Мои дневники Михалков Никита
– А я не ох…ею?
* * *
В бане. Голый, нескладный русский человек, длинный и с выпирающими бедрами. На веревочке, обмотанной вокруг талии, – связка ключей.
* * *
«Нас с вами постигла обоюдная русская судьба, Аркадий Макарович: вы не знаете, что делать, и я не знаю, что делать. Выскочи русский человек чуть-чуть из казенной, узаконенной для него обычаем колеи – и он сейчас же не знает, что делать. В колее все ясно: доход, чин, положение в свете, экипаж, визиты, служба, жена – а чуть что и – «что я такое?». Лист, гонимый ветром. Я не знаю, что делать!»
Ф. М. Достоевский. «Подросток»
* * *
Картина, содержание которой заключается в рассказе о жизни города, на который уже сброшена атомная бомба. Она летит. Уже никто остановить ее не может. Тут стоп-кадр. Бомба замирает в кадре. И начинается история об этом городе и его жителях.
Военный корабль Камчатской флотилии Тихоокеанского флота. 70-е гг.
Молодые, старые, их отношения, конфликты, надежды, стремления, любовь… то есть все то, что не имеет уже никакого смысла, когда летит бомба.
Кончается тем, что бомба продолжает лететь.
Далее следует несколько глав, которые имеют своей целью восполнить отсутствие дневниковых записей в последние месяцы моей службы на Камчатке и естественным образом исчерпать «армейский период» моей биографии, по крайней мере в рамках этой книги.
Третья причина прервать киносеанс
На мой взгляд, мне удалось совершенно слиться с моими товарищами по службе. То есть там не было ни писательского сына, ни московского артиста, ни молодого режиссера, начинающего свой первый большой фильм, и так далее. Я был сначала просто матросом, потом старшим матросом, потом старшиной второй статьи, а потом и первой. (Вообще, закончил я свою службу главстаршиной, хотя настаивать на этом не вполне корректно, потому что «по гамбургскому счету» закончил я срочную службу старшиной первой статьи, а главстаршину мне присвоил командующий Балтийским флотом уже много лет спустя, так то звание это… оно хоть и почетно, но абсолютно незаслуженно, по той именно причине, что всего лишь «почетно». А главстаршина – это столь уважаемый ранг, что облеченный им моряк может решать на корабле вопросы оперативнее, а зачастую и справедливее, чем сам командир корабля. Это то, что называется «слуга царю, отец солдатам».)
Но мы отвлеклись. Как известно, в армии есть две причины, по которым можно прервать киносеанс: боевая тревога и привоз свежего хлеба. Если случается то или иное происшествие, киносеанс прерывается на то время, пока не будет отменена тревога либо разгружен хлеб.
Так вот, я уходил из своего экипажа на дембель как раз во время киносеанса, и не просто киносеанса, а ребята смотрели «Бриллиантовую руку», которую прервать было бы просто преступлением. Но, когда я уже был готов отправиться в аэропорт и находился практически «одной ногой» за КПП, кто-то из мичманов задержал меня и попросил подождать. Времени у меня еще немного было…
И вот буквально через несколько минут меня окружили мои сослуживцы, которые специально, чтобы со мной попрощаться, прервали киносеанс! На моей памяти это был единственный раз, когда показ фильма прервали не по одной из двух причин, о которых я говорил. Это было невероятно трогательно и так по-товарищески, что запомнилось мне на всю жизнь. И, думаю, это было главным моим достижением в армии – выше и важнее всех знаков отличия и воинских званий. Потому что именно эти отношения симулировать невозможно: они либо есть, либо их нет.
Служба на Камчатке была и до сих пор остается одним из самых счастливых времен моей жизни.
Знаете, многие будут смеяться или пожимать плечами, но в ответственной несвободе есть тоже особая прелесть. В армии я научился терпению, научился доходить до конца во всем, что начинаю.
Да и масштаб своей страны, я убежден, нужно ощущать физиологически, а не только водя пальцем по карте или глядя в маленький иллюминатор самолета.
