Три романа и первые двадцать шесть рассказов (сборник) Веллер Михаил

– Я неинтересный человек…

– Напряжешься. Заинтересуется.

– Но как я уеду из Ленинграда?

– На поезде.

– Что я там буду делать?!

– Я скажу.

– Где, как, с чего?.. – Она еще не воспринимала слова Звягина всерьез. Веяло несбыточной фантазией, наивными грезами. И лишь постепенно доходили до сознания аргументы – собеседник производил впечатление никак не мечтателя, а скорее деляги.

– А где я буду работать?

– На заводе. В узле связи. Программисткой. По специальности. Они недавно приобрели новую аппаратуру, возьмут готовно.

– А где жить?

– В общежитии. Дадут. Но лучше снять комнату.

– Как у вас все просто!..

Эта фраза была единственным комплиментом, который действовал на Звягина безотказно. Как всякий смертный, имел и он уязвимый пункт тщеславия: тратить недели напряженного труда, мотаться в поездах, договариваться с десятками людей, убеждать и подчинять своей воле и логике, устраивать, увязывать одно с другим, по песчинке возводить здание, – чтобы потом небрежно пожать плечами и заметить, что да, все действительно очень просто, и странно, если некоторые думают иначе: а что тут, собственно, невыполнимого, укажите конкретно?

Он взглянул на Олю с явной симпатией:

– Да, – сказал он. – А все в жизни вообще просто: взять и сделать, только и всего. Оля, ты скажи одно: ты его любишь?

– Д-да…

– Его жизнь тебе не безразлична?

– Вы же говорите… Для меня весь мир почернел, когда узнала…

– Отвечай внятно: хочешь, чтоб он выздоровел и женился на тебе?

– Если б это было возможно… Зачем вы… только мучаете…

– Это возможно. Это – твой единственный шанс, и одновременно это его шанс. Поняла? Прочти, – протянул ей записи.

Если Звягин в абсолютной мере обладал даром убеждения, то секрет этого дара был предельно прост и заключался в извечной истине: любого человека можно убедить в самом невероятном, если в глубине души он сам хочет в это верить. Надо лишь подтолкнуть его к действию в соответствии с его же желанием.

– А если он узнает, что это обман? – спросила Оля с огромным недоверием, пробегая глазами адреса, телефоны, расписание поездов и перечень указаний.

– Правдолюбцы на мою голову! – рассердился Звягин. – Сейчас не узнает. А через несколько лет будет уже неважно. В любви и на войне все способы хороши! Не волнуйся: медицинская этика допускает ложь во спасение больного. Моральные издержки я беру на себя. Так что можешь передать привет своей совести.

– Но меня не отпустят с работы раньше, чем через два месяца…

– Отпустят.

И Звягин двинулся в отдел кадров устраивать Олино увольнение, а затем в предварительные кассы – брать билет на поезд. «Браки совершаются на небесах! – ворчал он. – Как же. Тут семь потов сойдет, пока его совершишь».

А Оля, вернувшись к себе, забилась в закуток за теплый металлический шкаф АТС, где покоилось продавленное кресло с пепельницей на подлокотнике и лучилось зеркало под неоновой лампой. Морща лоб, перечитывала подробное расписание своей будущей жизни. Пять листов, вырванных из большого блокнота, были заполнены твердым ровным почерком. Список дел казался бесконечным.

Для начала Оля поплакала. Странным образом плач приблизил реальность плана, пункты стали выглядеть исполнимее.

«Подумай здраво: что ты теряешь – и что можешь приобрести? – сказал Звягин. – Взвесь трезво соотношение возможного проигрыша и выигрыша».

Оля взвесила трезво, и сама не поверила, что получилось трезво: надо соглашаться, надо ехать. Она даже удивилась. А удивившись, стала думать о парикмахерской, диете и в чем ехать.

Она подумала о женах декабристов, и глаза ее высохли и заблестели.

