Умножающий печаль Вайнер Георгий

— А потом?

— А потом я понял, что мне оно не нужно. Я не хочу жить вечно. Я уже стар, и я бы со счастьем отдал для твоего исцеления эту тайну. Но я не знаю ее — моя мудрость и богатство бессильны…

Александр долго, пристально смотрел на магический Гордиев узел, потом спросил меня:

— Знаешь, брат мой, что лучше богатства и мудрости?

И, не дожидаясь ответа — он им не интересовался, он ему был не нужен, — выхватил из ножен короткий бронзовый меч, мерцающий искрами от острой наточенности, надсадно крикнул:

— Сила!..

Он рубанул старый веревочный узел наискосок, поперек изношенных связочек, и толстый коричневый шар распался на куски, а из сердцевины полетели пыль, прах, моль, слепые бабочки.

Александр покачнулся, силы покинули его, я подставил плечо, он тяжело навалился на меня, сбивчиво, с всхлипом сказал:

— Мидас, боги посмеялись надо мной! Сначала они мне дали все, о чем я просил их в молитвах и мечтах… А теперь я понял, что беспокоил их глупостями…

Он закашлялся, из горла его черной струей хлынула кровь.

— Мне страшно, Мидас, — прошептал, захлебываясь, неустрашимый Александр. — Я отхожу… Или это мир погибает?

— Александр Игнатьич!.. Александр Игнатьич! — заполошно кричала Надя. — Сафонов звонит — у вас перекрыта линия. «Бетимпексовцы» обстреляли машину, в которой ехала Марина Сергеевна… Она ранена…

Сергей Ордынцев: сделка

Марина была убита сразу, одной пулей. Я это понял, пока бежал к ним. Она лежала поперек дороги, и в ее позе была стылая неподвижность, окончательная.

Марина — мертвая?! Навсегда? Какой-то жуткий навязчивый сон. Долгий тошнотворный кошмар. Мы же с тобой, Марина, говорили полчаса назад по телефону! Господи, я же просил тебя…

Кот стоял перед ней на коленях, гладил по волосам, он тихонько неразборчиво разговаривал с ней.

Огромный бородатый мужик с пушистой косой валялся в луже крови рядом с разбитым «ровером», в который уткнулся расстрелянный корейский джип «КИА».

Через распахнутую дверь джипа были видны тела людей, оттуда доносились затихающие стоны.

Много каких-то машин, милицейские автомобили, несколько испуганных редких ротозеев — еще не успели набежать толпы зевак.

И над всем этим упористо возвышался, как межевой камень, Алексей Кузьмич Сафонов, окруженный мелколесьем своих холуев из службы безопасности и малых милицейских начальников. Они явно ждали, пока Кузьмич молвит свое слово, указующее и направляющее.

В конце переулка заорала с судорожным подвизгом, заполошила синими огнями «скорая помощь».

Я подошел к огромному мужику, опиравшемуся головой на скат искореженного «ровера», — когда-то я видел его с Котом.

Он был еще жив, но черно-багровые дыры на груди и животе уже слились в сипящее кровавое месиво. В руке он сжимал разбитое пенсне.

— Ты Ордынцев? — спросил еле слышно, и в дырках на груди булькнули розовые пузыри. — Нас здесь ждали. Это была засада… Предупреди Кота — всех перебитых я возьму на себя… Если выживу… А нет — тем паче… Валите все на жмурика…

— Разрешите! Дайте пройти! — оттолкнул меня врач со «скорой».

Я повернулся — Сафонов по-прежнему немо и неподвижно следил за моими маневрами. Он не хотел до разговора со мной обозначать свою позицию. Да и суетиться было ни к чему — за спиной Кота уже стояли его ребята, этакие бронеподростки со свинцовыми кулаками.

Я подошел, и Кузьмич горько сказал:

— Видишь, Сережа, какая беда пришла! Говорил я, добром не кончится, отследит их «Бетимпекс»…

— «Бетимпекс»? — переспросил я без выражения.

— А кто же еще? — рассердился Сафонов. — Вот их черный джип, это из их охранного агентства «Конус». Да и парни, которых Кот в машине положил, это «конусовцы»… А второй джип ушел все-таки!

— Ага, понял, понял… — медленно произнес я и предположил: — Думаю, недалеко он уйдет!..

— Что ты хочешь сказать? — спросил Кузьмич.

— А ваши ребята за ними вплотную едут, — ответил я. — До вечера ни одного из них не останется.

Сафонов смотрел на меня, откинув назад брыластую голову, и всем своим озабоченно-осанистым видом демонстрировал: «Что-то я не пойму, о чем ты тут толкуешь?»

