Передача лампы Раджниш (Ошо) Бхагаван
Ошо, мы уже простили тебя за то, что ты не разрешаешь нам забыть тебя. Мы, твои редакторы, просто хотим убедиться в том, что твои слова и аромат, которые не оставляют людей на протяжении поколений, дойдут и приведут их к абсолютному разуму!
Это ваши трудности.
Следующий вопрос.
Ошо, есть история об ученике, который приходит к своему мастеру и спрашивает, свободен ли человек.
Мастер приказывает своему ученику встать и поднять одну ногу. Ученик, стоя на одной ноге — вторая в воздухе, понимает еще меньше, чем раньше.
Мастер просит его поднять и другую.
Ошо, не мог бы ты поговорить о разнице между свободой для и свободой от?
Свобода от обычная, бытовая. Человек всегда пытался быть свободным от чего-то. Она не созидательная. Это отрицательная сторона свободы.
Свобода для — это созидание. У вас есть определенное представление, которое вы хотели бы материализовать, и вы хотите для этого свободу.
Свобода от всегда из прошлого, а свобода для всегда для будущего.
Свобода для — это духовное измерение, потому что вы двигаетесь в неизвестное и, возможно, когда-либо в непостижимое. Она даст вам крылья.
Свобода от максимум может убрать ваши наручники. Она не обязательно во благо — и вся история тому подтверждение. Люди никогда не думали о второй свободе, на которой я настаиваю; они думали только о первой — потому что у них нет той проницательности, чтобы разглядеть вторую. Первая очевидна: цепи на ногах, наручники на руках. Они хотят быть свободными от них, а что потом? Что вы будете делать со своими руками? Вы можете даже раскаяться, что попросили свободы от.
Вот что случилось в Бастилии — я рассказывал вам — во время Французской революции. Это была самая известная французская тюрьма, она была оставлена только для тех, кто был приговорен к пожизненному заключению. Человек заходил в Бастилию живым, но никогда живым не выходил — только мертвые тела.
Когда надевали наручники, цепи и запирали их, ключи выбрасывали в колодец, который был в Бастилии, — они больше не понадобятся. Эти замки не будут открываться снова, поэтому какая от них польза?
Там было больше пяти тысяч человек. Какой смысл без надобности хранить ключи от замков пяти тысяч человек и содержать их в исправности?
Однажды попав в свои темные камеры, они попали туда навсегда.
Французские революционеры думали, что первое, что в обязательном порядке надо сделать, — это освободить людей из Бастилии.
Это бесчеловечно — сажать кого-либо за какое бы то ни было действие в тюрьму, в темную камеру просто ждать своей смерти, которая может наступить пятьдесят лет спустя, шестьдесят лет спустя. Шестьдесят лет ожидания — это бесконечная пытка для души. Это не наказание, это мщение, месть, потому что эти люди преступили закон. Их проступки и наказание несоизмеримы.
Революционеры открыли двери, они тащили людей из темных камер. И были удивлены. Эти люди были не готовы покинуть свои камеры.
Поймите. Для человека, который прожил шестьдесят лет в темноте, солнце — это слишком. Он не хочет выходить на свет. Его глаза стали слишком чувствительными. И какой смысл? Ему восемьдесят. Когда он сюда вошел, ему было двадцать. Вся его жизнь прошла в этой темноте. Эта темнота стала его домом.
А они хотели сделать их свободными. Они разорвали их цепи, их наручники — потому что не было ключей. Но заключенные сильно сопротивлялись. Они не хотели выходить из тюрьмы. Они сказали: «Вы не понимаете нашего состояния. Человек, который шестьдесят лет был в таком положении, что он будет делать на воле? Кто будет обеспечивать его пищей? Здесь пищу дают, и он может отдохнуть в своей спокойной, темной камере. Он знает, что почти мертв. На воле он не сможет найти свою жену — что случилось с ней; его родители, вероятно, мертвы; его друзья, вероятно, мертвы или, скорее всего, совершенно забыли о нем.
И никто не даст ему работу. Человеку, который не работал шестьдесят лет, кто даст ему работу? — человеку из Бастилии, где держали самых опасных преступников? Одного слова „Бастилия“ будет достаточно, чтобы человеку отказали в любой работе. Зачем вы заставляете нас? Где мы будем спать? У нас нет домов. Мы почти забыли, где мы жили — должно быть, там уже живет кто-нибудь другой. Наши дома, наши семьи, наши друзья, весь наш мир сильно изменился за эти шестьдесят лет; мы не сможем пережить это. Не терзайте нас больше. Нас достаточно терзали».
В том, что они говорили, была своя правда.
Но революционеры — упрямые люди; они не слушали. Они заставили их выйти из Бастилии, но к ночи почти все вернулись назад. Они сказали: «Дайте нам еду, мы голодны».
Некоторые пришли посреди ночи и сказали: «Отдайте нам наши цепи, мы не можем спать без них. Мы спали пятьдесят, шестьдесят лет в наручниках, с цепями на ногах, в темноте. Они стали почти что частью нашего тела, мы не можем спать без них. Верните нам наши цепи, и мы хотим наши камеры. Мы были вполне счастливы. Не навязывайте нам свою революцию. Мы бедные люди. Вы можете совершать свою революцию где-нибудь в другом месте».
