Всем парням, которых я любила Хан Дженни

Глава 24

НА ХИМИИ ПИТЕР СИДИТ ПЕРЕДО МНОЙ.

Я пишу ему записку: «Почему ты сказал Джошу, что мы… – я колеблюсь, а потом заканчиваю, – …то самое»?

Когда я пинаю спинку его стула, Питер оборачивается и берет мою записку. Он сползает под парту, чтобы прочесть, а потом пишет что-то в ответ. И, откидываясь на стуле, бросает мне записку.

«То самое? Ха-ха».

Отвечая, я так сильно давлю на карандаш, что его кончик обламывается.

«Пожалуйста, ответь на вопрос».

«Позже поговорим».

Я разочарованно вздыхаю, и Мэтт, мой партнер по лабораторке, начинает как-то странно на меня поглядывать.

После урока Питер смывается вместе с друзьями. Я складываю свои вещи в рюкзак, когда он возвращается, уже один.

– Итак, давай поговорим, – произносит он супернебрежно, запрыгивая на стол.

Я откашливаюсь и пытаюсь собраться с мыслями.

– Зачем ты сказал Джошу, что мы. – я чуть не говорю «то самое» снова, но, опомнившись, заканчиваю, – .вместе?

– Не понимаю, чем ты так расстроена. Я сделал тебе одолжение, хотя мог бы запросто разоблачить тебя.

Я замираю. Ведь он действительно мог.

– Так почему не разоблачил?

– А у тебя забавный способ благодарить. Пожалуйста, кстати.

Я автоматически говорю «Спасибо». Стоп. Почему я его благодарю?

– Я ценю то, что ты позволил себя поцеловать, но…

– Пожалуйста, – повторяет он вновь.

Ух! Питер просто невыносим лишь из-за того, что я собираюсь прикрыться им.

– Это было… очень великодушно с твоей стороны. Позволить мне сделать это. Но я уже объяснила Джошу, что у нас ничего не выйдет, так как Женевьева тебя захомутала, поэтому все хорошо. Теперь ты можешь перестать притворяться.

Он пристально глядит на меня.

– Меня не захомутали.

– А разве не так? Ну, я имею в виду, вы же, ребята, с седьмого класса вместе. Ты практически ее собственность.

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – усмехается Питер.

– В прошлом году прошел слух, что Женевьева на свой день рождения заставила тебя сделать тату на заднице с ее инициалами. Так что, сделал? – Потягивая руку, я имитирую попытку приподнять его рубашку сзади. Он вскрикивает и отпрыгивает от меня, а я заливаюсь от смеха.

– Итак, у тебя есть тату!

– У меня нет тату! – кричит он. – И мы даже не вместе, поэтому не могла бы ты завязать со всем этим дерьмом? Мы расстались. Все кончено. Я с ней порвал.

– Постой, а разве не она тебя бросила? – спрашиваю я.

Он неодобрительно смотрит на меня.

– Это было взаимно.

Я быстренько добавляю:

Ну, уверена, вы скоро вновь сойдетесь. Вы же и раньше расставались, верно? Только для того, чтобы сразу сойтись снова. Это, наверное, потому что вы были первыми друг для друга. Вот и не можете быть порознь. Я слышала об этом.

У Питера отпадает челюсть.

– Откуда ты знаешь…

– О-о, это все знают. Вы, ребята, сделали это в девятом классе в подвале ее родителей, верно?

Он неохотно кивает.

– Видишь? Даже я знаю, а я – никто. И если на этот раз вы действительно расстались, в чем я сомневаюсь, вряд ли какая-нибудь другая девушка сможет встречаться с тобой, – и многозначительно добавляю, – давай не будем забывать о том, что случилось с Джамилой Сингх.

В прошлом году Питер и Женевьева расстались на месяц, так что он начал встречаться с Джамилой Сингх. Она, может быть, даже красивее Женевьевы – во всяком случае, намного сексуальнее. У нее длинные вьющиеся черные волосы, узкая талия и широкий зад. В целом, для нее это не очень-то хорошо закончилось. Женевьева не только выгнала ее из компании, она также рассказала всем, что у семьи Джамилы был индонезийский раб, который жил с ними, а на самом деле это был ее двоюродный брат. И я уверена, что именно Женевьева пустила в Интернете слух, что Джамила мыла волосы только раз в месяц. Последней каплей стало анонимное электронное письмо для ее родителей, в котором говорилось, что у нее с Питером был секс. Родители Джамилы сразу же перевели ее в частную школу. И уже к весеннему балу Женевьева и Питер снова были вместе.

– Джен говорит, что она не имела никакого отношения к этому.

Я одариваю его взглядом – «спустись на землю».

– Пожалуйста, Питер. Я ее знаю так же хорошо, как и ты. Ну, знала. Но не думаю, что люди кардинально меняются. Они такие, какие есть.

Питер медленно произносит:

– Точно. Вы тогда были лучшими подругами.

– Мы были подругами, – соглашаюсь я, – хотя я бы не назвала нас лучшими, но… – Минуточку, почему мы снова болтаем обо мне? – Все знают, что это Женевьева растрепала все родителям Джамилы. Не нужно быть детективом, чтобы догадаться. Джамила была самой красивой девушкой в нашем классе, после Женевьевы, а Джен всегда всем завидовала. Помню, как один раз папа купил мне.

Питер задумчиво смотрит на меня, отчего я начинаю нервничать.

– Что?

– Давай просто сделаем это.

– Сделаем что?

– Пусть народ думает, что мы пара.

– Погоди… что?

– Джен сходит с ума, не зная, что происходит между тобой и мной. Почему бы не дать ей понервничать немного дольше? Это идеально. Ты со мной встречаешься, а до Джен дойдет, что между нами все кончено. Ты сломаешь печать. – Он приподнимает бровь. – Ты хоть знаешь, что означает сломать печать?

– Да, конечно, я знаю. – Понятия не имею, что это значит. Мысленно делаю себе пометку: спросить об этом Крис.

Питер подходит ко мне ближе, и я шарахаюсь от него в сторону. Он смеется, наклоняет голову набок и кладет руки мне на плечи.

– Тогда сломай мою печать.

Я испускаю нервный смешок.

– Ха-ха, извини, Питер, но я не заинтересована. Тобой.

– Ну, да. В этом-то и весь смысл. Я тоже не заинтересован тобой. Как бы, вообще. – Питер содрогается. – Ну, что скажешь?

Я пожимаю плечами, чтобы стряхнуть его руки.

– Алло, я только что объясняла: Джен убьет каждую, кто приблизится к тебе!

Питер не придает этому значения.

– Джен только болтает. Она никогда никому ничего не сделает. Ты просто не знаешь ее так, как я.

Когда я ничего не произношу, он принимает мое молчание за одобрение и продолжает:

– Тебе бы тоже это помогло. С тем парнем, Джошем. Не ты ли боялась упасть в грязь лицом перед ним? Это бы спасло тебя от унижения. Зачем быть с ним, когда можно быть со мной? Ну, притвориться, что ты со мной. Однако, это только бизнес, я не хочу, чтобы ты влюбилась в меня.

Я с огромным удовольствием смотрю на его красивое лицо и ласково произношу:

– Питер, я не хочу быть даже твоей мнимой девушкой, не говоря уже о реальной.

Он моргает.

– Почему нет?

– Ты же читал мое письмо. Ты не в моем вкусе. Никто и никогда не поверил бы, что ты мне нравишься.

– Тебе решать. Я просто пытаюсь помочь нам обоим, – он пожимает плечами и смотрит сквозь меня, словно ему наскучил разговор. – Но Джош определенно поверил.

В одно мгновение, даже не задумываясь, я отвечаю:

– Окей, давай сделаем это.

Той ночью, несколько часов спустя, я лежу в постели, все еще изумляясь всему произошедшему. Что скажут люди, когда увидят меня идущей по коридору с Питером Кавински?

Глава 25

КОГДА СЛЕДУЮЩИМ УТРОМ Я ВЫХОЖУ ИЗ АВТОБУСА, Питер уже ждет меня на стоянке.

– Хэй, – говорит он. – Ты что, серьезно ездишь на автобусе каждый день?

– Мою машину чинят, помнишь? Авария?

Он вздыхает, словно то, что я езжу в школу на автобусе, каким-то образом оскорбляет его. Затем он хватает меня за руку, и мы входим в школу.

Впервые я иду по школьному коридору, держась с парнем за руки. Это должно быть чем-то знаменательным, особенным, но ничего подобного нет: все не по– настоящему. Честно говоря, нет никаких ощущений.

Эмили Нуссбаум дважды оглядывается, увидев нас. Она лучшая подружка Джен. Эмили так пялится, что я удивляюсь, почему она до сих пор не сфоткала нас на телефон, чтобы отправить Джен.

Питер останавливается, чтобы поздороваться с народом, я же стою рядом и улыбаюсь, словно в мире нет ничего более естественного, чем я и Питер Кавински.

В какой-то момент я пытаюсь высвободить руку, потому что моя начинает немного потеть, но он только еще крепче сжимает ее.

– Твоя рука слишком горячая, – шепчу я.

Сквозь стиснутые зубы он отвечает:

– Нет, твоя.

Уверена, руки Женевьевы никогда не потеют. Она, вероятно, днями напролет может держаться за руки, не перегреваясь.

Когда же наконец мы подходим к моему шкафчику, мы разжимаем руки, чтобы я могла скинуть учебники внутрь. Я закрываю дверцу шкафчика, а Питер наклоняется и пытается поцеловать меня в губы. Я настолько удивлена, что отворачиваю голову, и мы ударяемся лбами.

– Ой! – Питер потирает лоб, уставившись на меня.

– Что ж, не надо так ко мне подкрадываться! – Мой лоб тоже болит. Мы сильно ими ударились, словно металлическими тарелками. Если бы я сейчас посмотрела вверх, то увидела бы синих мультяшных птичек.

– Тише, тупица, – говорит он сквозь стиснутые зубы.

– Не называй меня тупицей, тупица, – шепчу я в ответ.

Питер тяжело вздыхает, как будто он очень раздражен. Я собираюсь огрызнуться, что это его вина, а не моя, когда мельком замечаю скользящую по коридору Женевьеву.

– Мне надо идти, – произношу я и убегаю в противоположном направлении.

– Постой! – окрикивает Питер.

Но я мчусь стрелой.

Я лежу на кровати, закрыв лицо подушкой, вновь переживая ужасный поцелуй-которого-не-было. Стараюсь заблокировать его, но воспоминание продолжает всплывать вновь и вновь.

Я кладу руку на лоб. Не думаю, что справлюсь. Это все так… ну, эти поцелуи, потные ладони, все смотрят. Это все слишком.

Я просто скажу ему, что передумала и не хочу больше этого делать. Ну, вот и все. У меня нет его номера телефона, а сообщать что-либо из этого по электронке мне тоже не хочется. Придется пойти к нему домой. Это не так далеко; я все еще помню дорогу.

Я сбегаю вниз по лестнице, мимо Китти, которая пытается удержать тарелку с печеньем Орео и стакан молока на подносе.

– Я возьму твой велосипед! – кричу я, пробегая мимо нее. – Скоро вернусь!

– Тебе же лучше, если с ним ничего не случится! – кричит в ответ Китти.

Я хватаю ее шлем и велосипед и мчусь со двора, крутя педалями так быстро, как только могу. Коленки слегка врезаются в грудь, но я не намного выше Китти, поэтому все не так уж и плохо. Питер живет в двух кварталах от меня, и мне понадобится меньше двадцати минут, чтобы до него добраться.

Когда я подъезжаю, то не вижу ни одной машины около дома. Питера нет. У меня все падает внутри. И что теперь делать? Сидеть и поджидать его на крыльце, как какой-то сталкер? А что если его мама вернется домой первой?

Снимаю шлем и присаживаюсь на минуточку, чтобы передохнуть. Волосы влажные и сальные после поездки, да и сама я вымоталась. Я пытаюсь расчесать волосы пальцами, но все безрезультатно.

Пока я размышляю, написать ли Крис и узнать, могла бы она приехать за мной, на улице с ревом появляется автомобиль Питера, въезжая на подъездную дорожку. Я роняю телефон, а затем ползу, чтобы поднять его.

Питер выходит из машины и в удивлении приподнимает бровь.

– Посмотрите-ка кто здесь. Моя обожаемая подружка.

Я встаю и машу ему.

– Можно с тобой поговорить минуточку?

Он перекидывает рюкзак через плечо и идет медленным шагом, садится на первую ступеньку, словно принц на трон, я же стою перед ним со шлемом в одной руке и с телефоном в другой.

– Ну, и в чем дело? – протяжно говорит он. – Дай угадаю. Ты здесь, чтобы отказаться, я прав?

Он такой самодовольный, такой уверенный в себе. Я не дам ему насладиться ощущением, что он прав.

– Нет, просто хотела пройтись по нашему с тобой плану, – садясь, отвечаю я. – Четко разложить нашу историю по полочкам до того, как люди начнут задавать вопросы.

Он поднимает брови.

– О-о. Окей. Имеет смысл. Итак, как мы сошлись?

Я обхватываю руками колени и рассказываю:

– Когда я попала в ту аварию на прошлой неделе, ты проезжал мимо и дождался со мной «тройное А», а затем отвез меня домой. Ты все время сильно нервничал, потому что у тебя на самом деле были ко мне чувства еще со средних классов. И я была первой, кого ты поцеловал. Так что это был огромный шанс для тебя…

– Ты была первой, кого я поцеловал? – перебивает он. – А как насчет того, что я был первым, поцеловавшим тебя? Это намного правдоподобнее.

Я игнорирую его и продолжаю дальше:

– Это был твой единственный шанс, так что ты воспользовался им и пригласил меня на свидание в тот же день. С тех пор мы встречаемся, и сейчас мы фактически пара.

– Не думаю, что Джен купится на это, – говорит он, качая головой.

– Питер, – говорю я своим самым терпеливым голосом, – самое правдоподобное вранье – то, в котором есть хоть немножко правды. Я действительно попала в автомобильную аварию; ты остановился и сидел со мной, и мы целовались в средних классах.

– Дело не в этом.

– А в чем?

– Мы с Джен встречались в тот день, после того как я видел тебя.

Я вздыхаю.

– Ладно. Избавь меня от подробностей. Но моя история все же работает. После автомобильной аварии ты никак не мог перестать думать обо мне, так что пригласил меня на свидание, как только Женевьева бросила… я имею в виду, как только вы, ребята, расстались, – я откашливаюсь. – Раз уж мы завели разговор на эту тему, то я бы также хотела установить несколько основных правил.

– И какого рода правила? – спрашивает он, откидываясь назад.

Я сжимаю губы и делаю вдох.

– Ну… я не хочу, чтобы ты снова пытался поцеловать меня.

Питер скривил губы.

– Поверь мне, я тоже не хочу этого делать. Мой лоб до сих пор болит. Думаю, будет синяк. – Он приподнимает со лба волосы. – Видишь его?

– Нет, но я вижу залысину.

– Что?

Ха. Так и знала, это заденет его. Питер такой самовлюбленный.

– Успокойся, я шучу. У тебя есть листок бумаги и ручка?

– Ты собираешься все записать?

Я чопорно отвечаю:

– Это поможет нам ничего не забыть.

Закатив глаза, Питер лезет в рюкзак, достает блокнот и протягивает его мне. Я открываю чистую страницу и пишу наверху «Контракт». А затем «Никаких поцелуев».

– Думаешь, народ действительно купится на это, если мы вообще не будем прикасаться друг к другу на публике? – спрашивает Питер скептически.

Я не считаю, что отношения сводятся только к физиологии. Есть и другие способы показать, что тебе кто-то не безразличен, не только с помощью губ. – Питер улыбается, и по его виду похоже, что он вот-вот отпустит шутку, поэтому я быстро добавляю: – Или любой другой части тела.

Он стонет.

– Ты должна оставить хоть что-то, Лара Джин. Я должен поддерживать репутацию. Никто из моих друзей не поверит, что я вдруг превратился в монаха, чтобы встречаться с тобой. Как насчет руки в заднем кармане твоих джинсов, по меньшей мере? Поверь мне, все сугубо профессионально.

Я молчу о том, что думаю, то есть о том, что он слишком сильно беспокоится насчет общественного мнения. Я просто киваю и записываю: «Питеру позволяется засовывать руку в задний карман джинсов Лары Джин».

– Но больше никаких поцелуев, – говорю я, не поднимая головы, чтобы он не увидел, как я краснею.

– Ты же все это начала, – напоминает он мне. – И к тому же, у меня нет никаких венерических заболеваний, так что можешь выбросить это из своей головы.

– Я не думаю, что у тебя есть венерические заболевания, – оглядываюсь на него. – Дело в том… У меня никогда раньше не было парня. Я никогда не была на настоящем свидании и не держалась за руки, идя по коридору. Для меня все в новинку, поэтому извини за лоб сегодня утром. Я просто… хотела бы, чтобы все эти первые разы происходили по-настоящему и не с тобой.

Похоже, Питер обдумывает сказанное.

– Ага. Окей. Давай тогда просто кое-что прибережем.

– Да?

– Конечно. Мы прибережем кое-что для настоящего, а не показного.

Я тронута. Кто знал, что Питер мог быть таким заботливым и щедрым?

– Например, я ни за что не буду платить. Приберегу это для парня, который действительно будет тебя любить.

Моя улыбка исчезает.

– Я не ожидала, что ты будешь за что-нибудь платить!

Питер продолжает:

– Не буду провожать тебя до класса или покупать цветы.

– Я поняла. – Мне кажется, что Питера волнует больше его бумажник, чем я. Он надеется на халяву. – Итак, когда ты был с Женевьевой, что ей нравилось и хотелось, чтобы ты делал?

Я опасаюсь, что он воспользуется этой возможностью, чтобы пошутить, но вместо этого Питер просто смотрит в никуда и отвечает:

– Она всегда ворчала на меня, заставляя писать ей записки.

– Записки?

– Да, в школе. Не понимаю, почему я не мог просто отправить ей сообщение. Это быстро и эффективно. Почему не воспользоваться доступными для нас технологиями?

Я ее прекрасно понимаю. Женевьеве не нужны были записки. Она хотела письма. Настоящие письма, написанные его почерком на бумаге, которые бы она могла держать, хранить и читать всякий раз, когда накатит настроение. Они были доказательством – твердым и осязаемым, – что кто-то о ней думает.

– Я буду писать тебе по записке в день, – внезапно говорит Питер с энтузиазмом. – Это сведет ее задницу с ума.

Я записываю: «Питер будет писать Ларе Джин по одной записке каждый день».

Питер наклоняется.

– Запиши, что тебе придется ходить со мной на вечеринки. И добавь: «Никаких романтических комедий».

– А кто говорил что-нибудь о романтических комедиях? Не каждая девушка хочет смотреть романтические комедии.

– Могу сказать только, что ты из тех девушек, которые их смотрят.

Меня раздражает, что он такого мнения обо мне, и даже больше раздражает то, что он прав. Я записываю: «НИКАКИХ ТУПЫХ БОЕВИКОВ»».

– Тогда что у нас остается? – требует Питер.

– Фильмы с супергероями, ужасы, исторические фильмы, документальные, иностранные…

Питер стряпает гримасу, выхватывает у меня ручку и бумагу и записывает: «НИКАКИХ ИНОСТРАННЫХ ФИЛЬМОВ»». Он также пишет: «Лара Джин сделает фотографию Питера заставкой на своем телефоне»».

– И наоборот! – говорю я и направляю свой телефон на него. – Улыбочку.

Питер улыбается, и, ух, раздражает, до чего он хорош. Затем он достает свой телефон, но я останавливаю его.

– Только не сейчас. Мои волосы выглядят сальными и грязными.

– Верно подмечено, – соглашается он, и мне хочется ему врезать.

– Можешь также записать, мы никому не скажем правду, ни при каких обстоятельствах? – спрашиваю я его.