Армия, прежде всего, меня научила тому, что в любой ситуации нельзя опускать руки. К примеру, я люблю комфорт. Но, отслужив свое на Тихоокеанском флоте, точно знаю, если прижмет – могу спать сидя, стоя, могу есть любую гадость, могу вообще не есть. Жизнь надо принимать как данность, тогда будет легче…
Армия меня научила тому, что в любой ситуации нельзя опускать руки. Я всегда считал, что любой мужчина, который хочет продолжать жить в нашей стране, должен пройти армию.
После двух высших образований я отслужил сколько положено на флоте, на Тихом океане. В свое время циркулировали различные слухи о том, что отец как-то в этом участвовал. Все это неправда (он даже понятия не имел, куда я отправлен служить – до тех пор, пока мне не разрешили писать письма из учебки).
Правда же в том, что когда-то отец сказал мне, а еще раньше ему – его отец: «Михалковы на службу не напрашиваются, от службы не отказываются». Это очень точно. Фактически это присяга. Ты должен всю жизнь соответствовать этому нравственному знаку… И через много лет, действительно, именно я «помог» своему сыну Степану оказаться на Дальнем Востоке в морских погранцах на три года.
Старшина 1-й статьи Никита Михалков. 1973 год
Я всегда считал, что любой мужчина, который хочет продолжать жить в нашей стране, должен пройти армию. Речь здесь даже не о том, что его должны там воспитать, дисциплинировать, – просто дело в том, что армия всегда была для России не столько средством нападения и защиты, сколько образом жизни. И недаром малолетние великие князья ходили в мундирчиках тех или иных полков, а потом, повзрослев, становились их покровителями.
Мне удалось совершенно слиться с моими товарищами по службе, там не было ни писательского сына, ни московского артиста, ни молодого режиссера, начинающего свой первый большой фильм.
Для меня возможность прикоснуться к этому – во многом вещь символическая, метафизическая…
Полет второй и заключительный
Моя служба была словно обрамлена двумя рисковыми, практически сюрреалистическими авиаполетами, о первом из которых, то есть о рейсе из Москвы в Елизово, я уже рассказал. Удивительно, но оба перелета представляли в общем схожие истории, только с разнокалиберными участниками. И теперь – черед второй истории.
Я летел в Москву по обычному, самому дешевому билету, который полагался матросам срочной службы. Но начальник аэропорта Елизово, с которым мы давно были знакомы, так как во время экспедиции я не раз оказывались в елизовском аэропорту, узнал, что я улетаю, и решил сделать мне подарок. Вручил мне билет первого класса. Точнее, купон с номером места в первом классе, который располагался тогда в хвосте самолета «Ил-18», подальше от шумящих винтов. Была у меня с собой фляжечка со спиртом, и я уже предвкушал, как славно в первом классе проведу эту «хренову тучу» часов с теми же посадками.
И вот, кажется, пора бы уже отгонять трап, но тут – шум, уверенные, хорошо поставленные голоса, и в первый класс мой вваливается человек семь высших морских офицеров во главе с контр-адмиралом! Ординарцы с туго набитыми портфелями, из которых доносится такой знакомый глухой перезвон бутылочного стекла. Затарились качественно, на длинный полет.
Часть оказалась провожающими. Контр-адмирал с небольшой свитой летит в Москву по казенной надобности – ситуация предельно ясная. Для меня. Но они с легким изумлением обнаружили рядом с собой в первом классе матроса срочной службы. Хотя и старшину первой статьи. Ну, видно, как-то объяснили это для себя – мало ли, может, со спецзаданием летит, кто его знает? Но продолжали настороженно коситься. Думаю: ну все, трендец! Какая уж там выпивка, какой покой… Может, мне обратно попроситься пересесть или просто подальше отсесть на свободное место? Пока я напряженно размышлял, мы взлетели.
По уставу, находясь в общественном месте, при появлении старшего по званию ты не обязан отдавать честь (то есть вскакивать, вытягиваться в струнку, козырять и гаркать «Здравия желаю!»), если это не твой непосредственный начальник. Поэтому я контр-адмиралу только кивнул – мол, «здрасте, товарищ контр-адмирал». Тот удивленно вскинул брови: «А, матрос, привет. В Москву?» – «Так точно, – говорю, – в Москву». Что ж, полетели…
Проходит какое-то время – за столиком у адмирала там какие-то бумаги, то да се, обсуждение, подписи, пятое-десятое, но в воздухе уже витает предвкушение встрехи с Бахусом, и адмирал дает своим команду: давай, мол, накрывай. Тут и стюардесса подбегает, предлагает сервис. Но у них свои закуски были – там и рыбка-кижуч, и икорка, да все было, в общем.