Революционеры были потрясены.
Этот случай показывает, что свобода от не обязательно во благо.
Такое можно наблюдать по всему миру; страны освободились от Британской империи, от Испанской империи, от Португальской империи, но их положение гораздо хуже, чем было тогда, когда они были рабами. Во всяком случае, они привыкли к своему рабству, они отбросили амбиции, они приняли такое свое положение как судьбу.
Свобода от рабства порождает хаос.
Вся моя семья участвовала в освободительной борьбе в Индии. Они все побывали в тюрьме. Их учеба была прервана. Никто не смог закончить университет, потому что перед экзаменами они были схвачены — кто-то провел в тюрьме три года, кто-то провел в тюрьме четыре года. А потом было слишком поздно начинать сначала, и они стали настоящими революционерами. В тюрьме они контактировали со всеми революционными лидерами; и потом вся их жизнь была посвящена революции.
Я был маленьким, но все равно спорил с отцом, с моими дядями: «Я могу понять — рабство отвратительно, оно обезличивает вас, унижает вас, оно мешает вам нести свое высокое звание человеческого существа; против этого нужно бороться. Но мне интересно, что вы будете делать, когда станете свободными? Свобода от понятна, я не против нее. Что я хочу выяснить и четко осознавать, так это что вы будете делать со своей свободой.
Вы знаете, как жить в рабстве. А вы знаете, как жить на свободе? Вы знаете, что в рабстве должен поддерживаться определенный порядок, иначе вас уничтожат, убьют, застрелят. Вы знаете, что на свободе вся ответственность за поддержание порядка будет лежать на вас? Никто не будет убивать, и никто не будет нести ответственность — вы должны нести ответственность. Вы спрашивали своих лидеров, для чего эта свобода?»
Но я так и не получил ответа. Они говорили: «Сейчас мы слишком заняты избавлением от рабства, о свободе мы позаботимся позже».
Я сказал: «Это не научный подход. Если вы сносите старый дом, если вы разумны, вы должны, по меньшей мере, подготовить план нового дома. А еще лучше сначала приготовить новый дом, а потом уже сносить старый. Иначе вы останетесь без дома и будете страдать — потому что лучше жить в старом доме, чем остаться бездомным».
У нас в гостях часто бывали великие лидеры индийской революции — и это был предмет наших постоянных споров с ними. Я так и не нашел ни одного лидера индийской революции, у которого был бы ответ, что они собираются делать со свободой.
Свобода наступила. Индуисты и мусульмане миллионами убивали друг друга. От этого смертоубийства их сдерживали британские вооруженные силы; их вывели — и по всей Индии начались бесчинства. Жизнь каждого была в опасности. Целые города горели, целые поезда горели, и людям не позволяли выходить из поездов.
Я сказал: «Странно. Это не происходило при рабстве, но происходит при свободе, а причина проста — вы не были готовы к тому, что такое свобода».
Страна разделилась на две части — они никогда не думали об этом. По всей стране царил хаос. У людей, которые пришли к власти, был определенный опыт, но это был опыт сжигания мостов, сжигания тюрем, расправы над людьми, порабощавшими страну. Этот опыт абсолютно непригоден для строительства новой страны. Но это были лидеры революции; естественно, к власти пришли они. Они боролись, они победили, и власть перешла в их руки. И она перешла в неправильные руки.
Ни одному революционеру нельзя давать власть: он знает, как вести подрывную деятельность, но он не знает, как создавать; он знает только, как уничтожать. Его нужно уважать, почитать, ему нужно дать золотые медали и все прочее, но не давайте ему власть.
Вам нужно найти людей созидательных, но это должны быть люди, которые не участвовали в революции.
Это очень тонкий момент.
Потому что созидательных людей занимало их творчество, их не интересовало, кто правит. Кто-то должен править, но британцы это или индусы — им все равно. Они были заняты переливанием своей энергии в свое творчество, поэтому не были в рядах революционеров.
И теперь революционеры не позволят им находиться у власти. По сути, они изменники. Это люди, которые никогда не принимали участия в революции, и вы передаете им власть?
Поэтому все революции, происходившие в мире до сих пор, провалились, и по той простой причине, что у людей, которые организуют революцию, один опыт, а у людей, которые могут организовать страну, создать страну, вызвать в людях ответственность, другое предназначение. Они не участвуют в разрушении, убийстве. Но они не могут получить власть. Власть попадает в руки тех, кто боролся.
Так что, естественно, революция изначально обречена на поражение.
Пока то, о чем я говорю, не будет четко осознано… Революция состоит из двух частей: от и для, и должны быть два вида революционеров: те, кто работает для первого, — это свобода от; и те, кто будет работать, когда работа первых будет завершена, для свободы для.
Но это сложно. Кто пойдет на это? Все полны жажды власти.
Когда революционеры побеждают, власть переходит к ним; они не отдадут ее никому другому. А страна будет в хаосе. По всем позициям она будет опускаться все ниже и ниже с каждым днем.
Поэтому я не учу вас революции; я учу вас бунту.
Революция принадлежит толпе; бунт принадлежит личности.
Личность меняет себя. Ее не волнуют властные структуры, она стремится изменить свое существо, дать рождение новому человеку в себе.
А если бунтует вся страна… Самое прекрасное в этом вот что: в бунте могут участвовать оба вида революционеров, потому что в бунте многое должно быть разрушено и многое должно быть создано. Нужно уничтожить, чтобы создать, поэтому в нем есть призыв к обоим — тем, кто заинтересован в разрушении, и тем, кто заинтересован в созидании.
Это не стадное чувство. Это ваша индивидуальность.
Если миллионы людей пройдут через бунт, то власть в странах, нациях перейдет в руки этих людей — бунтарей.
Только в бунте революция может иметь успех, иначе у революции расщепление личности.
Бунт — он один, единый.
И помните: разрушение и созидание в бунте идут рука об руку, поддерживая друг друга. Это не отдельные процессы. Стоит вам разделить их — как это происходит в революции, — как история повторится.
История, которую я начал, отвечая на вопрос, не закончена.
Это прекрасная мистическая история. Человек приходит к мастеру, чтобы спросить, насколько человек независим, свободен. Он тотально свободен или в чем-то ограничен? Существует ли нечто вроде судьбы, рока, фатума, Бога, который создает ограничения, за пределами которых вы не можете быть свободны?
Мистик ответил по-своему — не логически, а экзистенциально. Он сказал: «Встань».
Человек, наверное, подумал, что это глупый ответ: «Я задаю простой вопрос, а он просит меня встать». Но он решил: «Посмотрим, что будет дальше».
Он встал.
И мистик сказал: «Подними одну ногу».
В этот момент человек, наверное, подумал, что пришел к сумасшедшему; какое отношение это имеет к свободе, независимости? Но так как он пришел… там, должно быть, было много учеников… и мистик был таким почитаемым; не выполнить его просьбу было бы неуважением, и в этом не было ничего плохого.
Поэтому он поднял одну ногу, то есть одна нога была в воздухе, а на другой он стоял.
Тогда мастер сказал: «Прекрасно. Еще одно. Подними и вторую ногу».
Это невозможно.
Человек сказал: «Ты просишь невозможного. Я поднял правую ногу. Я не могу поднять и левую».
Мастер ответил: «Ты был свободен. Ты мог поднять и левую ногу. Ничего тебя не ограничивало. Ты был абсолютно свободен — выбрать левую ногу или правую. Я ничего не говорил. Ты решил. Ты поднял правую ногу. Самим своим решением ты сделал так, что поднять левую ногу стало невозможно. Не переживай о судьбе, роке, фатуме, Боге. Думай о простых вещах».
Любое ваше действие мешает вам совершить другое действие, которое противоречит ему. Так что каждое действие — это ограничение.
В истории все так ясно. В жизни не так: вы не можете видеть одну ногу на земле и одну в воздухе. Но каждое действие, каждое решение — это ограничение.
Вы тотально свободны до принятия решения, но как только вы решили, само ваше решение, сам ваш выбор приносит ограничение. Никто не навязывает вам решений; это в природе вещей — вы не можете одновременно сделать несовместимые вещи. И хорошо, что не можете; иначе… вы уже в хаосе… вы были бы в большем хаосе, если бы было возможно делать несовместимые вещи одновременно. Вы сошли бы с ума.
Это просто экзистенциальные меры безопасности.
Изначально вы абсолютно свободны выбирать, но как только вы выбрали, сам ваш выбор приносит ограничения.
Если вы хотите остаться абсолютно свободным, не выбирайте. Вот где подключается учение невыбирающей осознанности. Почему великие мастера настаивают на том, чтобы быть осознанным и не выбирать? Потому что в тот момент, когда вы выбираете, вы теряете свою тотальную свободу, вы остаетесь только с частью. Но если вы остаетесь невыбирающим, ваша свобода останется тотальной.
Есть только одно, что свободно тотально, и это невыбирающая осознанность. Все остальное ограниченно.
Вы любите женщину — она прекрасна, но очень бедна. Вы любите богатство — есть еще одна женщина, которая очень богата, но уродлива, безобразна. Вы вынуждены выбирать. Что бы вы ни выбрали, вы будете страдать. Если вы выберете красивую девушку, она бедна, и вы будете постоянно сожалеть, что безосновательно упустили все те богатства — потому что красота через несколько дней знакомства воспринимается как само собой разумеющееся, вы не замечаете ее. Да и что делать с красотой? Вы не можете купить машину, вы не можете купить дом, вы ничего не можете купить. Хоть бейся головой об стенку со своей красотой — что еще делать?
Ум начинает думать, что выбор был неправильным.
Если вы выберете безобразную, уродливую женщину, у вас будет все, что можно купить за деньги: дворец, слуги, все технические новинки, но вам придется терпеть эту женщину, и не просто терпеть, а говорить: «Я люблю тебя». Вы не можете даже ненавидеть ее, настолько она отвратительна; даже чтобы ненавидеть, нужен кто-то, кто не безобразен, потому что ненависть — это отношение. Вы не сможете наслаждаться этими машинами, и дворцом, и садом, потому что безобразное лицо этой женщины будет постоянно преследовать вас. И она знает, что вы женились не на ней, вы женились на ее богатствах. Поэтому она будет обращаться с вами, как со слугой, не как с возлюбленным. И это правда: вы не любили ее. И вы начинаете думать, что иметь бедный дом, обычную пищу — по крайней мере, была бы прекрасная женщина, вы бы наслаждались ею. Вы были дураком, что выбрали это.
Что бы вы ни выбрали, вы будете сожалеть, потому что другое останется и будет преследовать вас.
Если человеку нужна абсолютна свобода, тогда невыбирающая осознанность — единственный выход.
Когда я говорю: вместо революции начинайте бунтовать, я приближаю вас к завершенному целому. В революции вы обречены быть поделенным: либо «от», либо «для». Не может быть и того, и другого, потому что нужен разный опыт.
В бунте обе характеристики сочетаются.
Когда скульптор создает статую, он делает и то, и другое: он обрубает камень — разрушая тот камень, который был; и, разрушая камень, создает прекрасную статую, которой до этого не было.
Разрушение и созидание происходят одновременно, они неделимы.
Бунт — это целое.
Революция — это половина на половину, и в этом опасность революции. Слово прекрасно, но на протяжении веков оно стало ассоциироваться с расщепленным умом.
Я против всех расщеплений, потому что они ведут вас к шизофрении.
Теперь все страны, которые освободились от рабства, вступают в полосу мучений, совершенно невообразимых. Они никогда не были в таких мучениях, пока были рабами, а рабами они были триста лет, четыреста лет. За триста, четыреста лет они никогда не сталкивались с такими мучениями; а за тридцать, сорок лет они оказались в таком аду, что задумались: «Зачем мы боролись за свободу? Если это свобода, то рабство намного лучше».
Рабство не лучше. Просто эти люди не знают, что добились половины свободы; вторая половина может быть завершена, но не теми же людьми, которые сделали революцию. Второй половине нужны абсолютно иной разум, иная мудрость. Это должны быть не те люди, которые будут убивать, и бросать бомбы, и сжигать поезда, и полицейские участки, и почтовые отделения — это не те люди.
В моей семье только дедушка был против того, чтобы отправить моих дядей в университеты. Именно моему отцу как-то удалось отправить их туда. Дедушка говорил: «Вы не знаете, а я знаю этих мальчиков. Вы отправите их в университет, а они окажутся в тюрьме — такова обстановка».
Большая часть революции была сделана студентами, молодежью. Ничего не знающие о жизни — они еще ничего не пережили, — но полные энергии, жизненной силы; они были молоды, и ими завладела эта романтическая идея быть свободными. Все делали они: изготавливали бомбы, взрывали их, убивали генерал-губернаторов и губернаторов. Все делали они.
И, когда они вышли из тюрьмы, они вдруг обнаружили, что в их руках власть, но у них не было опыта ее применения. Они не имели представления — что с этим поделать? Они делали вид, что находятся в эйфории, и страна тоже какое-то мгновение находилась в эйфории — теперь у власти наши люди! — но вскоре они начали бороться друг с другом.
На протяжении сорока лет они просто боролись друг с другом. Никто не спешит подумать о стране, и никто не спешит подставить свою шею, потому что, чтобы решить любую проблему страны, он должен будет пойти против традиций страны.
Я разговаривал с двумя премьер-министрами — Лалбахадуром Шастри и Индирой Ганди, и ответ был один и тот же: «Все, что ты говоришь, правильно, но кому нужны неприятности? Мы не можем сказать это людям. Мы не можем говорить о контроле над рождаемостью, потому что, как только вы скажете „контроль над рождаемостью“, вся страна пойдет против вас, утверждая, что вы уничтожаете мораль страны; и все религиозные люди начнут думать, что этот человек не должен быть у власти, он опасен».
Индира даже пыталась, и из-за того, что она попыталась, ее лишили власти. Три года ее всячески изводили.
Что тут поделаешь? Если проблемы связаны с традициями и старыми обусловленностями ума… Политик наслаждается властью, и он борется за свою собственную власть — чтобы остаться у власти, чтобы двигаться вверх.
Я вспомнил очень смешной случай.
Пандит Джавахарлал Неру был первым премьер-министром после завоевания свободы, и он поехал на конференцию Содружества наций в Лондоне. Вторым человеком в его кабинете был Маулана Азад. Рассудив, что премьер-министр за пределами страны, а он второй… он должен начать исполнять обязанности премьер-министра. В мире нет такой должности, как временно исполняющий обязанности премьер-министра. Если президент уезжает, то вице-президент становится временно исполняющим обязанности президента. Но президент в стране, глава государства в стране. Премьер-министры, куда бы они ни уезжали, остаются премьер-министрами, и не нужно никому быть временно исполняющим обязанности премьер-министра.
А Маулана Азад, пожилой человек, очень уважаемый… вот почему его назвали Маулана. Маулана значит великий мудрец. Он был мусульманином, но настолько незрелым, что сразу же повесил флаг на машину премьер-министра и обосновался в кабинете премьер-министра, исполняя обязанности премьер-министра.
Когда в Лондоне Джавахарлал Неру услышал, что творит Маулана Азад, он уведомил его: «Ты, оказывается, не знаешь, что никогда не было никакого исполняющего обязанности премьер-министра. Только глава государства, если он за пределами страны, заменяется на это время вице-главой. Премьер-министр — это не глава государства. Он самый влиятельный человек, но он не номинальный глава, поэтому не делай глупостей».
Джавахарлал позвонил ему и сказал: «Прекрати этот вздор. Если кто-нибудь узнает об этом, они будут смеяться, что эти люди хотят создать такую большую страну — почти материк, — а сами как дети».
В революции есть затруднение — и я думаю, так будет всегда: один тип людей ее делает, и власть попадает к ним в руки… это так по-человечьи: жажда власти, желание власти. Они не захотят отдавать ее кому бы то ни было. Но это именно то, что нужно сделать. Только нужно найти людей, достаточно мудрых, творческих, разумных, которые смогут помочь стране всеми возможными способами, внедряя новые технологии, новые методы земледелия; которые смогут ввести в стране новые отрасли производства; которые смогут открыть двери страны для всего мира, чтобы в нее вкладывали деньги, потому что в стране дешевая рабочая сила.
Индия может производить абсолютно все. Ей нужны деньги, и деньги есть по всему миру, и люди, у которых есть деньги, не знают, что с ними делать. Ей нужны новые отрасли промышленности. Она может создавать все что угодно, только ей нужны деньги, специалисты. Рабочая сила такая дешевая, что может составить конкуренцию всему миру.
Так Япония стала первой. Доход на душу населения там сейчас даже выше, чем в Америке. Но Япония имеет один недостаток: у нее маловато земли. Маленькая страна… она не может больше расширять свое производство: земли нет, людей нет. У Индии достаточно земли и миллионы людей. Нужен только правильный человек у власти, и тогда свобода от может быть трансформирована в свободу для. Страна сможет наслаждаться невероятным ростом во всех направлениях.
Но происходит прямо противоположное. Страна опускается каждый день, вырождается. И она продолжит вырождаться, и никто не укажет на простой факт, что у власти не те люди.
Дайте им почет, дайте им премию, дайте им награды, замечательные сертификаты, написанные золотыми буквами, чтобы они могли поставить их у себя дома — но не давайте им власть.
Отметив разрушительные результаты всех революций, я начал думать о бунте — который индивидуален, а индивидуальность может быть способна к синтезу разрушительных и созидательных сил в своей невыбирающей осознанности.
Если много людей пройдут через бунт — который не против кого-то, он против ваших же обусловленностей — и породят внутри себя нового человека, задача не будет сложной.
Революция устарела.
Бунт — слово будущего.
Ошо, так ли это важно, что я не могу отличить воображение от реальности?
Если я могу осознавать, что «я есть», этого недостаточно?
Этого, безусловно, достаточно. Это не играет роли. Не нужно прилагать никаких усилий, чтобы отличать воображение от реальности. Просто продолжай осознавать себя.
И все, что является воображением, постепенно исчезнет, а все, что является реальностью, останется.
Это снова Четана.
Но помни, твоя дружба с призраками… призраки исчезнут. Так как ты не можешь отличить, кто призрак, а кто реальный человек, бойся: ты думаешь, что, возможно, это реальный человек, а он исчезает. Но, несмотря на то, что риск велик, нужно на него пойти.
В коммуне, бывало, Миларепа пропадал. Это было из-за твоего осознания себя? В этот момент ты не можешь его найти.
Так что, если ты не боишься, никаких проблем. Просто продолжай осознавать себя. Я никогда не учил отличать.
Воображение — то, что исчезает.
Реальность — то, что остается.
Поэтому ты увидишь. Если Миларепа исчезнет, значит, он был призраком. Если останется, значит, он реальность. В жизни многое, что приносит удовольствие, воображаемое, вот почему люди не хотят, чтобы это исчезло. В жизни не так много реальности, поэтому вы не знаете, какие радости принесет реальность. Но человек должен вступить в нее. Это игра.
Я могу сказать только одно: вы не будете проигравшим. Реальность намного богаче воображения.
Я рассказывал вам историю о Мулле Насреддине. Однажды ночью, посреди ночи, он толкнул локтем жену и прошептал:
— Принеси мои очки. Не спрашивай, — сказал он. — Только принеси их. Я объясню все позже. Сейчас не приставай ко мне.
— Хорошо, — сказала она и принесла очки.
Он надел очки, закрыл глаза и начал говорить:
— Хорошо, хорошо. Я согласен на девяносто девять.
— Что происходит? — подумала жена.
— Хорошо, — говорил он. — Я согласен на девяносто восемь. Но где ты? Девяносто семь?
— Ты сошел с ума или как? Что происходит? — воскликнула жена.
— Я видел такой чудесный сон. Ангел раздавал рупии. Я никогда не видел такого скупого ангела. Он начал с одной рупии. Я сказал: «Ты что думаешь, я нищий? Нет, одной рупии мало». С большим трудом и упорством я дошел до девяноста девяти. И я сказал: «Послушай, мне кажется, это выглядит как-то не так — девяносто девять. Почему бы не округлить до ста?» Он ответил: «Хорошо, я округлю до ста».
Я был так рад, что проснулся и подумал, что мне нужны очки, чтобы рассмотреть, настоящие это купюры или фальшивые — потому что он давал… скупец, который начинает с одной рупии и готов дать сто…
Но, когда я надел очки, его там не было. Я очень старался: «Ладно, я согласен на девяносто девять, девяносто восемь». Я даже опустился до одной рупии… потому что даже рупия от ангела — благословение. Но этот чертов тип так и не появился!
Иногда маленькие дети просыпаются и начинают кричать, и плакать, и просить что-то, что у них только что было, но кто-то забрал. Они просто видели сон, но теперь они проснулись и вещь исчезла. Они не могут отличить сон от реальности.
Взрослея, вы начинаете больше осознавать разницу между воображением и реальностью.
Когда вы на самом деле становитесь полностью осознанными, воображение просто исчезает, потому что это духовное пробуждение. Теперь сновидения невозможны, остается только реальность, и эта реальность восхитительно удовлетворяющая. Человек никогда не чувствует потери, когда уходит воображение.
Ошо, у Маниши сейчас редактирование, но я стараюсь изо всех сил, похоже, что я не могу найти веской причины, чтобы не стать просветленным.
Ты можешь мне помочь?
Я приложу все усилия, чтобы ты не стал просветленным, хотя это и не моя работа, а просто одолжение.
Глава 43
Обезьяна мертва
Ошо, какая разница между тем, чтобы быть собой и быть обезличенным?
Между тем, чтобы быть собой и быть обезличенным, нет разницы. Разница только в выражении. Если смотреть на это с отрицательной точки зрения, выражением будет обезличенность, потому что эго исчезает.
Если смотреть на это с положительной точки зрения, то выражением будет быть собой.
Есть два способа сказать то же самое, но это не два разных понятия, поэтому нет разницы.
Всегда помните, что каждое переживание может быть выражено двумя способами, и они кажутся такими разными, как будто это два разных понятия. Великие мыслители спорили об этом, значительные философии возникали из упорства, что это два разных понятия.
Например, Махавира предпочитает выражать это положительным способом — быть собой. Гаутама Будда предпочитает отрицательный способ — обезличенность. У первого и у второго есть свои достоинства и недостатки.
Когда вы говорите «быть собой», есть опасность, что вы перепутаете личность с существом. «Быть собой» может стать вашей эгоистической точкой зрения. Это опасно.
С другой стороны, если описывать переживание как обезличенность, то в нем не будет вызова, в нем не будет душевного волнения. Это пустота, небытие, отрицательность. Очень немногих привлечет отрицательное. Отрицательное выражение может закрыть для них двери. Но прелесть отрицательного в том, что оно никоим образом не предоставит — ни с парадного входа, ни с черного — возможность эго.
Поэтому для невежественных людей лучше описывать это как обезличенность, потому что они привыкли к своему невежеству.
Но для тех, кто знает, быть собой не означает эго; быть собой означает обезличенность, но это только для тех, кто знает.
Моя методика такова: обезличенность — это способ достичь переживания быть собой. Так они не кажутся разным, они объединены, и достоинства у них общие.
Ошо, вчера утром, отвечая на вопрос, ты говорил о необходимости сексуального выражения энергии; пока это не будет сделано, это будет создавать преграду на пути попыток человека направить энергию в духовность.
В другой раз ты говорил о Рамакришне и о том, как он медитировал на обнаженном теле своей жены, когда чувствовал, что поднимается сексуальное влечение. Он уже был просветленным или он просто был на такой ступени сознания, которая несопоставима с тем состоянием, о котором спросили вчера утром?
Он был не просветленным, и все, что он делал, было тонким способом подавления. Вы делаете это, рассматривая порнографический журнал, — это выглядит отвратительно. Он делал это, глядя на свою жену, которая была красивой женщиной. Это не кажется отвратительным, но это живая порнография.
Рамакришна не был просветленным на тот момент, и он становился все более и более подавленным. Это подавление выходило в его безумных танцах перед богом, пении часами — это было просто выражение энергии, которую он подавлял.
Он стал просветленным только в конце, когда начал контактировать с мастером. Мастера звали Тотапури. После этого он никогда не поклонялся своей жене в обнаженном виде; после этого он никогда не поклонялся даже богине-матери в том храме, где был священником; после этого он стал тотально иным человеком — все поклонение, все пение, все танцы исчезли. Он стал совершенно безмолвным, умиротворенным и невероятно светящимся, игривым, блаженным.
Встреча с мастером изменила всю его жизнь.
Последователи Рамакришны в своих книгах, в своих биографиях Рамакришны не уделяют достаточно внимания встрече Тотапури и Рамакришны, потому что после этого Рамакришна стал настолько иным человеком, что обыкновенный религиозный человек не найдет в нем никакой притягательности. Он найдет огромную притягательность в прежнем Рамакришне — в его молитвенных песнях и танцах, ритуалах перед богиней, в его жизни преданного.
Рамакришне повезло, что он нашел мастера, но ему не слишком повезло, что он не нашел учеников.
Встреча с мастером случилась в последние дни его жизни.
Так что последователи Рамакришны продолжают думать о прежнем Рамакришне, непросветленном; и ученики, которые основали «Миссию Рамакришны», они тоже говорят о долгой жизни Рамакришны, его учениях, его преданности. Но никто не упоминает, что настоящий Рамакришна был рожден после встречи с Тотапури, по сути, они хотят избежать этого факта.
Я встречал его учеников. Их несколько смущает, что Рамакришне пришлось стать учеником мастера, что только тогда он стал просветленным. Они просто не хотят знать об этом. Они хотели бы, чтобы Рамакришна сам был первопричиной, источником новой традиции — ордена Рамакришны.
В Бенгалии есть тысячи саньясинов, которые состоят в ордене Рамакришны, и есть гораздо больше тех, кто не монахи, но глубоко преданы Рамакришне. Но их всех интересует неправильный Рамакришна. И, когда я говорил об этом, они были сильно возмущены.
Сначала они звали меня выступать на их конференциях, но, когда я стал обращать их внимание на данный факт, они перестали приглашать меня — потому что я разрушал всю их радость. Это были не те люди, которые хотели сидеть в тишине, ничего не делая, и чтобы сама по себе приходила весна, и трава росла сама по себе. Они хотели песнопений, ритуалов, образа Бога, веры в Бога.
Рамакришна, до того как стал просветленным, верил во все это; но, до того как умереть, он все отбросил. Этот краткий период — единственный важный период в его жизни.
Но он совершенно пустой, абсолютно безмолвный. Он только для тех, кто ищет тишины, безмятежности, истины.
Ошо, когда я писала сегодня, я осознала, что все мои вопросы сводятся к одному: действительно ли это я? Подлинно ли это? Моя ли это истина? Основной животрепещущий вопрос — кто я? Иногда мне кажется, что я так никогда и не узнаю, если этот ум будет продолжать создавать преграды из всякой чепухи. В другое время я действительно чувствую, что подхожу ближе. Я даже не знаю, в чем мой вопрос, но не мог бы ты ответить на него?
Я знаю, и ты тоже знаешь, в чем твой вопрос. Я знаю ответ. Ты тоже знаешь ответ. Но мой ответ станет в тебе всего лишь убеждением. Я бы предпочел помочь тебе найти ответ в себе — это будет подлинное.
Ты хочешь знать, кто ты. Это основной вопрос, ответ на который хотят знать все.
И препятствие не большое. Препятствие не громадное. Ты просто не стремилась делать то, что я постоянно говорю вам делать: наблюдайте за своими мыслями, когда у вас есть время; или когда вы делаете что-то, наблюдайте за деланием, наблюдайте за делающим.
Смысл в том, что ваша способность наблюдать должна возрастать.
Вы будете становиться все более и более чистым наблюдателем, и мысли исчезнут.
Мысли ничтожны. У них нет своей жизни. Вы даете им жизнь, потому что не наблюдаете их. Если вы наблюдаете их, они исчезают, потому что жизнь мыслей — это ваше отождествление с ними. Вы думаете: «Это мои мысли». Они не ваши мысли, ни одна мысль не ваша. Только наблюдательность ваша. Все мысли приходят к вам извне.
Если вы остаетесь наблюдательным, они как придут, так и уйдут, и постепенно они будут приходить все меньше и меньше. Они не любят приходить незваными. Они не любят приходить, когда вы не встречаете их. А когда вся ваша энергия сосредоточена на наблюдении, не остается энергии на то, чтобы мысли двигались по экрану вашего ума, они просто прекращаются.
А когда мыслей нет, есть ответ. Этот ответ придет не в словах, он придет как переживание.
Ошо, медсестра, работающая в больнице с физически и умственно отсталыми детьми, рассказала мне об одном пациенте, за которым ей пришлось ухаживать.
Это был маленький мальчик, примерно четырех лет, который был прикован к постели — не только с двух сторон больничной койки, но также и прутьями сверху — как в клетке. Он был очень маленьким для своего возраста, не умел ни говорить, ни ходить, ни даже сидеть. Он был светлокожий, и все его тело было покрыто длинными темными волосами. Он обычно висел, цепляясь руками и ногами за крышу этой клетки, издавая звуки, как обезьяна. Он отказывался от любой еды, кроме бананов, он больше ничего не ел; впрочем, он был весьма счастливым и дружелюбным ребенком. На раннем этапе человек был похож на обезьяну, а современный человек часто ведет себя, как обезьяна. Не мог бы ты это прокомментировать?
Поведение обезьяны — это поведение неистового ума, прыгающего туда-сюда, с этой ветки на ту ветку, неустойчивого, абсолютно неспособного посидеть тихо даже несколько мгновений, всегда что-то делающего, всегда куда-то идущего, безостановочно действующего — бессмысленно это или со смыслом, важно это или неважно.
Теория Чарльза Дарвина может быть верной или ошибочной; вероятнее всего, она ошибочная, потому что на протяжении тысяч лет мы не видели ни одной обезьяны, которая бы спустилась с дерева и начала ходить, как человек. И почему только небольшая группа обезьян превратилась в человека, а оставшиеся обезьяны миллионы лет остаются обезьянами? Неужели им в голову не приходило, что, пока они все еще висят на деревьях, их кузены, их братья, их сестры, их свояки продвинулись далеко вперед?
Вот почему я говорю, что, вероятнее всего, теория Дарвина неверна, фактически неверна, но психологически, кажется, в ней есть некая состоятельность.
Человеческий ум — это обезьяна. Если вы наблюдаете за своим умом, вы это можете заметить. Он не может быть спокойным. Самое сложное для него — ничего не делать.
Но некоторым удалось выйти за пределы этого обезьяньего ума, и они могли оставаться бездействующими столько, сколько сами хотели.
На Востоке на протяжении веков все мистики сходились в одном: если ваш ум сможет оставаться в тишине сорок восемь минут непрерывно, вы освободитесь от его хватки. Тогда вы можете есть столько бананов, сколько хотите! Вы не сойдете с ума. Но ум не может оставаться спокойным и сорока восьми секунд, что уж говорить о сорока восьми минутах!
В этом и заключается работа духовно ищущего — изменить обезьяний ум и привести его к состоянию спокойствия. Возможно, это последняя стадия эволюции.
Есть камни, в которых теплится жизнь, несмотря на то, что она спящая, они растут. Потом идут деревья, в которых есть жизнь, и недавние исследования показали, что они тоже обладают чувствительностью. Потом — тысячи видов животных. У них также есть определенная доля разума. А затем человек. У него больше разума, чем у кого бы то ни было в известном нам мире.
Если он может использовать свой разум, чтобы помочь обезьяне успокоиться, расслабиться, то на свет появляется суперум, и вы получаете такую ясность, какой у вас никогда раньше не было, ясность, которая делает вас осознающим себя и осознающим существование, которое вас окружает, и наполняет вас невероятной благодарностью.
Дарвин может быть неправ фактически, но психологически он прав. Глядя на человека, кто угодно может определить, что у него есть что-то общее с обезьянами.
Когда я на протяжении многих лет неоднократно путешествовал по Индии, я почти все время был в поезде, в самолете, в машине, перемещаясь, двигаясь. Поезд был единственным местом, где я мог отдохнуть. Как только я выходил из поезда, как возможности отдохнуть не предоставлялось — пять, шесть встреч в день; коллеги, университеты, конференции, друзья, журналисты, пресс-конференции. Это было невозможно. Единственное место, где я мог отдохнуть, был поезд. После двадцати лет постоянных путешествий я не мог спать, потому что всего этого: шума поезда, и стука его колес, и людей, которые приходят и уходят, и железнодорожных станций, и лоточников, и кричащих людей, и всего прочего — не хватало. Вы удивитесь, если узнаете, что я должен был записать эти звуки на магнитофон, и, когда я ложусь спать, они включают магнитофон, и, слушая его, я отлично засыпаю. Тогда они выключают магнитофон. Иначе было сложно, я ворочался с боку на бок. Двадцать лет — долгий срок, и это стало привычкой.
В основном я путешествовал в двухместном купе с кондиционером. Так как я был сильно уставшим, у меня не было никакого желания говорить с другим человеком или отвечать на его вопросы.
Как-то раз я сел в поезд в Амритсаре. Из окна выглядывал мужчина. Тысячи людей пришли, чтобы проводить меня. Его это очень заинтересовало. Когда я вошел, он коснулся моих стоп. Я сказал:
— Садись. Ты слишком любопытен. Так зовут меня. Так зовут моего отца. У меня столько братьев, столько сестер, одна сестра умерла. У моего отца очень много братьев, очень много сестер, две его сестры умерли. Мой дедушка…
— Но я ни о чем таком не спрашивал.
— Ты спросишь, — ответил я. — Вместо того чтобы терять время, я просто выкладываю тебе всю возможную информацию, чтобы потом ты простил меня, забыл обо мне и позволил мне отдохнуть, ничего не спрашивая. Я даю тебе пять минут, ты можешь спрашивать все что хочешь.
— Я не хочу, — сказал он. — Ты странный человек. Я никогда не видел таких людей. Я ничего не сказал. Ты назвал мне свое имя, имена твоих братьев, сестер, твоего отца, твоего дяди, твоих тетей, их детей, твоего дедушки.
— Значит, ты удовлетворен?
— Я удовлетворен, полностью удовлетворен.
— Это хорошо. Теперь я буду отдыхать. Больше никаких вопросов.
Но человек кипел. Это были не те вопросы, которые его интересовали. Он хотел знать, зачем пришли эти люди и чему я учу; но теперь он сказал, что полностью удовлетворен, и мы договорились, что вопросов больше не будет.
Читать бесплатно другие книги:
