вот ты и счастлив, дуралей… лети над жизнью, над бедой… лети к радости…

И Карабас, приветственно машущий нам, был, наверное, счастлив, смеялся или гримасничал, зачем-то нырнул в машину и появился снова с ружьем «мосберг» в руках, и орал он сейчас отчетливо:

— Ложись!..

Еще не обернувшись, резко толкнул в сторону Марину и в плавном развороте скинул с карабина лист обоев, пришел в боевую стойку на колено и увидел едущих на нас — во всю ширину проезда — два джипа. И торчащие из окон автоматные стволы. Резкий, рвущий уши треск и короткие дымки у пламегасителей.

Грохот выстрела за спиной из карабасовской пушки и его крик:

— Я вам, суки рваные, еще скажу предпоследнее прости!..

Но я уже взял левый джип — со стороны Марины — в прицельный створ…

Александр Серебровский: битва

Однажды приходит день, в который прошедшее утро кажется незапамятным прошлым, а предстоящий вечер — недостоверным и очень далеким будущим.

Я бился. Большой лесной пожар не собьешь огнетушителем. Только встречным огнем.

Старый трусливый Палей сказал бы, что это я сам вызвал сход финансовых лавин. Глупость! Просто я первым правильно оценил масштаб распада этого карточного домика, который считался финансово-экономическим пространством великой державы. И своевременно вынул из этой сплошь крапленой колоды свои карты. Настоящие, заметьте, а не фальшивые!

Честно говоря, моя ошибка в том, что я не рассчитал, как все сгнило глубоко, не мог представить, что кризис может стать крахом.

Я много заработал.

Я много сейчас потеряю.

Может быть, больше, чем приобрел.

Но я выстою.

Я ввязался в свалку первым, и теперь меня не затоптать.

Утратив многое, я останусь на рынке.

Большинство исчезнет, они будут разрушены дотла.

Мир узнает их страшную и смешную тайну — они не олигархи, они еще не магнаты, они и не были могулами, они только казались тайкунами.

Они — как все в нашей жизни — попса. Зажиточная финансовая попса.

Оказалось, что в нашем доме от великого Билла Гейтса до смешного Мавроди один шаг.

Олигархами, денежными столпами мира еще надо становиться — долгие годы.

Я стану. У меня нет другого пути.

А пока я сражался — говорил по телефону, уговаривал, грозил, договаривался, рассылал по электронной почте срочные указания, обещал, посылал к черту, выдавал гарантии, отзывал обязательства, перегонял деньги, останавливал зарплаты, консервировал предприятия, замораживал кассовую наличность, стопорил платежи и диктовал директивы руководителям подразделений холдинга на территориях и в наших представительствах за рубежом.

Потом в этом хаосе, испуганной суете и сумасшедшем мельтешений возникла пауза, лакуна тишины, дырка во времени, клочок неподвижности. В бизнесе, как в теннисе, для продолжения игры мяч должен вернуться из-за сетки.

Очень захотелось есть — я только сейчас сообразил, что ничего не ел больше суток. Вызвал секретаршу:

— Надя, очень хочется щи из крапивы. Может наш шеф сделать?

— Бог с вами, Александр Игнатьич! Какая же крапива на щи в августе? Это в конце мая, в начале июня хорошо. А сейчас она как бурьян…

— Ладно, обойдусь…

— Александр Игнатьич, завтра к нам вылетает Лазаренко из Аргентины. Там сейчас весна — хотите, позвоню и скажу, чтобы свежей крапивы привез? Он с удовольствием! Вот только не знаю — а растет крапива в Аргентине?

— Крапива, Надя, растет везде. Лазаренко не звони, забудь. Скажи, чтобы мне сделали большой сандвич — отварное мясо на черном хлебе. С острой горчицей. И бокал пива. «Грольш»…

Она ушла. Загнанно сидел я за своим столом, бездумно смотрел в синеватую прорубь поляризованного стекла, хотелось есть, спать, не быть здесь — испариться.

Прикрыл глаза на миг — просто мигнул, услышал звон металла и ощутил острый запах конского пота. Царь Александр спешивался со своего Буцефала тяжело, неуклюже, будто был он ранен или болен. Я не видел его три года, а выглядел он так, будто прошла жизнь. Слуги бережно поддерживали его — чтобы не показать, как он слаб, и не дать ему качнуться или упасть пред лицом поверженных. Я пошел ему навстречу с поклоном.

— Приветствую тебя, великий государь македонян, властитель мира, могучий царь Искендер…

Он обнял меня за плечи, и я ощутил, что он весь горит.

— Я рад тебя видеть, Мидас, брат моей царственности, мудрый и богатый владетель Фригии…

Он трудно, с кряхтением и стоном усаживался на походное сиденье из шкуры льва. А вокруг меня стояли мои верные псы, тихо рычали — их тревожил и возбуждал не выветрившийся запах льва.

— Моя мудрость, великий царь, короче жизни ночной бабочки. И богатство наше мнится нам как сон. Проснулся — и черепки кажутся золотом…

— Не прибедняйся, Мидас, — я не пришел разорять твою землю, и дань мне твоя не нужна. Я властвую над половиной мира, и всадник за год не объедет границы моих владений… — Он говорил с хриплым придыханием. Сейчас ему должно быть тридцать три года. Древний, изможденный старик. Желтые редкие пряди на бугристой в шрамах голове, ужасные язвы на лице.

— Что привело тебя к нам, царственный стратег? — спросил я, глядя в землю.

Мне было боязно-больно смотреть на него.

— Я возвращаюсь домой. Я покорил Бактрию и занял половину Индии. — Он протянул мне руку и сжал горячечными пальцами мою ладонь. — Спасибо тебе, мудрый Мидас, что ты согласился с миром пропустить мою армию домой, в Македонию. Если бы ты отказался, мне пришлось бы разрушить твое царство, тебя убить и быстрее пройти к Понту. У меня нет времени…

Я молча поклонился, а он тихо сказал:

— Я умираю, Мидас…

Не мог я унизить великого героя лживыми утешениями — я почтительно и скорбно молчал.

— Мой славный родитель царь Филипп Македонский когда-то говорил мне, что твой отец, смиренный и тихий государь Гордий, владел секретом мира… На ярем повозки, везущей его на коронацию, навязал он удивительный узел, секрет которого сообщил ему орел — вестник богов. Ни одному из смертных не удалось развязать этот узел — в нем тайна бессмертия. Гордий умер, не стал развязывать узел смерти, который открыл бы ему вечность. Но он не мог не сказать этого секрета тебе, своему сыну. Спаси меня, Мидас! Я не хочу умирать, я молод, я нужен миру, я его воля и ум! Я сила мира! Только я могу спасти мир от подступающей тьмы дикости!

— Великий господин, вели слугам поднять тебя! Я хочу показать тебе магический узел, чтобы ты поверил в искренность моих слов.

Я сопроводил его под священный шатер, где на беломраморных плитах стояла рассохшаяся, источенная древоедами, почерневшая от старости повозка. А псы мои расселись у входа в шатер, смотрели, слушали.

Круглый коричневый узел с человеческую голову размером, связанный из старого коричневого вервия, истончившегося, сбившегося в кудели, со множеством торчащих по сторонам концов, узелков и завязок.

— Мой отец Гордий умер, когда я был младенцем. Он не мог объяснить мне секрет бессмертия. А никому, кроме меня, он не захотел доверить тайны, ибо владеющий этим секретом становится сильнее меня — ребенка-царя…

— Почему же он сам не воспользовался великим тайным знанием? — хмуро спросил Александр.

— Он любил меня больше своей жизни и хотел дать этот небывалый дар мне. Я думаю, он надеялся, что я сделаю больше его. Время принадлежит позжеродившимся…

— Но он и тебе не передал этот дар! — с досадой крикнул царь.

— Гордий надеялся, что я сам догадаюсь и открою для себя тайну бессмертия. В молодости я пытался это сделать…