— Не хотите поговорить со мной, Алексей Кузьмич?

— Хочу! — сразу согласился он, взял меня под руку и вывел из круга почтительно внимавшей обслуги.

— Помните, мы с вами в кафе на площади пиво пили, о жизни толковали? — напомнил я.

— Помню.

— Я еще спросил вас — приняли вы предложенный вам миллион или нет?

— Ну помню, помню!

— А вы мне не ответили тогда…

— Ну и что?

— Так вот, теперь я знаю — вы его взяли…

— Хм, воображение у тебя, Серега, хорошее и смелости не занимать, коли ты набираешься духу говорить мне такое, — огорченно помотал тяжелой башкой Кузьмич. — Ладно, пускай это на твоей совести остается, если ты в такой момент мне — за все мое, за доброе — так ответил. Зачем это тебе?

— Затем, что я хочу забрать Кота и уйти отсюда. Поэтому мы и должны прямо сейчас договориться.

Кузьмич упер руки в бока, быком попер на меня:

— Ты меня шантажировать собрался? Щенок! Чем ты меня пугануть можешь?

— Дискетой! Дискетой, которую Кот передал боссу и которая вам покоя не давала! — пошел я в атаку и вдохновенно наврал: — Я-то дискету читал и с вашими подвигами знаком…

Кузьмич растерялся, неуверенно-зло сказал:

— Ты совсем оборзел! Что ты молотишь?

— Это вы навели сюда охранников из «Конуса»! Позвонили их шефу Павлюченко и вызвали на точку. Сказали им, что Кот выйдет отсюда со своей бабой и можно бить на поражение! Пусть они Кота убирают!..

— Сережа, окстись! Как ты мне такое говорить можешь? — Сафонов выставил вперед руку, будто защищался от меня.

— Могу, могу, Алексей Кузьмич! Я правду говорю — они ведь, козлы, и понятия не имели, что это жена Серебровского. К ночи вы их всех положите — некому и рта открыть будет. Одним звонком вы и решили все проблемы сразу… Только вышло все по-другому!.. Понятно я говорю?

Сафонов горько-грустно вздохнул:

— Понятней не бывает! Эх, дурачок, зачем ты в это полез? Головы не сносишь…

— Не ваша печаль! Решайтесь быстрее, у вас нет выхода! Сейчас наедет пресса, примчится босс, у меня руки развязаны! А молчать я не стану. Серебровский вас всех в прах превратит! И запомните — меня вы просто так не пришьете, я вам не беглый зек Кот Бойко!

— Пуленепробиваемый, что ли? — усмехнулся Кузьмич.

— Очень даже пробиваемый! Поэтому я подстраховал себя, чтобы у вас и соблазна не возникало…

— В «Богстрахе» полис купил?

— Почти! — подтвердил я. — Справку с описанием всех этих дел я забросил в свой служебный компьютер в Интерполе. На русском языке. Пока все нормально, никто мою тарабарщину на кириллице и смотреть не станет. А не приведи Господь, случится что-нибудь со мной, там переводчики найдутся! И уверяю вас — вот тогда генеральный секретарь сэр Раймонд Кендалл сюда сам пожалует. Так что давайте разойдемся без матерщины и мордобоя…

— Н-да, хорошо ты используешь свой служебный пост, — вздохнул Кузьмич и добавил: — На который я тебя, на свою голову, направил…

— Спасибо, я это помню. Что вы решили?

— А чего мне решать? Ты молодец — хорошим сыскарем стал. Но самый лучший сыщик — это живой сыщик. Значит, шустрый, вумный и везучий. — Кузьмич думал мгновение, потом добро, по-стариковски заперхал: — Да ладно, что ты, Сергей, возбух, как геморрой! Если ты дашь мне слово, что этот бандюга здесь больше не появится, — забирай его…

Вздохнул, печально помолчал и грустно сообщил:

— Все, Сережа, все затопил ледяной плывун безверия, половодье общего обмана…

Он протянул мне руку, я взял его мясистую пухлую ладонь, наклонился и плюнул ему в пригоршню. Сжал с силой его пальцы и тихо сказал:

— Будьте вы все прокляты, христопродавцы…

Подошел к Марине, глядящей широко открытыми глазами в выцветшее августовское небо. Разноцветные радужки стали в смерти одинаковыми — почти черными. Она улыбалась! Честное слово, она улыбалась!

Прости нас, дорогая девочка, ничего не изменить — разорвалась серебряная цепочка. Наверное, это ты нас с Котом спасла на рассвете своим букетом ненормальных цветов, лилий-стрелиций, похожих на птиц.

Поцеловал ее в теплый еще лоб и сказал Коту:

— Пошли.

Он смотрел на меня в упор, не понимая, что я ему говорю.

— Пошли, Кот!

— Куда? — спросил он. — Зачем?

— Не знаю. Может быть, ты захочешь рассчитаться за нее.

— Захочу, — кивнул он механически.

— Пошли, Кот! Здесь больше нельзя… Пошли, друг…

Кот взял в руки ее лицо, и голова Марины послушно повернулась к нему — она улыбалась ему ободряюще и утешающе. У меня сердце зашлось.

Он поцеловал ее в эти всегда приоткрытые для поцелуя и смеха чувственно-нежные губы, прикрыл ей ладонью глаза, и лицо ее сразу стало строгим и успокоенным.

— Пошли, Кот…

Он встал, раскачиваясь как пьяный, подошел к затих шему бородачу, опустился на колени, положил ему руку на лоб, тихо сказал:

— Прощай, Карабас… Прости, дружище…

Александр Серебровский: до свидания

Ну что же, Марьяша, жизнь моя прошедшая, горькая моя любовь неутоленная, острое мое, щемящее счастье, — давай попрощаемся.

Последний раз мы с тобой наедине.

Больше нам уже не быть вдвоем — с утра повалит толпа злорадных соболезнователей, лицемерных утешителей, а потом будут официальные государственные похороны — все то и все те, кого ты остро ненавидела.

Кортеж длиной в пол-Москвы, море цветов, реки венков. А пожалеет тебя, может быть, только прислуга в доме — они тебя любили, по темноте своей считали простой русской душой, забубенной пьющей бабой.

Ты переиграла меня, обманула, ушла непобежденной. Простое, нелепое объяснение — да не любила ты меня!

А я тебя любил больше жизни.

Я не вру тебе — нельзя хвастаться слабостями, а это моя слабость.

Как наркотик.

Давным-давно ведь знал — нам лучше расстаться, эмоциональная абстиненция всегда была сильнее, не мог я вырвать тебя из себя.

Любил больше жизни, готов был всегда умереть с тобой в один день.

Но ты мне не верила. И правильно делала.

Потому что умереть я был готов, а поменять свое дело, мое жизненное призвание на жизнь с тобой — ни за что!

И сейчас, когда ты перешагнула порог всех тайн, я признаюсь тебе — лучше пусть будет так, чем если бы ты ушла с Котом.

Прости меня, но никто из нас не волен изменить себя. И подчинить судьбу.

По законам античности Герой бессилен перед Роком.

Секретарша Надя пожалела, она хотела «подготовить» меня к страшной вести — сказала, что ты ранена. Но я сразу знал, что тебя больше нет.

Потому что вместе с тобой умерли остатки моей души. Острая боль, похожая на инфаркт.

Какое-то время я буду болеть, как чахоточник, отхаркивать омертвелые куски души, потом сердечное кровотечение утихнет, на том месте, где была душа, возникнет твердый рубец, похожий на пяточную мозоль.

Тогда я вернусь к своей работе. Я буду дальше держать на плечах свод мира.

Это не я выбрал себе такое странное занятие. Меня сюда поставила судьба. И я буду стоять, дожидаясь, пока подрастет сын Иван Александрович Серебровский, чтобы ему — единственному любимому на земле человечку — переложить на плечи этот невыносимый груз, это проклятие, всегдашнюю боль и грех, эту великую миссию. Избранничество.

За что?

Зачем?

И согласится ли он взять ее?

Не знаю.

Но я буду стоять. На том месте, где ты оставила меня, мой срезанный цветок, мое улетевшее облачко, моя умершая душа, моя ушедшая весна…

Оттуда, куда ты ушла, взглядом, свободным от пристрастий, зла и суеты, посмотри на меня. Ты увидишь, что я не злодей. Хирург ножом и болью несет исцеление. Уляжется пыль и летящие обломки смутного времени, и люди узнают, и ты увидишь, как много важного, нужного, тягостного и доброго сделал я. И там, в новом воплощении, ты дашь мне то, что я так и не смог получить здесь, — твою любовь.

Это и будет Рай. Я заслужил его своим адом здесь. Ибо сказано навек: вершителям Добра будет Добро, и ни пыль, ни бесславие не покроет их лиц, и будут они жители Рая, в котором пребудут вечно…

До свидания, моя любовь.