Я сижу в углу, смотрю в иллюминатор. Они начинают разливать, и адмирал меня спрашивает:
– Старшина, будешь?
Я говорю:
– Нет, спасибо, товарищ адмирал.
Думаю, не хватало еще мне загудеть с ними.
Выпили они по чарке. Потом по второй и по третьей… И адмирал снова мне:
– Ну ладно, старшина! Ты чего, правда не пьешь, что ли?
– Почему? Выпиваю, ну…
– Ну так что ты? Не выпьешь?
Я тихо говорю:
– Товарищ адмирал, если это приказ…
– Приказ!
Ну и пошло. Они сесть поближе меня пригласили… «Что ты? Кто ты?» Я о себе рассказал. «О! Артист?!.. Режиссер?» И покатилось – ля-ля тополя!.. Первое же приземление – адмирал в кусках.
Выходит он из самолета, я как бы сопровождаю потихоньку. Адъютанты пытаются его остановить – мол, давай пересидим… Но адмирал сказал им:
– Нет! Я с матросом пойду! Пойдем, Михалков!
Взял под руку меня, и мы пошли. Так через все поле и дошли до аэропорта, до VIP-зоны. Тут он сказал: «Ты здесь подожди», и вошел туда. То ли не хотел, чтобы меня кто-то с ним там видел, то ли еще что, но остался я за дверью. И с ужасом стал размышлять: самолет-то стоять будет целый час, и не дай бог появится патруль, а я нетрезвый, хоть и стою на ногах твердо. Что же тогда? Как искать адмирала? Кричать ему в VIP-зону: «Помогите!» В общем, страшные картины проходили у меня перед глазами… Но через какое-то время адмирал вновь появился в дверях, уже с початой бутылкой коньяку в руках. Как ни в чем не бывало, он взял меня под руку, и мы направились к самолету. От автомобиля он снова отказался, и мы опять шли через все летное поле пешком. Видимо, ему хотелось подышать, «проветриться».
Короче говоря, на всех посадках я ждал адмирала возле VIPа, когда он выходил, опять его сопровождал, и мы снова пили… И так, планомерно нагружаясь, одолели весь путь и приземлились в аэропорту Москвы. Адмирала сгрузили в черную «Волгу», подъехавшую прямо к трапу. Тут же дематериализовались и его сопровождающие – кто-то уехал с ним, кто-то прыгнул в другую машину… И я, невероятно пьяный, – один в московском аэропорту, с ужасом осознающий одно, что, когда ты с адмиралом рядом, еще что-то можно «разрулить», но если сейчас меня остановит патруль, то это – конец! Приехав в Москву, оказаться на «губе»! Весь мой отпуск может улететь «коту под хвост»!
Да-да, это был еще не официальный дембель, а всего лишь отпуск. Правда, я его воспринимал уже как некий «отпуск-дембель». После него мне предстояло дослуживать что-то около месяца, но с согласия моего командира на Камчатке, чтобы обратно не мотаться, я мог дослужить в московском полуэкипаже и демобилизоваться оттуда.
«Ил-18» готовится к взлету с камчатского аэродрома
В общем, проявляя невероятные в столь пьяном виде чудеса осторожности, используя особенности аэровокзального ландшафта, прячась за толпой спешащих пассажиров и вращая головой на все 360 °C, я «огородами» добрался до такси. И вот – слава те, Господи! – я в салоне автомобиля, под защитой дверцы с кубиками и замечательной скорости на трассе!
Москва! Все! Дальше ехать некуда, Москва!..
Из первой же встретившейся телефонной будки я позвонил домой. Оказалось, мама в Доме литераторов. И я, как был, в военно-морской форме, на том же «моторе» приехал туда. Причем был еще довольно стеклянный, хотя не шатало, просто в самолете слишком много было выпито. Мама обрадовалась мне ужасно. Я застал ее в дубовом зале ресторана ЦДЛ.
– Что-то будешь?
– Да, – радостно отвечаю, – выпью коньяку.
Мне принесли коньяку. Не помню, почему его вдруг оказалось так много. Может быть, я так и заказал? Помню только, что из графинчика налился мне полный фужер. И я его на глазах изумленной мамы ахнул. Признаться, мне было уже все равно – что пить.
Наговорившись вдоволь с мамой, я сказал ей, что «скоро приду», и уехал в Дом кино. (О дальнейших моих приключениях в этот вечер смотри в книге «Территория моей любви» в главах о моей женитьбе на Татьяне. Поскольку они уже не имеют отношения к моей армейской службе, здесь я умолкаю.) Я словно с разбега нырнул с головой в мою «старую добрую» Москву и в еще такой новый для меня и такой желанный мир кино.
Записные книжки 1980–1993 гг.
О содержании дальнейших записных книжек (1980–1993) я уже говорил на последней станице предисловия. Здесь добавлю только то, что специально не классифицирую здесь их мозаичный, переливчатый состав, не раскладываю по тематическим полочкам… А, казалось бы, чего проще – здесь раздел «Синопсисы», там «Наблюдения», тут «Раздумья». И пошло-поехало – «Актерское мастерство», «Работа с оператором», «Пластические решения»… Через несколько страниц – «Советский сюр», дальше – «Наши за границей», потом – «Цитаты классиков»…
Нет! В записной книжке, как в жизни, одно перетекает в другое, и только в том случае, если не прокладывать резких границ и барьеров между частями единого живого целого, оно и останется целым и живым. Другими словами, останется дыхание жизни, пульсация времени и авторская, то есть моя, непредвзятость и искренность. Останется и это чудесное вечное перетекание боли в счастье, гнева в сострадание, радости в печаль, а созерцания в размышление. Ученичества – в мастерство, растерянности – в творчество… Разумеется, возможны и обратные перетекания, так до бесконечности.
Я специально не классифицирую. Многое в этих неявных связях между записями разных дней и лет, может быть, даже нельзя понять, а возможно лишь почувствовать, но это и есть самое главное, для чего снимаются фильмы и пишутся книги.
Эта ассоциативная архитектоника кажется мне абсолютно естественной, а как говаривал наш старшина Мишланов: «Что естественно, то не безобразно!»
Записные книжки 1980–1983 гг.
6. VIII.1980
Съемка Аннушки!
«Чего ты боишься?»
«Чего ты не любишь?»
«Что любишь?»
«Любишь ли брата?»
«За что?»
«Чего больше всего хочется?»
«Чего больше всего не хочется?»
(Современный комментарий автора: Это первый год, когда начал воплощаться замысел фильма «Анна от 6 до 18». Моей дочери Анне – 6 лет. И с этих пор раз в год, под объективом кинокамеры, я задавал дочери одни и те же пять вопросов: что ты любишь? что не любишь? чего боишься? чего ты больше всего хочешь? что, по-твоему, происходит вокруг тебя и в стране?..
В промежутки между ее ответами я вмонтировал хроникальные кадры о том, что происходило в это время в стране… И сам не ожидал, что получится такой документ.
«Анна от 6 до 18» – очень беззащитная картина. Про нее можно сказать все что угодно, но одного у нее не отнимешь: тринадцать лет съемок. Тринадцать лет жизни растущей девочки в меняющейся стране.
Три вещи нельзя симулировать – любовь, темперамент и время…
Считаю, что это одна из самых серьезных моих картин. Никто не знал, чем это закончится, но я упорно каждый год задавал по пять вопросов своей дочери… и так с шести лет.
Надо сказать, были и драматические моменты, и даже опасные, потому как снимать кино на профессиональной аппаратуре без утвержденного сценария в то время было просто «чревато». А нужно было раздобыть коробку пленки, бесшумную аппаратуру, затем аппаратуру, чтобы записать звук, – все это надо было доставать через товарищей, которым тоже приходилось рисковать.
Никто не знает, сколько проживет. Но мне казалось, что если есть какая-то реальная ценность в жизни, то ценность эта – потраченное время.
И вот росла девочка. И какие же невероятные события послал нам Господь за это время! Когда я начинал снимать кино, не мог представить, что через десять лет будут отворачивать головы памятникам, а перед этим случатся подряд три смерти генсеков. («Пятилетку – в три гроба», – как заметил мой отец.) И каждый год Анна, воспитанная в пионерских традициях, говорила: «Я хочу, чтобы новый руководитель коммунистической партии…» – и далее шло клише.
С дочерью Аней (кадр из фильма «Анна от 6 до 18»)
«Анна от 6 до 18» – очень беззащитная картина. Про нее можно сказать все что угодно, но одного у нее не отнимешь: тринадцать лет съемок.
И вот эта девочка, которая воспитана в границах этого бессменного лекала, зажата и боится неправильно ответить, и страшно мучается оттого, что если она неправильно ответит, то ее будут ругать (этот школьный комплекс действительно был в Ане), вдруг вырастает совершенно другим человеком…
А ведь все это было снято совершенно спонтанно. И между Аниными фрагментами поставлена хроника – так мой фильм стал вполне объективным, что редко в искусстве случается, свидетелем жизни страны.
Тем не менее картина в целом несколько тенденциозна, но это моя картина, моя точка зрения. А если у кого-то есть другая точка зрения, могу дать простой совет: растите дочь и двенадцать лет снимайте ее.
Впоследствии я снял и с Надей то же самое. Но это другая история.
* * *
Госпиталь. Нагая женщина в объятиях человека (раненого) с перебинтованными руками.
(Может быть, для «Террориста»)
* * *
Командировочный на карусели уличной.
Рядом – пьяный на той же карусели.
* * *
Парикмахерская в провинциальном городишке, на первом этаже. Окошко выходит во двор. Человек, у которого друг работает в этой парикмахерской, сунул лицо в окошко. Он торопится, и друг-парикмахер над подоконником бреет его или одеколонит.
* * *
Двое разговаривают в кабине «Урала». Долго все это длится. Потом отъезд камеры. Оказывается, их везут на железнодорожной платформе.
* * *
Автобус «Ж» и «М» – уборные на ходу. Замечательно увезли человека на горшке.
* * *
В рассказ: о том, что счастье – это лежать на темных досках у тихой воды под нежарким солнцем. В этом есть какое-то предчувствие – манящее, покойное. Ощущаешь свое место в пространстве. Полноту его, закономерность.
* * *
За суетой жизни тянется, как неминуемое следствие, суета в творчестве. Уходит тщательность, подробность. Как же об этом важно думать!
* * *
Для сценария «Дачи»
Не перескочить из своей жизни в какую-то другую, не перескочить. Она одна-единственная.
Можно осенью одеться легко и красиво, но будет холодно.
Можно весною одеться тепло, будет жарко.
Можно обманывать и притворяться, ловить момент и самоутверждаться, но все это будет вне истины.
За суетой жизни тянется, как неминуемое следствие, суета в творчестве.
* * *
Плоскостопие танцующей манекенщицы.
* * *
Литератор женщине: «Мне легче написать две страницы, чем удовлетворить твои животные инстинкты».
* * *
«Я прочла всего Золя, всего Мопассана, но такого не подозревала!» (после пистона)
* * *
Как же трудно вырваться из рабства собственных окаменевших представлений о мире! И как из-за этого трудно людям договариваться».
* * *
– А сколько тебе было лет, когда ты перестала быть девушкой?
– Пятнадцать.
– А тебе доставило это радость?
Пауза.
– Нет.
– Ты его любила?
– Нет. Просто я знала, еще до этого, что это… радость. А потом…
И заплакала.
* * *
Боже праведный! Что же это за несчастные люди – средние инженеры, представления не имеющие об истинном своем положении. Лишены всякой информации, кругозора, свободы мысли и чувства. Мучающиеся поиском ответов на глобальные вопросы, а ответов этих им взять негде, не у кого. Питаются слухами, сами их выдумывают и долго ими живут. (Все это так и просвечивало сквозь наивный и плоский капустник «Южмаша».)
* * *
Совершенно опустошенные интеллигенты-технари. Пьют, вслух читают Пушкина. При этом забывают и путают слова. Чуть что – сразу же втягивают Александра Сергеевича в разговор.
При этом опустошение, тоска, а в общем-то, и бездуховность ужасные.
* * *
– Там он у себя мужчина, грузин! А тут никто.
* * *
Вязаная фата! Вообще вязаное подвенечное платье.
* * *
Сельский махон, который в большом городе находился по музеям и выставкам, а потом своим односельчанам рассказывает (и показывает!) подробно, что изображено на картине или в скульптуре.
* * *
В ресторане человек заказал оркестру куплет из гимна Советского Союза. Встал в середине зала и спокойно, громко пропел весь куплет «старого гимна».
«Нас вырастил Сталин…» и так далее. Потом с достоинством ушел из ресторана.
* * *
Красивая пепельница в женских руках с длинными ухоженными ногтями.
* * *
«Главное, чтобы глаза не были больше, чем рот».
* * *
Толстая унылая женщина в пальто на свадьбе. Уселась, смотрит на танцующих.
* * *
Как ни странно, у нас в кино выработался штамп одежды, неведомо откуда взявшийся, так как в магазине такого купить невозможно.
* * *
«…Ему даже было выгодно находиться в состоянии напряжения, так как это напряжение, сохраняя дистанцию между ними, помогало ему поддерживать в себе то чувство неприязни, при котором ему было легче постоянно чувствовать себя правым».
* * *
Это постепенно разъедающее чувство незаслуженной неоцененности. Оно всегда находит объяснение и оправдание всем поступкам, которые рождены этим чувством, хотя признаться себе в этом человек не может. Он ищет и находит все причины вне себя, вне своих комплексов.
Чувство это разъедает, тихо и страшно. Ужас в том, что человек не имеет сил видеть в себе свои комплексы. Это, в конечном счете, касается всего – и женщин, и работы, и каких-то ничтожных умений или неумений. Если такой человек выпивает, все это начинает лезть наружу, хочется быть выше ростом, уметь петь и танцевать, занимать собою все пространство. Есть в этом что-то болезненное, отчаянное и одинокое… Но человек начинает любить в себе это прямое состояние, потому что комплекс требует удовлетворения, а удовлетворение приходит с алкоголем.
Приходит снисходительность, смелость, ощущение, что все возможно и все безнаказанно.
Совершенно опустошенные интеллигенты-технари. Пьют, вслух читают Пушкина. При этом опустошение, тоска, а в общем-то, и бездуховность ужасные.
* * *
Лежат в постели. Он говорит:
– Кажется, чайник на плите остался.
– Как?
– По-моему.
Она долго молчит, ждет, пока он сообразит встать, посмотреть. А он лежит, не шевелится. Долгая пауза. Наконец она не выдерживает, встает, направляется к двери.
Он тут же:
– Кстати, на обратном пути захвати, пожалуйста, с кухни бутылочку воды, она на столе стоит.
* * *
То, что есть в к/картине «Природа», – болезненная тяга пожилого человека к молодому телу. (Это необходимо в «Дачу» как симптом.)
* * *
В крытом кузове грузовика ночью едут двое. Рядом с ними какие-то вещи. Все довольно мирно и подробно. Осень, пар изо рта.
Машину начинает догонять другой грузовик. Где-то, может быть, на перекрестке, первая машина останавливается. За ней притормаживает и вторая. Ее фары освещают сидящих в кузове.
Долгая пауза. Потом, неизвестно откуда, тех в кузове ужасно расстреливают в свете фар.
* * *
Подробно снимать охоту. Скачем за зайцем (или еще за кем-то). Потом после долгого нагнетания – сама охота, то есть тот самый момент, ради которого день ходили.
Замечательнейшее по фактурам время – осень с первой порошей, черной водой и морозцем, тронувшим кромкой льда воду у берега.
* * *
Для беззащитного человека жизнь страшна и жестока. Зависть, бессмысленная злоба, ханжество, комплексы неполноценности… – все это правит миром, и швырнет порою человека так, что ему и предугадать невозможно. Человек, попавший в эти волны, обычно и представить не может, как действуют пружины, которые им крутят.
Впрочем, как правило, объяснение всех этих коллизий просто и даже весьма примитивно в их импульсах. Результат же бывает чудовищен.
Как важно не усыпляться, не успокаивать свое существо в момент относительного благополучия. Налетевший шквал может взломать, уничтожить ту основу, на которой человек держится.
Не усыпляться аплодисментами и быть самим собой!
* * *
История советской проститутки, но в обратном порядке – из дня сегодняшнего в ее детство. (Нужна документальная основа!)
* * *
Застолье. Рядом – дети. Девочка приносит и показывает всем гостям игрушку, просит ее починить. Кто-то берется за это… Подробно снимать, как эту игрушку чинят, а параллельно происходят события, меняющие суть происходящего и проявляющие истинные связи в отношениях между людьми.
* * *
Пьеса в три акта. В первом садятся за стол. Пьют. Второй акт – новая стадия пьянства. Третий – последняя. И на каждой стадии происходят повороты в характерах, в отношениях между людьми, а как следствие – в сюжете. (Всплывает что-то старое, запретное, то, что должно быть давно забыто и движет всю историю вперед.)
* * *
Пронзительная история про «золотой диск» с пением птиц, шумом ветра, голосами людей, рокотом прибоя, заброшенный на самую границу Солнечной системы.
Астронавт с этим диском. Человек, добровольно улетевший с запасом продуктов на 30 лет.
Выясняется, что улетел навсегда. И как он, выходя на связь с Землей, общается с землянами в первые дни и месяцы, и как – потом.
* * *
По снежной полевой тропинке идет человек, к нему пристает молоденькая охотничья собака. Человек в шляпе и в пальто, вообще – вида не раз…айского. Руки в карманах пальто.
* * *
Семья академика. Два сына: одному сорок, второму тридцать два. Старший женат на женщине, которой тоже 32. Младший женат на «девушке», которая на 17 лет его старше. Она – диктор телевидения, и у нее две дочери от первого брака: старшей – 30 лет, младшей – 22 года.
Сам же академик тоже принимает решение жениться. Его невесте всего 45. У нее – сын лет двадцати.
Как ушло бесследно это чувство счастья настоящего в счастье предвкушения будущего? Чем постепенно заглушились внутри эти замечательные струны детства?
И вот все вместе эти люди живут на академической даче.
Удивительно-запутанная может быть история!
* * *
Пронзительнейшее ощущение из детства. Когда только что проснулся летом. За окошком солнце раннее, птицы поют и впереди длинный-длинный день, полный необыкновенных радостей: и купание, и велосипед, и ребята, и футбол вечером, и невыразимая свобода…
Как ушло бесследно это чувство счастья настоящего в счастье предвкушения будущего? Чем постепенно заглушились внутри эти замечательные струны детства? Куда это все ушло? Кому досталось? Что внутри сохранилось еще? И сохранилось ли?
* * *
История про человека, который «всегда говорит правду», – про его гнусность, и про позерство, и про итоговую ложь!
Замечательно, если окажется, что ему вообще изначально не верили. Просто слушали и думали, что он оригинал.
* * *
Покадрово снимать, как начинают оттаивать окна у заснеженной машины.
Как важно не усыпляться, не успокаивать свое существо в момент относительного благополучия.
* * *
Для «Дачи».
Две старушки только что закончили стегать одеяло. Потом одна ложится на кровать, начинает его «примерять». Потом ложится и вторая… Сами не заметили, как в разговоре переехали на воспоминания, чувственные, трогательные.
(Воплощено в «Утомленных солнцем» (1995). – Современный комментарий автора.)
* * *
Чем длиннее статичный общий план, тем большим ударом должна быть врезка.
* * *
Если в одном кадре совмещены более общий план и менее, но тоже общий, фокус должен быть на том, что ближе. Иначе сильно раздражает.
Вообще, более плоскостно такой кадр нужно строить. Лучше же – большая перемена крупностей с переводом фокуса.
* * *
Люся Гурченко нашла у дочки Маши стопку листков с начатыми письмами: «Дорогой Вася!», «Дорогой Сережа!», «Дорогой Кирилл!» и все, дальше ни строчки.
Замечательный характер!
* * *
Люся и Леля, мама Люсина, отправили Костю (муж Людмилы Гурченко. – Современный комментарий автора) в баню вместе с женихом Маши, чтобы Костя посмотрел, что у него там в промежности.
Но так сложились обстоятельства, что Костя с юношей в баню не попал. Тогда послали его в магазин, когда жених собирался купить костюм.
– Ну, что же я там увижу? – сетовал Костя. – Он же будет в трусах.
– Иди, а вдруг!
* * *
Люся будит среди ночи маму и отправляет ее жарить картошку. Та, сонная, стоит у плиты. Нажарила…
И Люся уже спит, но во сне ест.