…Звягин прикидывал просто. Короткого эмоционального заряда человеку хватает на сутки-двое – так и было поначалу. По мере стабилизации – может хватить на неделю. Максимальный срок – период адаптации организма к новым условиям, где-то месяц. Раз в месяц надо подбрасывать что-то новое, сильнодействующее.

Катился июнь. Звягину позванивал Боря – информировал: Саша чувствовал себя неплохо, а временами – отлично. В срочном темпе сдавал в ДОСААФе на водительские права. Занимался спортом. Летал на патрулирование. Мечтал о путешествии на машине. Нормально ел. Прибавил полтора кило. По субботам Боря таскал его на танцы.

Дом культуры гремел музыкой. В зале пульсировали и вращались цветные лучи фонарей. Мелькали лица, руки, джинсы и кружева. Густая масса фигур самозабвенно отдавалась ритму. Саксофонист лопался от собственной виртуозности. Вечерняя свежесть сочилась в окна.

Объявили белый танец. Невысокая темноволосая девушка пригласила Сашу.

Она танцевала старательно. Скованно улыбалась. Иногда поглядывала на него необъяснимо пристально.

– Не узнали? – спросила она, когда стихла мелодия.

– Извините… Кажется, нет. – Он пытался припомнить, где видел эти светло-карие глаза, чуть выдвинутую нижнюю губу…

– А ведь два года вместе работали, – печально и вызывающе сказала она. – Меня зовут Олей, Саша…

Стоящий в толпе у стены Боря мог наблюдать, как беспорядочная мимика его друга отразила гамму чувств от непонимания до ошеломления.

– Я теперь живу здесь, – отвечала Оля. – А ты как очутился?

– Летаю, – веско бросил Саша и устыдился бахвальства.

– На чем?! – изумилась в свою очередь она.

Малиновая планка заката тускнела под синим облаком. Теплый ветер нес тонкую горечь ночных цветов, белеющих в скверах. Невидимая в листве птица вызванивала трели.

Они гуляли по спящему городу. Они знакомились заново. Все стало иным, чем раньше, и сами они друг для друга стали иными, и другим стало то, что между ними было, да ничего и не было, это для нее было, а для него ничего не было, – но теперь что-то возникло: Оля была из той, прошлой, жизни, с другого берега, и теперь она словно переправилась вслед за ним на этот берег, и от этого возникала какая-то близость, подобная чувству сообщничества.

Она здесь случайно, поведала Оля, надоело все, захотелось куда-нибудь уехать; он знал, что это неправда, но оттого, что она ничего не говорила об истинных причинах переезда (как он их понимал), он был ей признателен – за то, что она ни к чему не обязывала его своей жертвой, он ей ничего не был должен, душу его ничто не тяготило – не тяготила моральная ответственность за тот труд жизни, который она совершила ради него. Ему было легко и просто с ней – еще и потому, что в глубине души он отлично понимал, что она переехала из-за него, и это рождало в нем гордость и сознание своей значительности, это были приятные чувства, и он ощущал к ней приятную, ни к чему не обязывающую признательность.

Он не любил ее, а потому не боялся сделать ей больно, не тревожился о боли ее души, и даже наоборот – втайне мужское самоутверждение искушало его причинить ей боль и этим подтвердить свою значительность, свою власть над ней, выглядеть сильным мужчиной, суровым и лишенным сантиментов.

И как бы само собой случилось, что он рассказал ей все. Теплая звездная ночь, молодость, одиночество и груз переживаний побуждают человека выговориться, открыться кому-то… Выговориться, чуть приукрашивая события в свою пользу, стремясь показаться в выгодном свете, – чтобы поняли и оценили. В исповеди нет лжи – есть лишь желание отразиться в глазах другого чуть лучшим, чем ты есть. Потому что ты действительно хочешь быть лучше. И, читая в другом свое отражение, слушая собственные слова, которым внемлет и верит собеседник, начинаешь верить себе и сам. И обретаешь внутренний покой, обретая в друге опору своим мыслям.

Поэтому так часто изливают душу случайным попутчикам в поездах. И есть в таких разговорах моменты, когда незнакомый человек вдруг – словно проблесками – делается очень близким, родственным: моменты истинной духовной близости.

Но если это не поезд, если потом вам не обязательно расставаться, возникшее чувство порой ложится в основу отношений надежных и долгих.

Мужественно похмыкивая, Саша вел повесть о последних месяцах, давая понять, как круто прихватила его судьба и каким настоящим мужчиной он держался в борьбе в самых безнадежных ситуациях. Нет, он не хвастал – он даже посмеивался над собой, роняя скупо, что ничего особенного тут нет, раз-другой он крепко струсил; но получалось как-то, что он все преодолевал сам, рассчитывал только на собственные силы, и это нормально, вообще мужчина лишь так и может поступать, – хотя случалось и везение.

И она замирала, когда он горел в лесу, или вяз в болоте, или прыгал из ревущего самолета, – и незаметно между ними возникали и прочились те незримые нити, которые связывают человека с тем, кто, жалея и веря, жадно приемлет лучшее в нем.

Ночной воздух повлажнел от росы, стало прохладно и неуютно, а Олино жилье оказалось рядом, за углом, и там был растворимый кофе, и печенье, и сгущенка, только тихонько, чтобы соседей не разбудить, а ему завтра на аэродром не надо, можно вернуться позже и выспаться до обеда.

В комнате нашелся не только кофе, и мерцал красный глазок транзистора, тихо и щемяще пел грассирующий французский голос, и Саша не был одинок здесь – все, что он говорил и делал, что бы ни сказал или сделал впредь, было заранее прощено, понято, принято; и она не была ему неприятна, она не навязывалась, ей ничего не надо было, она ни на что не рассчитывала; происходящее ни к чему не обязывало – и поэтому было легко и рождало легкую и теплую, как ветерок, благодарность.

Он остался, а она назавтра не пошла на работу. В последний момент он подумал о другой, далекой, но случившееся словно сбылось само собой, оказалось сильнее него: и кроме влечения на него нахлынуло то удивительное дружеское чувство к ней, дружеское понимание и признательность, которые он никогда не подозревал в себе возможными по отношению к женщине; близость с женщиной, которую по-человечески воспринимал как друга, была оглушительным откровением.

Рита приехала неожиданно.

При ярком свете летнего дня Рита оказалась стара: крупная пористая кожа, морщинки на шее, в черной пряди зло серебрился седой волосок. Саша против воли подумал, что Оля моложе на шесть лет, и презирал себя за эту мысль.

Номер в гостинице достать не удалось, и Рита устроила вульгарный скандал администраторше. Саша привел ее в общежитие.

Рита принялась немедленно кокетничать с Борей, оценивая глазами его фигуру. Через пять минут звала в гости и давала адрес. Саша даже не ревновал – смотрел печально… Чувство вины уступало место отчуждению, горечи, раздражению.

Боря подмигнул и ушел.

Рита оставалась недотрогой.

– А у тебя появились опытные повадки, – сказала она, отсаживаясь на стул и закуривая. – Что, завел здесь кого-то, а?

И раньше, чем побагровевший Саша нашелся с ответом, спокойно одобрила:

– Не бойся, я не ревную. Мы современные люди. Мужчина есть мужчина. Только смотри, не влюбись в какую-нибудь свою потаскушку.

И потребовала везти ее смотреть «Волгу».

При виде машины глаза ее загорелись, она немедленно влезла внутрь, все осмотрела, покритиковала цвет обивки: «Надо будет заменить». И без умолку развивала планы их будущей жизни, счастливой и обеспеченной.

Саша недоумевал: насколько слеп он был… Жадная, расчетливая, беззастенчивая. Что же было с ней в тот далекий вечер – грусть накатила, страх одиночества, тоска по минувшей юности?.. И одета сверх моды, как попугай…

Рита заметила его взгляды, надулась, взъерошилась. Они поссорились.

Рита захотела ужинать в ресторане. В ресторане, по ее мнению, кормили мерзостью. Велела заказать французский коньяк – всякой дряни она не пьет. Когда она была знакома с одним человеком, правда, вдвое старше нее, но настоящим мужчиной, умел делать деньги, о, он такие дела проворачивал, так он признавал только «Наполеон».

Легкой дымкой таял и отлетал в прошлое образ, созданный Сашей за семь лет одиноких мечтаний. Он просто не знал ее, а теперь романтическая идеализация сменилась неприглядной и прямой истиной… Нет, он не испытывал к ней ненависти за обманутое чувство, ни даже презрения к существу скверному и пустому, – была лишь печаль по невозвратимым иллюзиям юности.

Но куда было ее поселить?.. Пробираться контрабандой в мужское общежитие Рита отказалась с возмущением: за кого он ее принимает. Саша отправился к Оле.

– Понимаешь, – мучительно выдавил он, – приехала из Ленинграда одна знакомая…

– А, – сказала Оля. – Возьми ключ. Я переночую у подруги. Ничего. Я понимаю.

Эта беззаветная кротость кольнула трогательно в сравнении с Ритиной напористостью и деловитостью.

Вечером, сидя с Ритой, он вдруг испытал неприязнь: он с некоторым удивлением ощутил, что эта комнатка и все, связанное с ней, принадлежит только им с Олей, – у них каким-то образом появилась своя жизнь, и Рита здесь нехороша – чужая.

И когда Рита подняла на смех дешевую Олину косметику на ветхой тумбочке, его ожгла обида и боль – одернул ее резко и зло: да, у Оли нет связей и денег на дорогие вещи, но она – взяла и переехала, и ничего ей не надо. У нее не было богатых покровителей, зато она понимает, что нужно человеку…

– И кто ж эта тварь? – подняла брови Рита в ответ на замечание.

– Не смей, – сказал он.

– Не сме-еть?! – переспросила она.

Странным образом им стало не о чем разговаривать.

Разве что о том, что было раньше, а теперь исчезло, но одновременно исчезло и желание говорить об этом. Молчание ширилось и разносило их в разные стороны, как морское течение.

Вот так расстаются с юношескими идеалами, подумал он.

Рита уехала назавтра. Саша стоял на перроне, растерянно ища какие-то подобающие, человеческие слова.

– Даже СВ в этом паршивом поезде нет, – сказала она. – Давиться вчетвером в купе, как быдлу.

В поезде заперлась в туалете и стала накладывать грим на лицо. Волнистое желтоватое зеркало отражало его измученным и тоскливым. Что, спросила зеркало Рита, нелегко самой лишать себя любви верного и давнего поклонника, который видел в тебе самое лучшее, что в тебе есть. Нелегко быть стервой с любящим тебя, да такой стервой, чтоб у него все желание, все чувство отлетело. Хоть бы ты был жив и счастлив, Сашенька, сказала она, а я сделала все, что могла, честное слово…

Горячий ветер, пахнущий мазутом и хвоей, вдавливался в опущенное окно, оранжево золотились пролетающие стволы сосен, Рита стала думать, как там без нее дочка, первого сентября уже вести ее в первый класс, а через неделю они поедут втроем в отпуск, и постепенно успокоилась, отвлеклась и повеселела.

Ночью ей приснился Саша, он стоял перед ней невыразимо печальный, и вдруг она поняла, что он красив, и поняла, что любит его, – чувство было пронзительно так, как она мало раз испытывала наяву. Но потом она поняла, что это сон, и что она плакала во сне, улыбнулась и под стук колес заснула спокойно.

– Я тебя ничем связывать не хочу, – сказала Оля. – Не вздумай, что ты обязан на мне жениться и тому подобное. Ты мне ничего не должен. Я сама хотела и сама приехала.

– Да ладно тебе… – пробурчал Саша.

– Есть хочешь? – вдруг спросила она. – Давай покормлю.

– Что ты вяжешь?

– Свитер.

– Такой большой?..

– Это тебе.

– Зачем? Летом?

– На память. Будет и зима. Я уезжаю, Сашенька.

– Куда? – спросил он с упавшим сердцем, еще не веря.

– Обратно. В Ленинград.

– Когда? – глупо спросил он.

– Уже подала заявление на работе.

– Почему? – Он понимал, что это и так ясно после Ритиного визита.

– Так надо, Сашенька, – тихо сказала она. – Не хочется, но надо.

Перспектива одиночества доходила до него. Удар был неожиданным. Потеря близкого человека (кому все выложить, кто все поймет, примет…) пугала бесконечной пустотой. Молчание затягивалось.

– Послушай, – сказал Саша, – а тебе бы хотелось отправиться в путешествие?

– В какое путешествие?

– Куда глаза глядят. В Среднюю Азию. В Сибирь. На Кавказ.

– Как?

– На машине!

– Ты не умеешь водить.

– Умею. Скоро получу права.

Они оба – каждый по-своему – представили себе это путешествие и опять замолчали…

– Если тебе нравится меня мучить – ты мучь, – прошептала она. – Ты мучь, милый, не бойся. Мне хорошо. Понимаешь?..

– Послушай, – сказал Саша с каким-то веселым облегчением, словно решился важнейший в жизни вопрос, хотя он сейчас ничего (сознательно, по крайней мере) еще не решил. – Ты можешь наконец накормить человека, которому завтра с утра прыгать с неба в огненную стихию?

Предощущение будущего затеплилось, засветилось.

Он почувствовал необходимость высказать ей верх признательности, сделать что-то самое лучшее, главное для нее. И он соврал:

– Я люблю тебя…

И через несколько секунд, еще продолжая вслушиваться в свои отзвучавшие слова, изумленно понял, что, кажется, сказал правду.

В августе Оля сказала, что у нее будет ребенок.

У него будет сын. Сын!

Неведомое доселе открылось ему: теперь уже мир для него никогда не погаснет.

В родной пожарной части, прочитав его заявление и выслушав сбивчивые просьбы, ему выразили крепчайшее неудовольствие и пообещали уволить не раньше конца сентября – когда уменьшится пожароопасность. Снисходя к особым обстоятельствам.

Двадцатого сентября они кинули две сумки в багажник и поехали на юг – в Среднюю Азию. Там лето будет продолжаться еще долго.

Ребята из его отделения долго спорили, что дарить на свадьбу; сошлись на фотоаппарате. Так они и остались на фотографии – приветственно горланящие у отъезжающей машины.

Боря с застенчивой подругой, бывшие свидетелями в ЗАГСе, эскортировали «Волгу» на красной «Яве» до развилки шоссе на Кинешму.

Скинув шлем с огненным тигром, он засмеялся, добросовестно поцеловал Олю, облапил Сашу до хруста:

«Напишите хоть, как дела. Все же не чужие теперь…» Прыгнул на свою «Яву», развернулся и, с ревом крутнув газ, красной молнией исчез за поворотом.

– Так куда мы все-таки едем? – спросила Оля.

– Вперед, – улыбнулся Саша, включая передачу.

Впереди за лобовым стеклом разворачивалась бесконечная дорога. Денег у них хватит на несколько месяцев скромной жизни, считая и бензин до тех мест. Фрукты-овощи дешевы осенью в Средней Азии. А там – будет видно.

Солнце перевалило полдень, когда свернули с шоссе к ручейку. Сухо позванивал желтеющий куст, паутинные нити путешествовали в небесах бабьего лета.

Забулькала картошка на костерке. Оля расстелила клеенку на траве и накрыла обед.

– Так не бывает, – сказала она. – Ведь это все неправда, а?

Тяжелый мохнатый шмель с басовитым гудением сел на цветок клевера и стал обследовать.

– Не бывает, – согласился Саша. – Но ведь – есть.

Ощущение единства навсегда с этим прекрасным миром прошло сквозь него теплой волной, подняло на ноги, раскинуло его руки в объятие и вылилось в клич:

– Мы никогда не умрем!

В слякотное и серое мартовское утро в квартире Звягина звонил телефон. Звонил упорно, не переставая.

Этот звонок выдрал Звягина из глубокого сна – дежурство было скверное, гололед, несколько тяжелых автослучаев подряд, – и он встал к телефону, походя выругав себя за то, что не выдернул его из розетки.

– Леонид Борисович, вы знаете что?

– Не знаю, – холодно сказал Звягин. – Кто это и что вам?

– Простите, я звонила вам на работу, сказали, что вы уже дома…

– Правильно сказали. – И тут он проснулся окончательно, узнал голос: – Лидия Петровна? Что-нибудь случилось?

– У нас родилась внучка! – захлебывался голос.

– Тоже неплохо, – согласился Звягин. – Все в порядке?

– Да, Сашенька сейчас звонил, пятьдесят один сантиметр, три девятьсот, все хорошо!

– Поздравляю, – сказал Звягин. – Как там погода во Фрунзе?

– Тепло! – радовался голос.

– Как Саша?

– Прекрасно! Завод собирается строить дом, и теперь их, как молодую семью, поставят на льготную очередь, сколько ж можно жить по общежитиям!

Звягин хмыкнул. «Сколько можно жить по общежитиям». Быстро привыкает человек принимать как должное то, что еще недавно казалось сказочно недосягаемым чудом.

– Он так рад! Только немножко огорчался, что не сын.

Вот так. Он еще огорчается, что не сын. Что ж, нормально.

– Передавал вам привет! – торопливо сказала Лидия Петровна.

Ага. То ли передавал, то ли нет. Ну и ладно. Не в этом дело.

Хотел лечь спать обратно, но воспоминания не отпускали, он подумал – и позвонил Джахадзе.

– У нашего подопечного дочка родилась, – сообщил он.

– У которого? – не понял Джахадзе.

– Которому ты «Волгу» дарил, товарищ князь.

– А почему он телеграмму не прислал? – вознегодовал Джахадзе.

– Ну, объяви ему кровную месть. Не буйствуй, у парня и так хлопот хватает, ему не до нас. Ответь-ка: я к тебе года два в гости собирался – так, может, угостишь шашлычком?

– Вчера замачивать надо было! – трагически сказал Джахадзе.

– Не делайте из еды культа. Через час приеду.

Джахадзе был выспавшийся, свежий, до синевы выскобленный; он успел сгонять в кулинарию и шашлыки крутились в шашлычнице, распространяя аромат, а сам хозяин в тельняшке (которую он называл «кухонной») колдовал с пахучими горными травками.

– А здорово мы с тобой это дело провернули, – самолюбиво сказал Звягин.

– Телеграмму надо ему послать, – волновался Джахадзе.

– Ни в коем случае, – отмел Звягин. – И не напоминать. Самое лучшее, если он вообще о нас забудет.

– Не забудет.

Шашлык был превосходен, по мнению неприхотливого Звягина, и никуда не годился, на взгляд взыскательного хозяина.

Джахадзе торжественно встал за столом и запел дифирамбы.

– Соловей-оратор, – сказал Звягин. – Ерунда. Я, пока сейчас к тебе ехал, пытался сосчитать, сколько здесь людей было замешано. Моя роль маленькая – вроде соединяющей шестеренки…

– Ты был дирижер! – оповестил Джахадзе. – Ты был… вождь!

– Поставь мне памятник, – предложил Звягин. – Я с него буду пыль обтирать. По субботам. Ты вчерашних «Известий» не читал? Там статья об инженере, который ослеп. Врачи отказались – случай безнадежный. Так он сделал себе такой прибор, что не только видеть – читать может. За двадцать шестое марта, посмотри.

– В двенадцатой больнице Сережа провел гемабсорбцию при шоковом состоянии – первый случай, – сказал Джахадзе. – Что ты делаешь, кто запивает шашлык молоком?!

– На парусных военных судах матросы получали полтора фунта мяса в день, – сказал Звягин. – Во были крепкие парни. Правда, их пороли линьками.

Глава IX

Любит – не любит

1. Соблюдайте правила пользования метрополитеном.

«Тысячу лет назад норманны сеяли пшеницу на юге Гренландии. Не изменись климат, в Ленинграде сейчас вызревали бы персики. И даже в декабре в больницах было бы не меньше двадцати градусов, что вовсе неплохо…»

Эти праздные размышления, простительные для уставшего за дежурство человека, а Звягину вообще свойственные, развития не получили. Сойдя с эскалатора, к выходу из метро двигалась перед ним молодая пара и, судя по коротким движениям голов, упакованных в шарфы и ушанки, скорее ругалась, чем ворковала. Неожиданно после особенно выразительного кивка, подкрепленного соответствующей жестикуляцией, юноша как подрубленный пал на колени и, содрав шапку, замер так с простертыми руками в позе крестьянина, пытающегося всучить челобитную поспешающему по государственной нужде царю.

Девушка обернулась с презрительной усмешкой и удалилась гордо. В толпе образовалось небольшое завихрение: сдержанные ленинградцы огибали фигуру. Звягин ткнулся коленом в спину отчаявшегося ходатая и осмотрел сверху русую круглую голову с недоброжелательным любопытством. В следующий миг юноше показалось, что к его воротнику приварили стрелу подъемного крана: он был поднят в воздух и, слабо соображая, что происходит, висел краткое время в руке Звягина, пока не догадался распрямить поджатые ноги и утвердиться на них.

– И давно у тебя такая слабость в коленках? – осведомился Звягин.

Тот безуспешно рванулся.

– Репетиция любительского спектакля? – глумливо продолжал Звягин. – Гимнастические упражнения для умственно отсталых?

– П-пустит-те…

– А еще жалуются, плохо у нас шьют: воротник никак не отрывается. Ты в школе учился?

– Да ч-чего вам!..

– Смирно! Тебя учили, что лучше умереть стоя, чем жить на коленях?

Пойманный раздернул молнию куртки с явным намерением оставить ее в руках мучителя, как ящерица оставляет хвост, но деревянной твердости пальцы сомкнулись на его запястье.

– Что вам надо? – в бессильном бешенстве процедил он.

– Чтоб ты не нарушал закон, – последовал неожиданный ответ.

– Какой?!

– Нищенство у нас запрещено. Не надо клянчить подаяние – а именно этим, судя по архаичной позе, ты занимался. Причем во цвете лет, будучи на вид вполне трудоспособным.

Не внемля отеческим увещеваниям, воспитуемый оборотил перекошенное от унижения лицо и посулил Звягину много отборно нехороших вещей.

Свободной рукой Звягин порылся в висевшей через плечо сумке и протянул желтую таблетку:

– Проглоти и ступай, оратор.

– Что это? – машинально спросил юноша.

– Амитриптилин. Прекрасно успокоит твои нервы. Не волнуйся, я врач, а не торговец наркотиками.

Молниеносным движением он сунул таблетку в приоткрывшийся для ответа рот и шлепнул ладонью снизу по подбородку: рефлекторный прыжок кадыка указал, что таблетка проскочила к месту назначения.

– Свободен. И не повторяй свои фокусы часто – штаны протрешь.

Страницы: «« « ... 3839404142434445 » ... »»