До свидания в Раю…

Кот Бойко: рывок

Заходящее солнце раскалило Серегино лицо до индейской красноты. Строго, не отрываясь, смотрел он перед собой на дорогу, шевелил беззвучно сухими губами — с собой разговаривал.

— Марина знала бездну стихов, — почему-то вспомнил он. — Часто со смехом повторяла Белого: «Жизнь, говорил он, стоя средь зеленеющих могилок, — метафизическая связь трансцендентальных предпосылок»…

— А я все хотел тебя спросить или в словаре посмотреть — что это значит? Но так и не удосужился. И сейчас не знаю, что это за метафизика…

— Плюнь, забудь! — посоветовал Серега. — Не нужно это тебе…

— Наверное… Страшное дело — у людей самые разные таланты, а у меня один — здоровье! На кой он мне? Надоело мне все, Серега!

— Пройдет, — пообещал он твердо.

— Знаешь, я последний раз по найму работал лет двенадцать назад. И так я надоел своими фокусами руководству, что когда подал заявление об уходе по собственному желанию, мой начальник Фима Головчинер наложил резолюцию: «С наслаждением!»

— Ты это к чему?

— Не знаю… Иногда мне кажется, что это Фортуна расписалась на моем заявлении…

Серега недовольно покачал головой:

— Не разговор! Сейчас тебе надо собраться… Как никогда!

— Зачем, Серега?

— Пока Сафонов не опомнился. Он сам напуган, поэтому дал слабину и выпустил нас. Это ненадолго… Сегодня-завтра тебя начнет искать вся милиция…

— Для чего?

— Тебя загребут — поводов достаточно — и придушат в камере. Вопрос будет решен радикально, — серьезно сказал Серега.

— И что мне делать? Собравшись, как ты говоришь…

— Сваливать! Осталась узенькая щель — в нее надо проскользнуть. Если удастся…

— Каким образом?

— Мы сейчас приедем в аэропорт, купим билет на первый зарубежный рейс, и ты улетишь по моим документам. С удостоверением Интерпола тебя не станут особенно проверять. Пройдешь…

Серега говорил это обыденно, спокойно-деловитым тоном, как о вещи, хорошо, основательно продуманной. И не допускающей обсуждения.

— Спасибо, Верный Конь! — положил я ему руку на плечо. — Не буду я это делать. Тебя сотрут в прах…

— Бог не выдаст, свинья не съест — не сотрут, зубы изломают!

— Серега, ты отдаешь себе отчет, что будет, когда выяснится — по твоим документам убежал разыскиваемый уголовник?

— Ничего не выяснится. Во-первых, тебя сейчас еще не ищут. Надеюсь! А во-вторых, я завтра официально заявлю, что все мои документы украли. Конечно, не поверят и вышибут из конторы. Так я и сам решил уходить! Резолюция «С наслаждением!» мне гарантирована…

Серега свернул с Ленинградки на указатель «Аэропорт Шереметьево-2».

Громадный биллборд обещал, что все наши проблемы решит корейская компания «Сань». Может быть. Кто их знает. Во всяком случае, ясно, что в моей жизни теперь все ссанье, кроме говна. Эта банда смотрит на меня, как на падаль.

Нет, ребята, не могу я вам этого позволить! Рано! Я не падаль! И пришибить меня при задержании или придушить в камере я вам не дам!

Серега разорвал аккредитив своей жизни и отдал мне контрольный купон. Он мне дает дополнительный тайм, утешительный заезд. Такой долг нельзя выплатить. И нельзя отказаться от ссуды на жизнь.

Ладно, пока мы живы. Счеты не закончены. Рассчитаемся судьбой…

Сидя в кафе на втором этаже аэропорта в мучительно-неподвижном ожидании, пока Серега где-то сновал в кассах, я пил с отвращением пиво, бесплодно, тупо думал о своей жизни, о Марине — и не ощущал боли, как под наркозом, как после контузии. А может, я еще не мог представить, понять, почувствовать, что больше ее нет со мной.

Мне мешала думать о Марине, о Сереге, Хитром Псе компания за соседним столиком. Толстого среднеазиата с депутатским значком провожала куда-то свора холуев, и они громко шутили, тоненько смеялись, заискивали перед ним, говорили за него тосты и лезли из кожи вон, чтобы он, не дай Бог, не подумал, что им не нравится быть его холуями. А он был добр, снисходительно разрешал.

Появился Серега, протянул мне небольшую дорожную сумку.

— Это я внизу купил. Напихал туда газет, журналов…

— Зачем? — не понял я.

— Никто, даже офицеры Интерпола, не летает за границу с пустыми руками.

Он достал из кармана, положил на столик портмоне:

— Возьми… Здесь билет на транзитный рейс Токио — Москва — Франкфурт. Мой международный паспорт, служебное удостоверение… И там еще осталось триста шестьдесят долларов.

— Серега, забери деньги… Мне надо долететь… У меня есть. Я богатый…

Серега долго, печально смотрел на меня, потом осторожно сказал:

— Кот, мне надо предупредить тебя… У тебя нет денег. На твоих счетах пусто, ветер гуляет.

Занятно. Ну, проказница Судьба, что еще придумала интересного? И смех, и плач — как дребезги души.

— А! Плевать! Бог дал, черт взял!.. Я все равно богатый. Не пропадем…

Перед таможенным досмотром обнялись. Серега сказал:

— Фото в паспорте будут смотреть один раз — погранцы на пасконтроле… Ненавязчиво покажи мою ксиву. И постарайся чем-нибудь отвлечь внимание. Не переиграй смотри…

Потом я снова обнял его, судорожно, крепко сжал:

— Серега, братан… Чего говорить тебе? Найду тебя… Скоро…

Прошел таможню, зарегистрировал билет и встал в очередь к стеклянному пеналу пограничного контроля. Двигались медленно. Я оглянулся — Серега стоял далеко, за двумя кордонами, закусив губы, ждал моего рывка. Рядом с ним горестно махали пухлыми лапами давешние холуи из-за соседнего столика.

Их любимый сатрап стоял позади меня, человека через три.

Наконец освободился проход перед кабиной пограничника. И я услышал внутри себя замолкший было звон напряжения, злой азарт соревнования, адреналиновый визг в крови.

За стеклом сидела конопатая девка в зеленой форме прапорщицы. На Лору чем-то похожа. Засунул в стеклянную амбразуру паспорт и коричневые корочки с металлической бляхой Интерпола.

— Здравствуйте, товарищ Зеленый Фуражкин, — сказал я вахтенной и внятно шепнул: — Удостоверение посмотрите и сразу верните…

Она непонимающе смотрела на меня.

— Вас хорошо видно из очереди на контроль, поэтому делайте вид, что тщательно изучаете мои документы, — дал я ей указание и пояснил: — Через три человека стоит толстый басмач с золотыми зубами. Посмотри, сестренка, внимательно его бумаги и запиши все установочные данные, они нам понадобятся…

И громко попрощался:

— Спасибо! До свидания! Счастливо оставаться…

Конопатая зеленая девица послушно шлепнула в Серегин паспорт красный штемпель:

— Счастливого пути…

Перед магазином «дьюти-фри» был воздвигнут огромный транспарант с видами Москвы — «This is another World!».

Нет, это не другой мир. Или все-таки?

Купил бутылку бурбона «Джек Дэниэлс». Вот и нашел себе попутчика, компаньона, собеседника до самого Франкфурта. Потолкуем мы с тобой всерьез, дорогой Джек, достопочтенный мистер Дениэлс. Объяснишь мне по пути, кентуккский полковник, как дальше жить.

И помянем с тобой всех, кого я здесь любил. И потерял…

Сергей Ордынцев: иной мир

Прошел! О чем-то он говорил с пограничником. Или с пограничницей — отсюда не видать. Улыбался. И прошел.

А я долго стоял и тупо рассматривал рекламу магазина беспошлинной торговли — «This is another World!».

Пора идти. Куда? Наверное, в наш, в иной мир. Другого у меня нет.

Раздался телефонный звонок. Нажал кнопочку и услышал голос Лены:

— Босс! Вы намерены ужинать?

Я молчал и слушал ее дыхание.

— Алло! Алло! Ты куда там пропал? — забеспокоилась Лена.

— Я здесь, слушаю тебя…

— Это я тебя слушаю, мой маленький босс. Жду, так сказать, руководящих указаний.

— Я тебе больше не босс. Ни маленький, ни большой… Никакой… Твоя миссия закончена…

Она помолчала, будто перепроверяла мои слова, на зубок пробовала, потом грозно спросила:

— Это что же такое деется? Девушку нежную, можно сказать, вполне невинную, поматросил и бросил? А в парторганизацию не хочешь? Сейчас отца попрошу позвонить лично товарищу Зюганову! Они тебе такую персоналочку-аморалочку организуют! Из партии выключат! В жизни больше за границу не выпустят!..

— Я, по-моему, с этим справился самостоятельно…

Она разочарованно вздохнула и предложила:

— Тогда иди домой. Быстрее… Я тебя очень жду!