* * *
Финал «Дачи», когда двое этих людей лежат, обнявшись, после пронзительного объяснения, а по радио… идет передача «Голоса Америки». Тупая пропаганда на фоне простых и пронзительных человеческих чувств, в том числе и чувства родины – к которому то, что льется из радиоприемника, не имеет никакого отношения!
* * *
Очень подробно проследить жизнь нашего героя в «Даче», его отношения с вещами. Прошлогодние, забытые вещи. Пыль, мухи, бабочки, забытая чашечка на подоконнике…
(«Дача»)
* * *
Фотографии старые в «Даче». Через них – жизнь жены, ее детство, родители молодые. И еще что-то, напоминающее о тех временах, довоенных и после… Что-то из воспоминаний. Далекое, печальное, светлое.
* * *
Молодая мама жены – то, из чего получилась эта вздорная старушка.
* * *
Никто из получивших Госпремию (кроме казахов) не испытал простого, обыкновенного чувства радости («Я это сделал и за это получил награду»). Ибо тех, кто эту награду присуждает и вручает, не уважают. И все понимают, по какой причине наградили этого, а не того. И уж совсем не потому, что он талантливее.
Поэтому одни из награжденных испытывают только чувство самоутверждения и злорадства, что обскакали собратьев, иные же как бы стыдятся наград и перед всеми заискивают, но нет того естественного человеческого чувства радости от признания коллегами и обществом своей творческой победы.
* * *
Ночь, дача, зима… Выслеживающий неспящих юнцов здоровенный мужик, в течение сорока минут простоявший в темноте, слушая, как его сыновья себя ведут.
* * *
В «Даче» должен быть очень важный и пронзительный рассказ о чьей-то конкретной исторической судьбе. Чтобы главный герой о чем-то рассказал молодым, ничего еще про это не знающим. И чтобы до слез было трогательно – и для рассказчика, и для слушателей.
С сыновьями – Темой и Степой
Никто из получивших Госпремию (кроме казахов) не испытал простого, обыкновенного чувства радости.
* * *
Доктор-отоларинголог, этакая вечно бодрая неудачница. Ее когда-то несправедливо (или справедливо?) обидели, и вот она с того момента ищет правду. Ищет бодро, настойчиво, ни на секунду не теряя надежды. Только этим уже и живет. Только об этом и говорит, обсуждая со всеми своими друзьями и пациентами.
Проходит много лет. Все уже в возрасте, и она в том числе, но жизнь ее так и зациклилась на этом случае.
– Вот теперь быстренько напишу на секретариат XXVI съезда… Если через две недели не ответят, уже напишу поострее! – И все это ковыряясь в чьей-то носоглотке.
* * *
Для выражения определенного характера.
Здоровенный наглый бармен, строящий из себя знатока психологии и душу общества, говорит про Жванецкого: «Нет, он все-таки умничка!»
* * *
Для «Одинокого охотника» – пробег героя мимо железнодорожного полотна у насыпи, за которой показываются купола Новодевичьего монастыря. Режим, пусто, рассвет…
(Хоть тогда, в 1980 году, я и собирался снимать «Одинокого охотника» сам, только через восемь лет сценарий, написанный мной в соавторстве с Александром Адабашьяном и Виктором Мережко, был реализован на студии «Грузия-фильм» режиссером Кетеван Долидзе. – Современный комментарий автора.)
* * *
Провинциальный автобус. В нем, на сиденье рядом, – он и она, оба «не первой свежести». Сидят очень гордые и напряженные, въезжая в большой город.
* * *
Для «Дачи».
– У тебя здесь прошло все детство. Это все твое, родное. Все знакомо, все вызывает воспоминания. А для меня это все… чужое. У меня свое детство было, свои воспоминания, свое родное. Ты пойми, я уважаю все твое, но… не старайся сделать это родным для меня. Это невозможно. Наверное, то, что я говорю, раздражает, но пойми – я же не могу отказаться от своих воспоминаний, от того, что меня волнует. Наверное, нам просто нужно искать то, что одинаково волнует нас обоих?
* * *
Вечер памяти Михаила Ильича Ромма.
…Совершенно чуждое биополе зала. Зал просто раздавил меня своей враждебностью, еностью. Я чувствовал, что становлюсь зависим от него, от его респектабельности, уверенной организованности, роскоши.
Читать бесплатно другие книги:
