Капсула для копирайтера Бильжо Антон

Четыре

– Имя, фамилия?

– Герман Третьяковский.

– Возраст?

– Сорок лет.

– Хронические заболевания?

– Таких, чтобы серьезно, не было.

– Врожденные заболевания?

– Нет.

– Жалобы на сердце, шумы, аритмия, одышка?

– Ну что вы!

Девушка-врач оторвалась от записей и недоверчиво посмотрела на пациента. Она была слишком красивой для такой должности: большие печальные глаза, скорбно сложенный рот. Одна ли это из семидесяти двух полногрудых жен? Высокая и величественная, чем-то похожая на Катрин в молодости.

Для правдоподобия Герман весело подмигнул и по-гагарински улыбнулся:

– Здоров, как космонавт. Даже не знаю, что я тут делаю!

Доктор и бровью не повела. Вся ее внешность предупреждала о том, что шутить не стоит – не только с ней, но и вообще. Это была дорогая клиника.

– Ложитесь.

Расстегнул гавайскую рубашку, плавно, по-стриптизерски, обнажая еще далеко не дряблый торс. Снял свои ярко-вишневые штаны и знаменитые Camper на резиновой шнуровке, с красной, непревзойденно легкой подошвой (мы объявили войну силе тяготения).

– Носки?

– Да.

Залез на кушетку.

– У вас отекают ноги? – спросила она, легко проведя рукой по его голеностопам.

– Бывает. Осенью.

Чтобы снять другой отек», – придумал нечто вроде хоку Герман.

У него было прекрасное настроение, несмотря ни на что.

Девственница протерла его ваткой, как какую-то старинную лакированную вещь, и закрепила на груди искусственные сосцы кардиографа:

– Немножко полежите, вот так расслабленно.

Подмывало спросить, в курсе ли она, что такое скафандр нового типа «Грани», так подозрительно похожий на прибор для снятия кардиограммы. Но Петр умолял соблюдать осторожность и не задавать лишних вопросов.

– Я ненадолго отойду, – снова произнесла женщина. – Вы полежите спокойно.

Когда дверь закрылась, Пророк представил, что они вдвоем в темной квартире на двадцать седьмом этаже ЖК «Измайловская роща». И тут же вспомнил, что у него уже где-то полгода не было женщины.

Снова открылась и закрылась дверь.

– Все нормально?

Он кивнул. В домашних условиях холодность этой Прозерпины вполне могла обернуться страстностью, о чем свидетельствовали хотя бы эти естественно полные, изящно изогнутые губы.

– Не ерзайте, – послышался ее властный голос.

После вертолетной прогулки, видно, произошел мощный выброс дофамина. Нужно успокоиться и представить неподвижное грезовое состояние, которое ему предстоит.

– М-да… – Она держала в руках кардиограмму и с недовольным видом покачивала головой. – Дела у вас не очень, если честно.

– Правда? – Он все еще пытался иронизировать.

– Вы в последнее время точно себя хорошо чувствовали?

Пророк поднял глаза к небу, вспоминая. Теперь ему казалось, что он всегда себя чувствовал приблизительно, как сейчас.

– Кажется.

– У вас постинфарктное состояние. – Прозерпина смерила его взглядом. – Это значит, что вы перенесли инфаркт.

Герман сглотнул, погружаясь в знакомую пучину:

– Я ничего такого не помню.

– Курите?

– Не очень.

– Что значит «не очень»? Курите или нет?

– Покуриваю.

Потер веки.

– У вас голова болит?

– Нет.

– А в чем дело?

– Ни в чем.

– Вы пьете алкоголь?

– Редко.

Она стала быстро писать что-то в бланке.

– Вам нужно срочно менять образ жизни. Я выпишу некоторые лекарства. Их придется принимать пожизненно.

– Пожизненно?

– Не курить, не пить, не есть жирного, соблюдать режим…

– Конечно.

– Вы зря улыбаетесь. У вас подозрение на ишемию.

– Это еще что такое?

Несмотря ни на что, Герман держался молотком.

– С сосудами связано. Сделайте электроэнцефалограмму. Поэтому и голова болит. Головокружения бывают?

– Нет.

– Провалы в памяти? Мозг хорошо работает?

– Очень.

– Вы часто волнуетесь?

– Нет.

– Ведете подвижный образ жизни?

– Да. То есть нет.

– Веки красные. Похоже на блефарит.

– Что?

– Воспаление ресничных фолликулов под воздействием кожных бактерий. Ничего страшного, но лечиться надо.

– Может быть, хватит?

– Где вы работаете?

Нет, Герман не мог бы с ней жить. В ней не было чувства юмора! Нижняя часть ее тела уже сейчас тяжеловата, круп скоро станет массивным, появятся живот и жирные, дряблые плечи.

– В рекламном агентстве.

– Это связано со стрессом?

– Все связано со стрессом.

– Стресса придется избегать. Следующего инфаркта вы не переживете.

Уже выйдя в коридор, Герман увидел обгоревшего пилота с аппаратом «Грани», присоединенным к порталам тела. Несколько санитаров бегом везли тележку в реанимацию.

– Ну что? – спросил Петр, когда Герман уселся в его лазурный кабриолет Maserati, ждавший на стоянке перед клиникой.

– Все нормально. – Пророк раздраженно сунул ему бумаги. – Был инфаркт.

Магнитский несколько минут изучал кардиограму, потом долго вчитывался в показания.

– М-да… – задумчиво сказал он.

– Что значит, «м-да»?! – стал заводиться Герман. – Я чувствую себя отлично!

Петр плавно тронулся с места, продолжая разговаривать как будто с самим собой:

– Неужели это во время полета произошло?

– Раньше.

– Хм…

Герман всматривался в его непроницаемый профиль. Петр как будто сдулся. В нем уже не было никакого азарта.

– Останови, пожалуйста, – попросил Герман.

Магнитский послушно притормозил, чуть-чуть не доехав до ворот. Повернул голову и расслабил лицо, приготовившись слушать.

– Что это значит? – повторил Герман. – Я хочу знать, что это значит! Вы же не думали, что я буду абсолютно здоровым, когда делали мне это предложение?

– Нет, не думали, но… – замялся Магнитский, подбирая слова. – Полет – это большая нагрузка. Мы должны быть уверены, что тело не откажет…

– Я чувствую себя отлично! – Герман, сжав зубы, несколько раз со всей силы саданул кулаком по центральной консоли. – Отлично. Отлично. Отлично.

– Хорошо. – Магнитский незаметно выдохнул и снова тихонько тронулся. – То есть мы ничего не отменяем?

– Еще бы вы отменили! Ничего. Время тоже нельзя переносить. Все в порядке. Тринадцатого октября.

Петр исподтишка глянул на Германа, но Герман засек этот взгляд. Надо было внушить ему уверенность.

– Я же говорю, все будет хорошо, – хладнокровно произнес Пророк.

– Вы уверены, что вас отпустят на работе?

– Я уже взял обходной лист…

– Уволились?

– Пока нет, но планирую сегодня.

Какое-то время они ехали молча по сталинским проспектам Воробьевых гор. Шикарные правительственные дачи. Тишина и порядок. Интеллектуальная подвеска съедала неровности дороги. Герман утопал в роскошной коже из итальянских дубилен, поглаживал лакированное бразильское дерево, слушал великолепный хор мощного двигателя из выхлопной системы и четырех труб – знаменитый оперный голос Maserati GranCabrio.

– Мне нужны деньги, – спокойно сказал он. – Чтобы довести все до конца.

– Найдем, – тихо произнес Петр.

Роджер был на встрече, поэтому, сидя на розовом диванчике в его кабинете, Герман листал альбом прерафаэлитов. Наконец-то появилась секунда почитать. Вероятно, книгу придется оставить в агентстве, так что сейчас самое время.

Потрясающей оказалась история Джейн Берден, той самой натурщицы, на которую, с одной стороны, была похожа врач из кабинета кардиологии, с другой – Катрин, жена Германа.

В книге рассказывалось, что необразованная дочь конюха однажды случайно встретила на улице группу художников, которые были сражены ее красотой. Вскоре Берден вышла за прерафаэлита Уильяма Морриса и стала любовницей прерафаэлита Данте Габриэля Россетти. Последний писал ее в образе Прозерпины, богини подземного царства, которая полгода проводит среди живых и полгода – в долине смерти, у супруга Плутона, дававшего ей в качестве напоминания о себе зернышко граната. На одной из репродукций Берден была изображена с гранатом. Увы, Россетти знал, что натурщицу придется вернуть Моррису.

В свою очередь, Моррис писал Берден в образе королевы Гвиневры, жены легендарного короля Артура, изменившей ему с Ланселотом, одним из рыцарей Круглого стола.

На третьей репродукции Берден кисти Россетти представала Астартой Сирийской, символом любви и власти, куртизанкой богов, приносившей горе своим многочисленным любовникам.

А вот она же держит Святой Грааль.

Герман знал, что в очередной раз сможет простить Катрин. Сейчас ему больше всего на свете хотелось поговорить с ней, рассказать о том, что с ним происходит.

– Ты увольняешься? – В кабинет вбежала Жульетта, показавшаяся вначале радостной.

Однако, присмотревшись, Герман понял, что она просто не может правильно канализировать свои эмоции.

– Ну да.

– Куда-то конкретно?

– В никуда.

– А Herz und herz?… Ты же наш лучший копирайтер.

– Да, брось, у вас есть Лелик и Болик.

– Они не такие опытные.

Жульетта, как маленькая, обиженно выпятила нижнюю губу.

Даже если врет, Пророк мог оценить живое движение души. Взял ее за руку, она же по-матерински обняла его. Герман хлопал глазами, пытаясь прогнать наворачивающиеся блефаритные слезы.

– Жульетта, – сказал он. – Мы с тобой тут дольше остальных… а так, как следует, и не поговорили.

– Да, Герман, – сказала Жульетта.

– Расскажи мне о себе. У тебя есть парень?

Она смущенно потупилась и кивнула.

– Ты должна беречь свою любовь. Никогда не отворачивайся от нее. Все время смотри на источник света в своей душе. Не бойся не совладать с нею, как боялся я…

Взгляд восточных глаз ее выражал благодарность за мудрый совет.

– Скажи мне, это Роджер? – продолжал выспрашивать Герман, излучая теплую энергетику смертельно больного человека.

Жульетта снова опустила лицо.

– Если Роджер, поверь, он не достоин тебя. Ты должна быть счастлива. А он подлец. – Приподняв рукав ее платья, Пророк погладил шрам на запястье: – Ты сделала это из-за него?

Она молчала.

– Все будет хорошо, Жульетта. Все уже хорошо.

В кабинет влетел креативный директор. Он сделал вид, что не замечает сцены примирения между сотрудниками креативного и эккаунтского отдела и вообще никого вокруг не замечает. Про увольнение Германа не знать он не мог. Кинулся на свой вертящийся стул, лязгнувший, как цепи, прилип к компьютеру. Пророк молча положил обходной лист на его стол. Жульетта тихо, будто ангел, вышла. Роджер взял бумагу, ручку и подписал, ни слова не произнеся в своей великой гордыне.

– Прошу неделю еще поработать, – выговорил он. – Пока мы не найдем нового копирайтера. Это было прописано в договоре.

На что Пророк ответил следующее:

– Недели ни у кого из нас нет. Вам же, Роджер, погрязшему в грехе, я рекомендую вернуться в Туманный Альбион. Ибо ничто здесь не способно наполнить вас силами для новых свершений или отчистить перед последней трапезой.

Уже дрейфуя сквозь агентский оупен-спейс к лестнице с денежным деревом, Герман был остановлен запаренной Трушкиной:

– Герман, ты чего? Совсем, что ли? Я в шоке.

Безвольная и нелепая, она била хвостом.

– Все, Марина. Я больше не ваш.

– А текст для «Экстрим-объема». Можешь хотя бы дописать?

– Я увольняюсь, понимаешь? – И затем победоносно: – Мне плевать на «Экстрим-объем».

Трушкина смотрела и переваривала. До нее доходило – медленно, но доходило, – что сотрудник уходит из-под ее контроля. Наконец она сделала последнюю рефлекторную попытку задержать его:

– Мы что, даже не отметим?

– Нет.

Тогда траффик-менеджер порывисто прижалась к Герману:

– Герман, ты такой хороший. Такой добрый.

Третьяковский чувствовал это плоское сиротское тело и невольно ощутил сожаление.

– Мне тоже все надоело ужасно, – жаловалась Трушкина, пачкая слюной его белый мериносовый свитер. – Уволиться бы, сил никаких. Хочу в Крым, к маме.

От своих столов повставали и потянулись к прощавшимся агентские зомбяки: Лелик и Болик, дизайнеры Куприянов и Кошкина, арт-директор Барбаков, помятый копирайтер Глеб Фуко и стратег Митя Порываев. Вдали тенью прошла и помахала рукой Саша Борисовна Шишунова. Это была настоящая массовая сцена исхода Моисея из племени Израилева.

– Что же теперь с нами будет? – неожиданно спросила Кошкина, толстая девочка с розовыми волосами. – Раз последние столпы уходят.

– Правильно делаете, Герман Антонович, – максимально крепко пожимал ему руку Ваня.

– Ну, ты же быстро найдешь себе работу?

– Возвращайтесь, если что.

– Да нет, зачем ему такого желать? Уж лучше вы к нам, да, Герман? – грандиозно шутил Фуко. – Как там говорится… заезжайте к нам на Колыму?

– Ага, пишите письма.

– На свободу с чистой совестью.

– А нам тут на асаповских рудниках…

– До седых корней.

– Кхе-кхе.

Они все были в том возбужденном состоянии, в котором пребывают родственники покойного на похоронах.

Уже на пороге Пророк обернулся и, в последний раз окинув взглядом оупен-спейс агентства ASAP, произнес про себя следующее:

«Мне грустно оставлять вас, овцы, без пастыря. Но я буду рядом. И вернусь, обещаю. Вернусь, чтобы вывести вас отсюда».

Он спустился по лестнице и ступень за ступенью сошел с крыльца, похожего на капитанский мостик.

– Антон? – Зоя Ильинична удивленно смотрела через приоткрытую дверь. Ее глаза с остреньким взглядом, все еще обведенные тутовым соком, стали похожи на пуговки мелкого грызуна, выглядывающего из-под лопушины. – Почему ты не в Питере?

– Нет. Тетя Зой… Я Герман.

– Герман?

– Да, ваш племянник. Может, все-таки откроете?

Она скрипнула дверью и отошла назад. В неподвижном воздухе прихожей царил ментол сердечных капель, оттененный гнилью, волглой одеждой и всем известным запахом старушки.

На ней была ночная рубашка, hand made свитер и пиджак с логотипом ГМИИ имени Пушкина, накинутый поверх всего, как бурка на джигита. Ноги украшала пара тапок с посеревшими кошачьими мордочками, старый подарок Третьяковского-старшего. От былой экстравагантности остался красный бант в горошек, висевший сбоку головы.

– Герман… – повторила Зоя Ильинична, жуя губами, словно пробуя слово на вкус, – Ну, проходи. – Она указала в сторону кухни. – А у меня Андрей бывает. Ты знаешь Андрея?

– Антон, наверно.

– Антон.

– Это мой отец.

– Да? – Она удивленно посмотрела на Германа. – Он мне ничего не говорил.

Мимо сложенных стопками вдоль стен коридора книг Зоя Ильинична пошаркала в кухню, где стояли круглый стол начала века с массивной резной ножкой и буфет, сверху донизу забитый какими-то коробочками с гомеопатией, ростками алоэ в стаканах с мутной водой, фотографиями репродукций Сикстинской капеллы, раскрытыми журналами «Искусствовед». В многочисленных нишах на полках умещались: египетский скарабей, сувенирный макет Колизея, блюдо с чеканкой в виде критского быка, бюст Петра Михайловича Третьякова, родственницей которого тетя Зоя себя ошибочно считала, а также гипсовая голова Венеры Милосской и много чего еще, привезенного из командировок, купленного по дороге, вынесенного на берег течением лет.

Тут и там помещались чашки с заплесневелой заваркой, грязные тарелки, блюда с засохшей едой, которою кормились затаившиеся при виде гостя мухи. Все поверхности покрывал толстый слой пыли.