Передача лампы Раджниш (Ошо) Бхагаван
Такой человек не может потрясти мир. Одна лекция за целый год… Он написал всего три книги — таким способом. Кажется, будто он писал эти книги больше для себя, чем для кого-то еще, потому что он писал их в странном месте. Он был странным человеком.
Чтобы писать, люди уходят в тихое место, в горы. Он шел в Париже в ресторан и сидел там, в ресторане, среди сотен приходящих и уходящих людей… среди многочисленных разговоров и суеты… официантов, подносящих блюда и бьющих тарелки, — там он и писал. Это было его место для творчества.
Его ученики говорили: «У тебя есть прекрасное тихое место недалеко от Парижа. Почему бы тебе не писать там?»
Он никогда не соглашался. Он говорил: «Я хочу писать в таком месте, где есть всякого рода помехи — там дорога, там движение, ресторан… я хочу писать там и оставаться невозмутимым. Я не хочу, чтобы мне помогала внешняя тишина. Моя внутренняя тишина должна написать это».
Написал он эти три книги по двум причинам. В своей основе, это был его собственный непрекращающийся экзамен: если ты пишешь в такой нарушающей внутреннее равновесие обстановке и остаешься невозмутимым, спокойным и безмятежным — как будто ты пишешь в одиночестве в тихой хижине в горах… Поэтому, прежде всего, это было важно для него самого; а во-вторых, все, что он написал, зачитывалось ученикам.
Он не был уверен, что написанное им произведет то впечатление, которое он хотел произвести. Поэтому он постоянно вносил в текст изменения. Написание трех книг заняло у него всю жизнь. Однако они бесполезны для обычных людей. Вы не сможете понять, о чем он пишет. Он не был писателем. Он не был оратором.
Он научился нескольким техникам, усердно работал и достиг кристаллизации в себе, но он не умел ясно выражать свои мысли, чтобы донести это до других. На самом деле, он учился у людей, которых вербальное общение интересовало меньше, чем сами практики. Он жил в монастырях. Он ездил в Тибет. Он побывал во многих тайных суфийских монастырях — но их всех интересовали практики.
Современный же человек для начала хочет получить разумное объяснение, что это стоит делать; иначе он не будет тратить свою жизнь на что-то, в чем не уверен. Этой уверенности Гурджиев дать не мог.
Он был харизматичен, поэтому те, кто знал его близко, почти уверились в том, что все, что бы ни говорил этот человек, должно быть правдой. Но только избранные — он не был известен по всему миру. Но те, кто пришел к нему, без сомнения, приобрели много, хотя практики и были возмутительные: в западной традиции таких практик никогда не существовало. Но в суфийской традиции это обычные практики. Они кажутся возмутительными, потому что вырваны из суфийского контекста.
И, по большому счету, он не был заинтересован в подготовке революции во всем мире, создании нового человека, нового человечества. Его интересы были очень ограниченны; создать несколько человек — именно так работали столетиями суфии — создать несколько человек, потому что таким было их понимание: чем более ты известен, тем больше опасность.
Многие суфии, ставшие известными, были убиты. Тогда суфии полностью ушли в подполье. Чтобы сейчас найти суфийского мастера, вам понадобятся месяцы или даже годы. Пока вам не удастся встретить ученика мастера, и он не убедится в истинности вашего поиска истины — что вы не просто любопытствующий, не просто турист, который между прочим хочет увидеть, что представляет собой суфийская школа, что такое суфийские практики, — только тогда при помощи личного знакомства вы попадете в школу, под ответственность того человека, который приводит вас к мастеру. Это стало острой необходимостью, потому что ислам был беспощаден.
Иудеи убили одного Иисуса.
Ислам убил много Иисусов.
Увы, Гурджиев научился всему в исламских суфийских школах, поэтому он всегда оставался замкнутым; это стало неотъемлемой частью его существа: несколько учеников — и он удовлетворен.
Моя установка тотально отличается: на протяжении столетий мы стремились изменить нескольких человек; и несколько человек были изменены, но это не повлияло на человечество в целом. А пока человечество в целом не изменится в сознании, мы не сможем создать тысячи будд.
Один император в Китае построил храм десяти тысяч будд. В этом храме находятся десять тысяч статуй будд. Весь храм — ничего, кроме статуй, все стены. Все это количество и есть храм.
Я понимаю, что хотел сказать человек, построивший храм десяти тысяч будд. Для меня это не храм, а указание на то, что, пока мы не создадим тысячи будд по всему миру, этот мир так и будет испытывать неоправданные страдания, беспричинные муки, продолжит сам создавать себе проблемы — потому что вы не можете больше ничего создать. Пока ваши созидательные силы не будут направлены на более значимые цели, вы будете создавать друг другу проблемы.
Мы это уже видели: здесь были будды, были такие учителя, как Гурджиев, которые изменили качество небольшой группы, но это как положить чайную ложку сахара в океан — океан остается прежним, он и не заметит этот сахар. Он не станет сладким.
Очень несоразмерным было усилие для достижения просветления. Массы огромны, и время от времени один человек или несколько людей достигают его. Но это остается на периферии, а мир продолжает двигаться по привычному маршруту, как по прогорклому маслу.
Моя задача — создать как можно больше будд по всему миру; столько освещенных существ, сколько возможно, чтобы, даже если и возникнет желание меня уничтожить, это не имело значения, потому что будут тысячи других, которые будут делать ту же работу.
Невозможно представить, чтобы тысячи людей могли быть распяты. И даже если это случится, сам факт, что десять тысяч будд были распяты, возможно, будет чувствительной встряской для человечества — чтобы пробудить всех и они увидели, что они творят во сне, в забытьи.
Более того, времени мало, поэтому я не могу полагаться на старые неспешные методы. Это все равно что сегодня передвигаться на арбе. У Будды впереди было долгое будущее. У меня — нет.
Человечество каждую секунду подвергается опасности: если мы будем живы к концу этого века, это будет чудо.
Поэтому давление времени, опыт прошлого вынуждают меня пойти на риск и начать обрезать сами корни, которые мешают людям, и создать вокруг такое количество осознанных существ, что массы не смогут думать, что кто-то пытается подняться над ними. Таких тысячи… И они смогут вглядеться в их действия, их поведение, их любовь, их сострадание, их измененную жизнь… А будущее темно, там властвует смерть.
Мы должны использовать этот драматический этап. Мы должны подвести массы к четкому осознанию: «Ты можешь умереть в любой момент, ты можешь не проснуться завтра утром, поэтому ты не должен тратить время на пустяки. Делай что-то важное. Делай что-то, что поможет тебе соприкоснуться с вечностью. Чтобы, даже если весь мир умрет, это не имело значения. Хотя бы для тех, кто прикоснулся к вечности, — для них смерти нет».
И, возможно, если нам удастся создать тысячи людей… само явление может начать инициировать это и в других, потому что мы созданы похожими, мы связаны друг с другом. Нужна достаточно устойчивая среда, чтобы силы пробуждения закружились вокруг вас, как вихрь, и запустили этот процесс в вас.
Я не считаю, что это невозможно.
Это возможно.
Это нужно сделать возможным.
Мы живем в такое время, когда силы сна и силы пробуждения начинают вступать в завершающую стадию последней битвы; и в своей основе силы сна — какими бы значительными они ни были — слабы.
Может быть, что двадцать человек спят, а один пробудился; так вот тот один, пробужденный, гораздо сильнее тех двадцати, которые спят.
Массы спят, у них нет сил.
Мы должны произвести достаточно силы для пробуждения.
Время пришло. Если мы упустим его, возможно, что-то, ради чего вся природа и все существование трудились тысячелетиями, не сбудется. Но я не думаю, что оно может не сбыться.
Если существование хочет, чтобы люди превратились в божественную сверхрасу, то все ядерное оружие и все Рональды Рейганы просто не в счет.
Ошо, ты отмечал, что во снах мы часто в символической форме проживаем содержимое нашего бессознательного. Например, желание любовной связи с сестрой во сне проигрывается как любовная связь с ее лучшей подругой.
В этом случае кто выступает в роли цензора и почему?
Обусловленность сознательного ума зашла так далеко, что даже в глубоком сне она не позволит происходить абсолютно всему. Даже в глубоком гипнозе она не позволит происходить абсолютно всему.
Например, волновались, что гипнотизер, усыпляющий женщину, может изнасиловать ее под гипнозом. Но если женщина сама не захочет, это будет невозможно: она проснется.
Я работал с одним из моих двоюродных братьев. Он был очень талантлив; сейчас он профессор в университете. Но он очень труслив. Поэтому, за что бы он ни цеплялся, очень сложно убедить его отбросить это, даже если есть что-то лучше: он цепляется за безопасное, знакомое ему.
Он родился в очень бедной семье. Его мать умерла, а его отец женился снова, и женщина начала изводить мальчика. Поэтому я предложил ему пожить со мной, и он согласился. Он учился и работал на полставки в офисе.
Директор колледжа был моим другом. Я сказал ему: «Он очень одаренный, и это просто глупо, что он вынужден работать наборщиком в обычном офисе. Ты можешь взять его к себе в колледж на полставки библиотекарем или на какую-нибудь другую должность, которую ты сможешь подыскать». И он охотно согласился.
Работая в офисе, мальчик получал всего лишь семьдесят рупий в месяц, а директор был готов платить ему двести рупий за то же время работы — и работать почти не надо, просто быть библиотекарем.
Я сказал мальчику: «Это будет полезно, ты сможешь читать, пока никто не беспокоит тебя, и сможешь познакомиться с великой литературой; она будет в твоем распоряжении. И ты останешься в колледже. Ты сможешь и учиться, и работать там.
Прояви свои способности, и в итоге я постараюсь убедить директора, что будет разумно предложить тебе должность лектора в колледже, когда ты станешь магистром». Но он не оставил работу наборщика в офисе. Ему было очень сложно отстраниться от того, к чему он привык и где ему было спокойно.
В конце концов я попробовал загипнотизировать его — и он был хорошим медиумом, он делал все, что я ему говорил. Когда я окончательно убедился, что он опускается по-настоящему глубоко и все забывает, я сказал ему: «Время пришло. Завтра ты откажешься от своей должности».
Он моментально открыл глаза и очнулся. Он сказал: «Вот чего я боялся все эти дни. Я могу сделать все что угодно, но только не этот отказ. Я знал, что однажды ты попросишь меня отказаться от должности».
«Но, — спросил я, — как тебе это удалось, ты же был так глубоко под гипнозом?»
Он ответил: «Я был глубоко под гипнозом, но это было мое добровольное сотрудничество. В этом вопросе я не согласился».
Поэтому даже во сне ваш натренированный ум вмешается, чтобы изменить сон, представит все так, будто вы ухаживаете за лучшей подругой вашей сестры. Но ваше бессознательное желание связано с сестрой, лучшая подруга — только подмена. Но у обусловленного сознания глубокие корни, которые проникают даже в бессознательное.
Поэтому если женщина хочет, то гипнотизер может заняться с ней сексом, но если она не хочет, то в тот момент, когда он будет внушать что-то против ее воли, она проснется независимо от того, насколько глубок гипноз.
Это стало настоящим откровением для меня, потому что он делал все. Я говорил ему: «Вставай. Сейчас утро, и тебе нужно подоить корову». И он садился в ту позу, в которой сидят в Индии, когда доят корову, — в отсутствие коровы. Он начинал доить корову. И он не помнил ничего из того, что происходило. Но отказаться от должности… его сознательный цензор был настороже, если дело касалось этого вопроса.
Вы не можете приказать кому-то пойти и убить, пока этот человек на самом деле не захочет убить. Все, что делает загипнотизированный медиум, это его добровольное сотрудничество — не то что он осознан, но даже в бессознательном сознательный ум бдит, чтобы ничто не пошло против установленного порядка.
И если возникает намек на занятия любовью с сестрой или матерью, что является одним из величайших грехов в любом обществе — самым строгим табу, ум мгновенно расстроит весь процесс. Исчезнет сознательное, мгновенно исчезнет гипнотизер, и человек очнется, очнется полностью и разозлится на тебя за то, что ты хотел заставить его сделать что-то неправильное.
Поэтому именно сознательный ум… Но сознательный ум, бессознательный ум — лишь условное разделение. Между ними нет реальных стен, чтобы они не могли пересекаться. Разделения нет, это как границы на карте. Это единое целое, только одна его часть стала сознательной, другая часть не стала сознательной — но они едины.
Таким образом, даже во снах есть цензура.
И все ваши сны, только если они не идут против ваших условных порядков, искажены. В этом и заключается работа психоаналитика: найти, где они были искажены, и расставить все по своим местам. Обнаружить, чего на самом деле хотело подсознание, но что было изменено сознательным — в этом все искусство психоанализа: обнаружить и привести бессознательное точно туда, куда оно хотело попасть, и сделать так, чтобы вы осознали это.
И стоит вам только осознать, что вы хотели заняться любовью с сестрой, а не с ее лучшей подругой, как вы абсолютно потеряете к ней интерес — стоит это ясно понять, и сон больше не появится, потому что теперь в этом нет смысла: вы признали тот факт, что это было неосознанное желание. И в этом нет греха. Все табу созданы человеком. Исходя из законов биологии, братьям и сестрам не следует вступать в брак.
Но в древнем индийском предании говорится, что в самом начале ребенок рождался вместе со своим партнером — мальчик и девочка, близнецы. То есть он рождался со своей женой — не было проблемы выбора, или поиска, или астрологического подбора, или чего-либо еще.
Санскритское слово bhagni обозначает одновременно и сестру, и жену. Когда я в первый раз осознал значение этого слова, я был озадачен: как одно и то же слово может обозначать обеих — сестру и жену.
Я поработал над этим и обнаружил, что в самом начале — по индийской мифологии — все рождались со своей женой или мужем. И жизнь была очень спокойной, потому что они вместе росли; у них были одни и те же вкусы, одни и те же предпочтения. Никогда не возникали конфликты или ссоры. Но это нужно было остановить, потому что страдали дети.
Если мужчина женится на своей сестре, их дети будут отсталыми, хромыми, слепыми, что-то будет не так, они не будут абсолютно здоровыми младенцами. Лучшие результаты дает скрещивание. Это поняли тысячи лет назад. Вот почему это стало табу: ни один брат не должен жениться на своей сестре, потому что их дети будут страдать.
Но это должно быть доведено до логического завершения. Никто не должен жениться внутри своей касты, потому что так или иначе в далеком прошлом они состояли в близком родстве: их прадедушки или даже еще дальше. Лучше всего им вступать в брак с кем-то из другой касты, другой нации, чтобы не было возможности встретить ту же кровь.
Сейчас это уже установленный факт в отношении животных. Мы используем скрещивание, и животные становятся все лучше и лучше. Но с человеком мы ведем себя суеверно и глупо.
На самом деле, браки должны заключаться между одним континентом и другим континентом — как можно дальше друг от друга, чтобы вообще не было никаких связей; чтобы связь не прослеживалась на протяжении тысячи лет. Если это станет возможным, человек будет более здоровым, более разумным, более красивым. Меньше болезней — длиннее жизнь. Теперь это научно установленные факты.
Но одна из бед заключается в том, что человек не применяет свои открытия к своим собственным действиям. Его действиями будут руководить обычаи, установленные людьми необразованными, не информированными обо всех тех фактах, которые только сейчас мы начинаем осознавать.
Их нужно использовать и в отношении человека. И если однажды мы сможем найти планету, на которой будут человеческие существа, это будет идеальный вариант. Потому что не будет ни малейшего опасения… Потому что здесь, даже если вы женитесь на ком-то с другого континента, нельзя быть уверенным, потому что все цивилизованные люди мира когда-то жили в центральной Азии, в Монголии.
Когда их население увеличилось, они вынуждены были расселиться. Те же люди в Индии, те же люди в Иране, те же люди в Германии, те же люди в Англии, по всей Европе, в Америке. Сотни поколений сменили друг друга, но, обращаясь к их языкам, мы понимаем, что они когда-то были в одной группе.
В английском тридцать процентов слов из санскрита. В русском сорок процентов слов из санскрита. А в одном европейском языке, литовском, семьдесят процентов слов из санскрита. Все западные языки корнями уходят в санскрит.
Это значит, что когда-то род жил в одном месте, пользовался одним языком, а потом вынужден был расселиться по разным уголкам мира вследствие демографического взрыва. Они учили новые слова, они создавали новые слова, они сталкивались с новыми реалиями, но определенная часть их старого языка оставалась с ними.
Язык — верный признак, из одного рода произошли эти люди или из разных. Например, китайцы — тотально иной мир. Даже у южноиндийских языков нет санскритских корней. Европейские языки ближе к хинди, чем южноиндийские языки, потому что южноиндийские языки и люди, которые говорят на этих языках, не являются частью арийской группы, распространенной по всей Европе и Индии.
Лучше всего найти кого-то, кто отдален от вас настолько, насколько это возможно; еще лучше — если связи нет вообще.
Поэтому в каждом обществе это табуировали по необходимости — но каждый ребенок обречен влюбиться в свою сестру.
Одна из моих саньясинок только что говорила мне: «У меня проблема. Ты сказал, что пары должны заниматься любовью, не прячась от своих детей; дети должны знать, что занятие любовью — это явление человеческое, естественное. Что их родители делают это. Это будет хороший опыт для них — наблюдать, осознавать; и они воспримут это не как серьезное дело, а как игру».
Она сказала: «Все было хорошо, но теперь мальчик говорит, что хочет заняться любовью со мной. Что мне делать?» — потому что табу в том, что вы не можете заниматься любовью со своей матерью. Они разрешили ему присутствовать, и он был очень доволен, потому что ему оказали доверие: папа занимается с мамой любовью — и он видит это. И он сказал: «Я никогда об этом не думал. Но теперь я тоже хочу это делать». А он еще очень маленький, ему, наверное, лет шесть.
Я попросил маму сказать ему: «Ты будешь заниматься любовью, когда подрастешь. У тебя будет жена. Ты слишком маленький, я слишком большая. Подожди. Это естественно, и это придет. А когда придет пора, ты женишься; ты влюбишься в девушку и женишься. А сейчас ты должен понять, что в этом нет ничего плохого, ничего греховного — это не то, что нужно делать, скрываясь, даже от своих детей».
Потому что когда дети это обнаруживают — а они обнаруживают, — они теряют уважение к родителям. После этого они не могут уважать этих людей: они запрещают им делать то, что делают сами.
Она объяснила это мальчику. А дети очень восприимчивые и очень понимающие. И он понял, что это правильно: он еще недостаточно подрос, поэтому он подождет. Но он почувствовал благодарность, и он будет чувствовать благодарность всю свою жизнь — что у него были особенные мама и папа, которые доверились ему, доверили даже свою частную жизнь. Они никогда ничего не держали в секрете от него.
Теперь мальчик захотел заняться любовью с мамой, ему объяснили причину отказа: «Это не принесет пользы, это бессмысленно; ты еще недостаточно взрослый», — и у него никогда не будет сна о том, как он занимается любовью с мамой. Это стало ясным осознанием.
Но почти каждый мальчик бессознательно жаждет заняться любовью со своей мамой, и из-за этого он ревнует к своему отцу. И каждая девочка хочет заняться любовью со своим отцом и ревнует к матери. Так мы создаем сложности для ума, что в будущей жизни преподнесет этим людям психические проблемы.
Но если все будет чисто и ясно, разъяснено, вы воспитаете своего ребенка без всяких подавленных чувств. Он будет обладателем тотально иных качеств существа: свежести, остроты и глубокого принятия себя.
Глава 21
Пряности в котелке Будды
Ошо, Бодхидхарма добавил пряностей в стряпню Будды, что в результате стало дзен.
Кто еще бросал пряности в котелок Будды?
Таких, на самом деле, очень много. Сам по себе буддизм стал миром философии — не просто философией, а источником многих философий, потому что он распространился по всей Азии, сталкиваясь с разными культурами, разными людьми, разными философиями.
В Тибете он пришел к необычному виду цветения, который встречается редко. Это чистый мистицизм, основанный на старых методиках. Сотни ламаистских монастырей появились по всему Тибету глубоко в Гималаях, где люди посвящают всю свою жизнь поиску истины. Стало почти традицией, что каждая семья должна послать одного или больше своих членов в эти ламаистские монастыри, эти школы мистики.
Того, к чему пришли в Тибете, нет больше нигде. Вся страна обратилась к единому поиску единой цели. В ней определенно развились свои методы, семена которых есть в буддизме, в учении Гаутамы Будды; но эти семена не приносят цветов. Только когда семена расцветают, вы становитесь чутким к аромату, цвету и красоте.
Тибет подарил многих пробужденных, и их методы настолько далеки от дзен, насколько это возможно. Нет точек соприкосновения. Источник тот же, но развивались они в разной среде, разрабатывались разными людьми, пришли к одному умозаключению, но разными путями — как по одной горе вы можете двигаться в разных направлениях разными путями и прийти к одной вершине. Вы встречаетесь на вершине, но пути ваши не пересекаются, они совершенно уникальны и обособленны.
В Таиланде буддизм принял другую форму, другие очертания.
В Китае, встретив Дао, он полностью впитал весь дух Дао.
У буддизма очень большое сердце. Он не похож на христианство или мусульманство, ограниченные очень небольшой территорией; он может столько всего впитать, что даже может выглядеть противоречиво.
У Дао нет метода. Тибет — это сам по себе метод. Дао — это не-метод, просто спонтанность — жить природной жизнью, без борьбы. Каждый метод — это борьба, каждый метод призван определить вас. Работа Дао в том, чтобы стать неопределенным, чтобы стать одним с целым. Впитывая Дао, китайский буддизм приобрел иной вкус, тотально иной.
То же самое случилось в Корее, Монголии, Шри-Ланке, Бирме, в других малых странах Азии, потому что буддизм стал религией всей Азии. Он стал великой религией, влияющей на разные расы, разные культуры, разные страны, абсолютно без борьбы. Это нечто уникальное в истории.
Христиане обращали людей, мусульмане обращали людей. Буддизм никогда не обращал людей; он просто позволил себе быть открытым, доступным. Он открыл свое сердце и помог другим людям открыть их сердца, и произошла встреча — но эта встреча не была чьей-то победой. Это было просто слияние.
Собственно в Индии у буддизма совершенно иные особенности: большая философичность, большая логичность, потому что в Индии буддизму приходилось выживать среди множества философий, которые достигли пика осмысленности. Чтобы выжить среди них, буддизм разрабатывал великие философии. Нагарджуна, Васубандху, Дхармакирти — эти философы славятся на весь мир своей логикой осмысления.
В Таиланде буддизм вовсе не философский — он набожный. В Японии он ни философичный, ни набожный, это чистая медитация. В Тибете он методологический. В Китае это не метод, не усилие, не действие.
Вся прелесть в том, что буддизм, перемешавшись с таким количеством различных философий, культур, точек зрения, все же сохраняет свои основные черты. Он не затерялся. У него немыслимая жизнеспособность. Он без борьбы приспосабливается к любой ситуации и медленно-медленно впитывает эту ситуацию.
В те дни, двадцать пять столетий назад, распространение по всему континенту тотально нового видения исключительно при помощи чистого разума и дискуссии было чудом. Ни один человек не был убит, ни один камень не был брошен. Все эти люди внесли свой вклад и сделали буддизм богаче.
Обычно такие религии, как христианство или мусульманство, боятся, что если они позволят кому-нибудь подойти слишком близко, то могут потерять свою индивидуальность. Буддизм никогда не боялся, и он никогда не терял свою индивидуальность.
Я был на буддистских конференциях, где присутствовали люди из Тибета, Японии, Шри-Ланки, Китая, Бирмы и других стран, и я убедился на собственном опыте: они все отличаются друг от друга, но они все связаны одной преданностью Гаутаме Будде. Это не вызывало разногласий и конфликтов.
И это была единственная конференция, а я присутствовал на многих конференциях разных других религий, — но в этой было что-то исключительное, потому что я представлял свой собственный опыт истолкования учений Будды. Их очень много, и они все разные, но, тем не менее, я привнес еще одно непохожее толкование.
Все слушали тихо, нежно, терпеливо и благодарили меня: «Мы не подозревали, что возможно еще такое толкование. Ты помог нам осознать еще одну сторону Будды. Двадцать пять столетий тысячи людей занимались толкованиями, но никогда не обращали на это внимания».
Один из буддистских лидеров, Бхадант Ананд Каушальяян, сказал мне: «Все, что ты говоришь, звучит правильно. Истории, которые ты рассказываешь о Гаутаме Будде, кажутся абсолютно правдивыми, но я искал в писаниях — всю свою жизнь я посвятил писаниям, — и некоторые из твоих историй нигде не значатся».
Я спросил его: «Например?»
И он ответил: «Одну историю я полюбил. Я искал снова и снова, в каждом возможном источнике — три года я искал ее. Ее нет нигде; наверное, ты придумал ее».
Эту историю я рассказывал много раз. Гаутама Будда идет по дороге. У него на голове сидит муха, но он продолжает разговаривать с Анандой, своим учеником, и автоматически взмахивает рукой — и муха улетает. Тогда он останавливается, вдруг, потому что он сделал это движение неосознанно. А для него это единственное неверное в жизни — сделать что-либо неосознанно, даже движение рукой, даже если ты не причинил никому вреда.
Поэтому он останавливается и опять проводит рукой по той же траектории, будто прогоняет муху — хотя мухи там больше нет. Ананда очень удивлен тем, что происходит, и говорит: «Муха, которую ты отогнал, давно улетела. Что ты сейчас делаешь? Мухи нет».
Будда сказал: «Что я сейчас делаю… В тот раз я махнул рукой автоматически, как робот. Это была ошибка. Теперь я делаю это так, как я должен был сделать, чтобы преподать себе урок, чтобы ничего подобного больше никогда не происходило. Теперь я двигаю рукой с полной осознанностью. Дело не в мухе. Дело в том, есть в моей руке осознанность, и изящество, и любовь, и сострадание или нет. Теперь все правильно. Должно было быть так».
Я рассказал эту историю в Нагпуре на буддистской конференции. Ананд Каушальяян услышал ее там и три года спустя в Бодхгайя — где состоялась международная конференция буддистов — он сказал: «История настолько прекрасная, настолько по сути буддистская, что я бы хотел поверить, что это правда. Но в писаниях ее нет».
Я сказал: «Забудь о писаниях. Смысл в том, является история основополагающей чертой Гаутамы Будды или нет, несет она в себе какое-либо послание Гаутамы Будды или нет».
Он сказал: «Несомненно, несет. Это его ключевое учение: осознанность в каждом действии. Но это не исторический факт».
Я спросил: «Кого волнует история?»
И на той конференции я сказал им: «Вы должны помнить, что история — это западный подход. На Востоке нас никогда не волновала история, потому что история — это только факты. На Востоке нет слова, равнозначного слову „история“, на Востоке не было традиции писать историю. На Востоке вместо истории мы писали мифологию.
Мифология может и не быть основанной на фактах, но в ней содержится истина. То, что изображает миф, возможно, никогда не происходило. Это не фотография факта, это картина. А между фотографией и картиной есть разница. Картина раскрывает что-то такое в вас, что не может раскрыть ни одна фотография. Фотография может отобразить только ваши внешние очертания.
Настоящий художник может раскрыть на ней вас — вашу грусть, ваше блаженство, ваше безмолвие. Фотография не может это уловить, потому что это не физические стороны. Но великий художник или великий скульптор может уловить их. Их не слишком заботят внешние черты, их гораздо больше заботит внутреннее содержание».
И я сказал на конференции: «Я хочу, чтобы эту историю дописали в священные книги, потому что все священные книги были созданы после смерти Гаутамы Будды — по прошествии трехсот лет. Поэтому какая будет разница, если я по прошествии двадцати пяти столетий, а не трех столетий добавлю еще несколько историй. Весь смысл в том, что они должны олицетворять подлинную сущность, основное качество».
И вы удивитесь, но люди согласились со мной; даже Бхадант Ананд Каушальяян согласился со мной. Такого рода понимание и согласие — это буддистское явление, это особенность, которая встречается в различных ветвях буддизма.
Я даже не буддист. А они продолжали приглашать меня на свои конференции. И я сказал им: «Я не буддист».
Они ответили: «Это неважно. То, что говоришь ты, ближе к Гаутаме Будде, чем то, что говорим мы, хотя мы буддисты».
Вы не дождетесь этого от христиан, или мусульман, или индуистов. Они фанатики.
Буддизм не фанатичная религия.
Недавно, когда мы были в Непале, а Непал — буддистская страна, глава всех буддистских монахов приходил послушать мои лекции. И я узнал, что он был у всех министров, премьер-министра и других важных лиц и говорил им: «Вы должны прийти. Не составляйте свое мнение по той чепухе, которую пишут в газетах. Придите и послушайте его».
Обычно он сидел прямо передо мной — пожилой мужчина, и когда я говорил то, что было близко сердцу Будды, я видел, как он кивает головой. Он делал это неосознанно. Он был настолько созвучен, что чувствовал это; это было самым правильным из того, что он слышал. И я не говорил о Будде, но он уловил суть.
Весь день он передвигался по Катманду, отложив свою работу главы монахов Непала. Он советовал людям прийти и послушать меня, убеждая: «Не обращайте внимания на то, что говорят газеты. Если человек здесь, почему бы к нему не прийти?» И он приводил все больше и больше людей.
Вы не дождетесь этого от индуистского шанкарачарьи, или главы джайнистских монахов, или католического папы. Это невозможно.
Будда оставил имеющее колоссальное значение наследство, и его воздействие все еще в силе. Никто другой не оказывал такого воздействия на человечество; никто другой не делал человека настолько смиренным, настолько восприимчивым, настолько разумным, настолько непредубежденным.
Итак, тысячи людей добавляли пряности в котелок Будды, но никто не смог изменить его основную сущность.
В этом величие Гаутамы Будды: великие философы сливались с ним, великие культуры сливались с ним, но его первичная истина осталась неизменной. Она все та же.
Она вобрала в себя отовсюду все красоты, она впитала все соки из всевозможных источников, но не потеряла своей индивидуальности. Она настолько уверена в своей индивидуальности, что не боится смешения ни с одним, ни со всеми.
Эта уверенность возможна, только если истина — ваше личное переживание. Вы не пророк, не спаситель, не мессия, вы не почтальон, доставляющий послание от Бога, — эта уверенность возможна, только если истина лично ваша.
Ошо, в моей жизни так все сложно, что касается женщин. Мне очень трудно понять, что происходит.
Когда женщина любит меня, я чувствую себя сильным, привлекательным и люблю себя гораздо больше. Тогда я начинаю привлекать других женщин — и я иду к ним.
Тогда и начинается настоящая неразбериха.
Если я следую своему влечению, то женщина, которая любила меня, уходит; тогда я чувствую себя виноватым, слабым и непривлекательным и теряю других женщин.
Если я не следую своему влечению, я чувствую, что поступаю неправильно, как трус, и злюсь на женщину, которая любит меня.
Похоже, что нужно искусно балансировать, но я устаю через некоторое время, а падение очень болезненно.
Ошо, я знаю, что, скорее всего, мое эго перемешалось со всем этим, но я не могу с этим разобраться. Недавно я снова влюбился и боюсь, что это снова закончится катастрофой.
Не мог бы ты разъяснить?
Основная проблема — это не любовь. Любовь никогда не может быть проблемой. Основная проблема в том, что у тебя нет никакого самоуважения, никакой индивидуальности. Ты состоишь из мнений других.
Поэтому, если женщина любит тебя, ты чувствуешь себя значительным, потому что эта женщина дает тебе ощущение, что ты прекрасен. Ты совершенно не чувствуешь себя — свою красоту, свой разум. Ты очень зависим. Вот в чем проблема. Именно благодаря любви женщины ты чувствуешь себя значительным, красивым, уверенным, востребованным… Ты не по-настоящему влюблен в женщину, ты используешь ее любовь для получения того, чего тебе не хватает, — твоей самооценки. И ты становишься зависимым.
Если женщина перестает любить тебя, ты снова становишься жалким, ты снова теряешь ту небольшую поддержку, которую нашел, и снова начинаешь тонуть в океане.
А так как женщина дает тебе чувство собственной значимости, неотразимости и некоторой индивидуальности, ты начинаешь привлекать и других женщин. Тогда ты себя чувствуешь еще большим героем.
Ты любишь быть любимым. Но ты не знаешь, что такое любовь.
Ты не чувствуешь любви, поэтому ты не упускаешь шанс использовать любовь и других женщин, чтобы почувствовать себя еще более значительным. Но тогда первая женщина ускользает из твоих рук. Из-за этого ты чувствуешь себя виноватым, из-за этого ты чувствуешь себя неприглядным; все твое великолепие исчезает, весь твой шарм исчезает. Он был заимствованным, он был просто отражением. Он был дан тебе той женщиной, а она бросила тебя. Скоро и другие женщины оставят тебя.
Это не проблема любви.
Это ты пытаешься сделать это проблемой любви.
Проблема в том, что у тебя нет никакой личности, что ты никогда не любил себя, что у тебя нет никакой самооценки. Возможно, ты осуждаешь себя, возможно, ты ненавидишь себя, возможно, ты чувствуешь, что ты никто. В этом большом мире есть великие, одаренные люди, гении. Ты пустое место.
В этом твоя проблема, и, пока ты не изменишь это, ничего тебе не поможет. А изменить это так просто, потому что это твой образ мысли.
Все мы находимся в одной лодке. Просто некоторые достаточно разумны, чтобы ценить себя, потому что все вам дала природа, не вы заслужили это; вы должны быть благодарны, вы должны быть признательны — за все, что у вас есть. И все, что у вас есть, вы должны использовать для созидания.
У всех есть какие-либо способности. Если человек употребит их на созидание, они откроют ему его подлинную личность, это не зависит ни от кого другого. Вы будете независимы. И тогда, если кто-нибудь полюбит вас, вы будете чувствовать не значительность, вы будете чувствовать благодарность. Это не сделает вас героем, это сделает вас смиренным.
И, не чувствуя зависимости от любящего вас человека, вы не будете вынашивать глубоко внутри гнев — потому что никто не любит ни от кого зависеть, все это ненавидят. Поэтому человека, который делает вас значительным, вы ненавидите и ищете возможность продемонстрировать ему свою ненависть. Поэтому скоро появляется другая женщина; это шанс показать первой женщине: «Не только ты меня любишь, но и тысячи других».
В своей основе это уродство, бесчувственность, и возникает оно из вашей зависимости. Каждый человек, который независим, который абсолютно счастлив один — независимо от того, любит его кто-то или нет, ему достаточно себя самого. Любить такого человека — это радость, потому что этот человек не будет ненавидеть вас, этот человек не будет обижаться на вас, этот человек не будет мстить вам: он независимый человек, у него нет причин быть недовольным вами.
Поэтому, даже если он влюбится в другую женщину, это не будет актом возмездия. Он извинится перед первой женщиной. Он даст понять, что «та любовь, которая существовала между нами, исчезла. Я не могу ничего сделать. Ты не можешь ничего сделать. Мне жаль, но я ничего не могу с этим поделать. Все, что будет сделано, будет только притворством, лицемерием; а я не могу быть лицемерным с человеком, которого я любил. Лучше сказать прямо, что любовь закончилась. Это печально, но нам придется расстаться».
Это не вызовет у вас никакой вины, потому что вы не обидели никого. Это не вызовет у вас никакого отвращения, потому что вы не использовали никого. И тогда у другой женщины не будет причины вас бросить. И даже если она бросит… Не нужно принимать жизнь как нечто само собой разумеющееся — все в постоянном движении, в изменении. И, кто знает, может быть, будет женщина еще лучше, но первая женщина должна уйти.
Если вы независимый человек, вы примете все изменения в жизни как отличный повод для познания, для взросления, для изменения, роста.
Все эти любовные дела преходящи. В них нет ни уверенности, ни гарантии. Они приходят как дуновение ветра и уходят как дуновение ветра.
Если вы боитесь изменений, вам лучше держаться как можно дальше от этих любовных похождений, потому что любовь — самое изменчивое явление в существовании, потому что она самый прекрасный цветок. Утром он распускается, вечером его уже нет. Но завтра распустятся другие цветы, они всегда распускались. Поэтому просто отдохните ночью.
Неплохо в промежутке между двумя женщинами немного отдохнуть — или вы не хотите отдыхать? Иначе вы убьете себя. Поэтому то влюблен, то нет — вполне подходящий ритм. Вы должны быть независимы.
Ваша любовь должна быть просто любовью. Она не должна давать ничего, что потом можно отнять. Поэтому когда она приходит — хорошо, когда она уходит — хорошо; вы остаетесь тем же.
За свою жизнь я повидал всякое. Но я никогда не оглядываюсь назад. Я всегда убеждался: хорошо, что все закончилось, — теперь возможно что-то новое. Иначе вы бы до сих пор играли в игрушки, в плюшевых мишек. Все приходит и уходит. Вы остаетесь, и с каждым изменением вы продолжаете взрослеть.
Любое изменение прекрасно.
Сделайте его празднованием, насколько это возможно. Не обижайте никого, не позволяйте никому обижать вас.
Оставайтесь человеком. Мы не камни. Что-то будет меняться; бывают хорошие дни, и бывают плохие, но если вы обладаете определенной целостностью, вы сможете пройти через хорошие дни, через плохие и остаться собой. Для вас не будет разницы. Наоборот, все будет способствовать вашему росту.
Но вы должны помнить: сначала нужно точно выяснить, в чем проблема; иначе бывает так, что люди решают проблемы, которые вовсе не их проблемы. Поэтому они проделывают много бесполезной работы.
Это не эго, как думаешь ты, вот в чем проблема.
Просто с детства ты оказался зависимым от мнений других людей, что они говорят о тебе. И ты копил эти мнения, и архивы с чужими мнениями окружают тебя — вот что ты собой представляешь.
Один из моих друзей — он был пожилым человеком, но, по стечению обстоятельств, стал очень близок мне. Он был самым пожилым членом индийского парламента, Сет Говинд Дас. Он был известен как основатель индийского парламента. Он был его членом беспрерывно на протяжении шестидесяти пяти лет.
Его сын умер. Мы были знакомы, он был министром. Чтобы утешить отца, я пошел к нему — впервые, — он жил в прекрасном, роскошном дворце. У него был дворец. Его отец был раджа. Когда он увидел меня, его глаза наполнились слезами.
Я сказал: «Ты повидал жизнь гораздо больше меня, и ты знаешь, что смерть неминуема, но никто не может сказать, когда она придет».
И он плакал, и он подтолкнул ко мне папку с телеграммами — от премьер-министра, от президента, от губернаторов, от других министров, от тех и этих, от проректоров университетов… Я сказал: «Так и должно быть. Это абсолютно нормально, что они все шлют свои соболезнования».
Он сказал: «Но премьер-министр не прислал ничего».
Я был потрясен, что его сын умер… А они были друзьями — премьер-министр жил с Сетом Говинд Дасом в его дворце. Но он был хитрым человеком, хитрым политиком. Он использовал Сет Говинд Даса, его популярность, его власть и деньги, чтобы стать премьер-министром.
И стоило ему прийти к власти, как он не захотел, чтобы кому-то могло показаться, что это как-то связано с Сетом Говинд Дасом. Поэтому постепенно они превратились во врагов. И даже когда умер сын Сет Говинд Даса, он не послал телеграмму с соболезнованиями.
Но я сказал Сету Говинд Дасу: «Это не имеет значения. Это никак не поможет оживить твоего сына. Но, похоже, что тебя больше волнует, — у него были все вырезки из газет, в которых говорилось о смерти его сына и были опубликованы фотографии и биографические справки, — резонанс, чем смерть. Я не вижу, чтобы ты был действительно потрясен его смертью. Тут, кажется, что-то другое».
Он спросил: «Что ты имеешь в виду?» Он был задет, а это была наша первая встреча.
Я сказал: «Я имею в виду, что он был только заместителем министра образования, и у тебя, должно быть, были на него честолюбивые планы: что он станет министром образования, потом премьер-министром; а затем ты возьмешь его в федеральное правительство… ты, наверное, надеялся, что он достигнет того, чего не смог достичь ты».
Он был одним из самых старых борцов освободительного движения, но он не смог получить никакого поста после освобождения. Он был простым человеком, не хитрым, не политиком. Он многим пожертвовал. Но кого волнуют жертвы, кого волнует, что он много раз сидел и пошел против своей семьи: его отец был убежденным сторонником британского правительства. И отец угрожал, что отречется от него, если он не прекратит тот вздор, которым занимается.
Против воли отца он продолжил бороться с британским правительством. Он надеялся, что займет высокий пост. Но не получил ничего. И я подозреваю, что он был не способен занимать пост. Он был таким простым человеком. Бороться за свободу — это одно, а стать премьер-министром или губернатором — совсем другое, нужны разные качества. Но он надеялся…
Я сказал ему: «Ты рассчитывал на него».
Он спросил: «Но как? — и его слезы высохли. Он спросил: — Как ты мог узнать, ты же видишь меня в первый раз?»
Я ответил: «Увидев все эти вырезки и телеграммы, я понял, что ты честолюбив. Твое собственное честолюбие не было удовлетворено, и ты надеялся, что с помощью сына ты сможешь воплотить свои честолюбивые замыслы. А теперь сын мертв. Ты никогда не любил этого сына, а у тебя есть еще один. Я знал обоих твоих сыновей.
Ты не замечаешь второго сына, потому что он не в политике. Вся твоя любовь — амбиции. Сын был просто средством. Ты хотел использовать его, а теперь его нет. Не переживай — используй второго сына. Политика — это не так уж и сложно. Даже дураки добиваются успеха, а у тебя есть власть, влияние, связи — протолкни второго сына».
И он сразу же забыл о своем первом сыне. Он сказал: «Правильно, я как-то об этом не подумал».
И он протолкнул второго сына. На место первого сына он протолкнул второго. Он стал заместителем министра образования. Но, по странному распоряжению судьбы, второй сын тоже умер раньше отца. Он тоже не смог стать полноценным министром.
Когда я пришел повидаться с ним, я сказал:
— Теперь мне действительно жаль. У тебя было только два сына. Теперь остался только один путь.
— Какой? Это ты посоветовал мне так поступить, и я поступил. Все шло отлично. Я забыл о первом сыне. Но что можно сделать против Божьей воли? Он тоже умер.
— А как насчет зятя? — У него был зять. — Подтолкни его!
— Теперь я уже немного боюсь подталкивать его. А если и он умрет?
— Тогда посмотрим. Найдем еще кого-нибудь. Сначала направь его. Если ты умрешь, никто из твоей семьи не сможет войти в мир политики. У тебя есть связи, хотя и нет фактической власти. Все великие лидеры страны связаны с тобой, твои друзья. Ты можешь повлиять на события.
— Стоит попробовать. Самое худшее, что может случиться, это то, что он умрет. Что еще он может сделать?
Но его зять никак не соглашался. Зная, что на этой должности умерли два сына, он испугался. Он даже пришел ко мне, сказав: «Пожалуйста, ничего не советуй. Этот человек опасен. Теперь он взялся за меня; и та же должность вакантна, потому что его сын умер, и я очень сильно боюсь. Я не политик».
Я сказал: «Это просто совпадение. И ты ему не сын, а зять. Попробуй — посмотрим, что получится». К счастью, он выжил!
Старик умер. И как только он умер, его зять всех перестал интересовать, и на следующих выборах его отстранили. Он даже не смог получить мандат, чтобы участвовать в выборах. Все опиралось только на влияние старика.
Когда мы встретились, он сказал: «Случилось даже худшее. Если бы я умер даже в качестве помощника министра, то, в конце концов, с государственными почестями, широким резонансом… Но что-то пошло не так. Старик умер раньше, и теперь я никто. Он погубил мой бизнес. Я бросил его и ушел в политику. А теперь с политикой покончено. Из-за того, что у меня нет никаких связей и отношений, мне даже не удалось получить мандат на выборы в Ассамблею».
Я сказал: «Ты должен благодарить Бога, что ты жив. Открой снова свой магазинчик и забудь о политике».
В то время, когда умер его первый сын, тот старик угрожал, что совершит самоубийство. Его жена очень сильно боялась.
— Останови его как-нибудь. Он говорит, что выпрыгнет, что совершит самоубийство, — попросила она.
— Не волнуйся. Человек, у которого целый ворох телеграмм, все вырезки из газет, не выпрыгнет. Такие люди не совершают самоубийства.
Читать бесплатно другие книги:
