У звезд холодные пальцы Борисова Ариадна
Долгунча-Волнующая! Красавица-северянка и думать не думала, какую бурю спутанных чувств взметает одно лишь ее имя в бедном сердце певца-недоростка. Одно лишь имя… А тут! А тут, умиротворенный дальним походом, спокойный и тихий, он случайно подсмотрел запретную пляску предутренних дев, и если первобытный танец сумел пробудить в земле материнскую суть, то в мальчишке проснулся человек-мужчина со всеми присущими мужчине желаниями, которые вполне естественно возникают при виде обнаженного женского тела.
Первой, кого он узрел в брезжащих сумерках на поляне, была она, Долгунча, вздумавшая как раз привстать на колени. Долгунча в темном ореоле взлохмаченных волос, с прекрасным сумасшедшим лицом и высоко торчащими рыльцами лилейной груди.
Дьоллох зажмурился и привалился к дереву. Не потому, что больше не возникало этой стыдной мужской тяги. Просто чего смотреть-то, когда и перед сомкнутыми глазами топорщится ослепительная грудь… Он не заметил, как синева вытеснила полумрак, как побледнела демоническая красавица Чолбона и чреватая солнцем заря заулыбалась в глади озерных вод. Стайки чинно ступающих девушек с заплетенными косами, ясными свежеумытыми лицами, негромко переговариваясь, потянулись по тропам в аймаки. Никто бы не заподозрил в них тех неукротимых удаганок, что всего полварки мяса назад исступленно сотрясались в неистовом танце вызова земной силы на пышных ложах из собственных волос и перистой травы. Кончилась ночь вызова любви, смеющаяся, как белизна нежной плоти.
Большая девушка шла позади, опустив голову и задумчиво перебирая косу.
– Долгунча, – окликнул Дьоллох надтреснутым от волнения шепотом.
– Кто здесь? – певуче спросила она и оглянулась. – А-а, это ты, – засмеялась серебристо, – это ты, мальчик.
– Подожди, не уходи, – взмолился Дьоллох, выходя из укрытия, и девушка остановилась. – Мне нужно поговорить с тобой. Я согласен брать у тебя уроки игры на хомусе… Если ты согласишься…
Он сбился и замолчал.
– Старейшина Силис просил за тебя, – усмехнулась она лукаво. – После сказал, что ты не желаешь учиться. Ты отказался тогда, а теперь вдруг стал нуждаться в моих уроках?
– Да, – выдохнул Дьоллох. – Да… Мне необходимы твои уроки.
Она подумала, потупив глаза. На щеках играли смешливые ямочки.
– Нет, я не стану учить. Ты сам хорошо поешь и играешь.
– Значит, не хочешь?
Долгунча снова помедлила. Теперь и глаза заиграли, заискрились весело:
– Прости, не могу. Ты слишком молод.
– Я взрослый. Правда. Совсем уже. То есть почти, – отрывисто пробормотал Дьоллох. Он хотел еще что-то добавить, но голос сломался, как высохшая камышинка на сгибе.
Девушка приглушила смешок:
– Ты мне нравишься, мальчик. Но мне много весен. Я гожусь тебе в матери.
– В матери!.. – вскрикнул Дьоллох, отшатнувшись. От смущения и отчаяния его прорвало: – О нет, нет, Долгунча! Ты – самая юная из всех, кого я когда-либо видел. Самая красивая, лучшая… Но если б ты действительно была старой… Пусть тебе даже двадцать… и еще десять весен, хотя этого не может быть, я все равно… Я думал бы точно так же!
Она откровенно расхохоталась и утерла глаза кончиком косы:
– Ты угадал! Вчера мне исполнилось столько. – Смеющиеся глаза ее погрустнели: – Да, столько. И еще одна весна… Мальчик, ты опоздал родиться. А дать больше в хомусной игре, чем ты сам умеешь, я не смогу. Ты добьешься всего без чьих-то уроков. У тебя сильный джогур.
– Разве какие-то дурацкие весны причиной тому, что ты отворачиваешься от меня? – Из горла Дьоллоха вырвался обрывок яростного рыдания. – Я мал ростом… некрасив… и я… горбат!
Долгунча присела под деревом на траву, натянула подол на подобранные колени. Бездумно взяла в руки сапог-торбазок Айаны и подвесила на ветку рядом с вышитым игрушечным туеском.
– Ты очень красив, Дьоллох, – сказала серьезно. – Я не ошиблась, правильно назвала твое имя? Дьоллох – Счастливый… Ты не представляешь, как красив. Красивее каждого мужчины из тех, какие у меня были, и всех их, вместе взятых. Поверь, я не лгу. Твоя красота истинна, глубинна и потрясающа. В этом причина того, почему я не возьму тебя в ученики. Потому что когда-нибудь ты меня превзойдешь.
В горле Дьоллоха першило.
– Я умру без тебя, – прошептал он.
– Не умрешь! – снова засмеялась она. – Ты просто играешь в любовь перед тем, как полюбить по-настоящему.
Они помолчали. Дьоллох не стал садиться рядом. Приткнулся плечом к дереву, сложив узлом руки. Его трясло.
– У каждого джогура есть своя матица, – тихо проговорила Долгунча. – Мастера идут к ней по-разному. Кто – стремительно, кто – рывками, а кто – медленным шагом, трудно и упорно. Но достигнет человек назначенной ему границы и сколько б потом ни бился – выше не прыгнет. Я добралась до своей матицы, Дьоллох. А у тебя она еще очень высока. Достигнуть верха… больно. Человек бьется, колотится об него и может сокрушить душу, как если бы, стучась о балку в юрте, разбил голову. И я чуть не расшиблась о свою матицу. А после смирилась и возблагодарила Кудая за его чудесный подарок. Хотя поняла, что дальше мне дорога закрыта, что я под потолком – под своим потолком. Мой джогур не мал, однако не настолько велик, насколько мечталось, когда я не знала о его пределе и была счастлива.
– А теперь? Несчастлива?
Долгунча прикусила травинку:
– Несколько известных мне мастеров, чья матица выше моей, тоже не особенно счастливы. Но ты – будешь.
– Скажи, что такое джогур?
– Мне кажется, джогур – особое чувство. Очень редкое и самое большое из всех, что даны человеку на Орто. Чувство, вспыхивающее зарницей в миг, когда дыхание перехватывают восторг и высокая любовь. Это сродни… как бы тебе объяснить? Ну, потом поймешь… Так вот, это подобно вершине слияния с любимым человеком, только в двадцатки раз мощнее. И не телом ощущается потрясение. Я думаю, это похоже на полет, но еще глубже, еще ярче. Как слияние с самим небом. Пою я или играю на хомусе, в какой-то миг на меня вдруг рушится весь скопом восторг ночей с мужчинами, которых я любила… Можешь себе такое представить?!
Дьоллох не мог. Руки невольно стиснулись в кулаки. Ему хотелось убить этих мужчин. Всех скопом. А заодно и Долгунчу.
Она вздохнула:
– Хочешь, сыграю тебе?
Открыла ворот и, вынув кошель из мягкой кожи, достала свой двуязычковый хомус, согретый теплом ослепительной (Дьоллох снова содрогнулся) груди. Песнь началась приглушенно и расширялась медленно, раздвигая розовые слои новорожденного утра. Поплыла чистая, обнаженная, как золотисто-смуглая девушка в парном озере. Воспарила высоко-высоко, заполнив собою тени под каждым деревом и кустом, каждую осиянную восходящим солнцем иголочку Матери Листвени.
Слабо раскрылись темечки в недозревших бутонах цветов. Остатние пелены вчерашнего зноя, изнемогающие в неподвижном воздухе лесные ароматы, истонченная пыльца ласкались и нежились в хрустальных струях звуков. Дьоллоху казалось, что его заворожили – пальцем двинуть не мог. Вечность был слушать готов печально-радостную песнь.
«Возвращаю твои нечаянно вынутые сердце и печень, – пел-говорил ему волшебный хомус. – Укрощаю невольно нанесенную боль. Забудь девушку с севера, ее душа ранена и скорбит… Когда-нибудь к тебе придет настоящая большая любовь. Ты будешь счастлив. Ведь всё, что ты любишь – любит тебя, и все, кого ты любишь – любят тебя».
«Любит и та, которую ты не любишь», – подумала сквозь сон Айана, спящая на верхушке священного дерева, и повернулась на другой бок. Ветви лиственницы мягко качнулись под ее маленьким телом со спрятанными в лопатках крыльями.
* * *
Старейшина пришел домой поздно. Чтобы не лишить покоя довольного удачной рыбалкой мужа, Эдэринка исхитрилась не выказать перед ним страха и тревоги.
Мальчишки уже уснули. Силис думал, что дочка тоже спит. Не понравилось ему желание жены на ночь глядя отправиться к Хозяйкам, однако не возразил. Видать, что-то позарез нужно Эдэринке, коль не может подождать до завтра и молчит о своей нужде. Силис не стал допытываться. Сама скажет, когда созреет открыто поведать, о чем волнуется сердце. Жена разрешила проводить до середины пути, а дальше заартачилась:
– Сама пойду, здесь близко. К рассвету вернусь, ты спи, не волнуйся. Все хорошо, потом расскажу.
До утра искали Айану виноватые Хозяйки и взъерошенная, на себя непохожая от горя Эдэринка. Снова прошли весь вчерашний путь. Отчаянно страшась, заглянули в павшую юрту близ проклятого Сытыгана, где девочка видела какую-то вещь, заинтересовавшую ее. Во все углы-норы заглянули с горящей лучиной. Ничего там не было, обычные развалины. И Айаны нигде не было.
Возвращаясь, Эдэринка убедила себя, что дочка проснулась где-нибудь в лесу и вернулась домой. Головой потрясла недоверчиво, заслышав хомусную песнь, что лилась с поляны у великой лиственницы. Догадалась: Дьоллох приехал. «Так вот с кем гуляет непутевая дочь, возомнившая себя взрослой!» – подумалось после мгновенного облегчения. Яростный материнский гнев торкнулся в сердце взамен страха потери.
Старухи с недоумением глянули в спину потрясающей кулаками спутницы, а та уже неслась к аймаку. Поспешили за ней. Пока бежали, прозрачные хомусные звуки взмыли в небо, растворились в веселом утреннем звоне. Возле священного дерева никого уже не было.
Обессиленная Эдэринка подрубилась в коленях у подножия и готова была в голос зареветь от злой обиды на дочь, как вдруг Третья Хозяйка тихо вскрикнула. Среди жертвенных украшений на ветке обнаружился смятый Айанин торбазок. Задранный носок второго высовывался из травы, словно любопытная мордочка неведомого зверька.
– Что он с ней сотвори-ил! – взвыла Эдэринка и покачнулась от удара новой, ярко вспыхнувшей беды. Живо подскочила, опять сорвалась с ног бежать не знамо куда, искать беспутную маленькую дочку, преступного мальчишку Дьоллоха, который посмел… О-о, какие стыдные, дикие видения замелькали у матери перед глазами!
Но тут Вторая мягко тронула плечо, приставила палец к губам. Встрепанная Эдэринка, проследив за взглядом старухи, оцепенела от нового ужаса. На безумной высоте в темной зелени белели босые ножки Айаны и лицо, пригнутое набок к ветвям.
– Спит, – проговорила Третья спокойно. – Крепкие ветки надежно держат.
– Как теперь снять ее оттуда? – не скоро выдохнула женщина упавшим до шепота голосом.
Потрясений нынче хватило вдосталь, но своевольная дочь была здесь. Пусть высоко, едва ль не в облаках, да хоть на виду, и понемногу усмирялось дыхание, легчало изболевшейся душе.
– Не надо будить. Проснется – сама сойдет. Матерь Листвень не даст упасть.
Эдэринка в смятении сосредоточилась на мысли, чей хомус мог призвать ее к девочке. Не приблазнилась ли песнь ушам? Отмахнулась от досужих предположений – если и так, что с того! Пожаловалась о непреходящем беспокойстве, разбивая речью привязчивые дурные видения и мысленный говор старух:
– Лунные приступы у Айаны участились. Почти каждую ночь бродит во сне. Встает, открывает дверь и на улицу, а я за ней. Забирается на березу во дворе и начинает разговаривать с кем-то невидимым. И страха никакого не чувствует. Иногда гуляет поверх кустов. Утром ничего не помнит…
– Кудай ломает в ней простого человека, делает гибкого, легкого, – пояснила Третья Хозяйка.
– Силис знает? – спросила Вторая.
– Скрываю от него, – вздохнула Эдэринка горестно. – В первый раз в жизни что-то от него скрываю… Не моя тайна. Вдруг трехликому не понравится.
Села напротив лиственницы ждать, не отрывая от дочери напряженного взора. Опомнившись, поблагодарила Хозяек: не смела держать их дольше. А глаза просили остаться – страшно было одной.
Старухи молча посоветовались о чем-то, и Третья отправила девочке мысленную стрелу. Эдэринка закрыла ладонями рот, подавляя стон: Айана пошевелилась… подняла голову… проснулась! А вместе с нею проснулись двадцатки сегодняшних вопросов и неотложных дел, сулящих удивительные открытия. Жаль только, что волшебный сон при солнечном свете показался не больше, чем сказкой.
Солнце, утро – девочка ахнула: новый день наступил! Свесив голову к земле, увидела мать и почтенных старух. Обрадовалась и одновременно сжалась в стыде.
– Какие новости? – долетел к ним ее вежливый голосок, хрипловатый от сна и смущения.
– Осторожно слезай, – велела матушка невозмутимо.
Бодрая, отлично выспавшаяся Айана цепко заскользила вниз по стволу, уже нисколько не опасаясь свалиться. Эдэринка подхватила дочь, крепко прижала к себе в полубеспамятстве, плача, целуя и обнюхивая, как звериная самка найденного детеныша.
С поздно рухнувшей жалостью девочка обвила шею матери липкими от смолы руками. Зашептала в ухо ласковые сумбурные слова, оглаживая пальцами темные круги под матушкиными глазами, осунувшееся за ночь, постаревшее лицо. И впервые со всей простой правдой донеслись до безмятежной Айаны незатейные открытия-истины, что не для нее одной существует Орто и светит солнце. Что близких людей мало – по пальцам пересчитать, и они уязвимы, как родная долина – беззащитная горсть землицы в мирах. И что матушка, одна-единственная на всю Вселенную, совсем не молода, какой всегда казалась. И даже, наверное, смертна… А она, беспечная, жестокая дочь, не бережет родную, не слушается. Только и делает, что ранит ее, будто нарочно.
Айана обулась, пряча покаянные глаза. Хозяйки обратили к ней суровые лица. Девочка послушно встала перед ними с потупленной головой, ковыряя землю носком торбазка. Эдэринка переводила взволнованный взгляд с дочки на старух, не вмешиваясь в безмолвный разговор. Вот, значит, как – Айана начала понимать мысленный язык горшечниц! Вскоре лицо непоседы жарко заполыхало, так что ринувшиеся было слезы высохли на щеках светлыми промытыми полосками. Почтенные старухи удовлетворенно кивнули, прощаясь с Эдэринкой. Повернулись как по команде и зашагали в ногу к своему колку.
Эдэринка шла за дочерью, шатаясь от усталости. Не ругала девочку. Не стала говорить, как искала ее всю долгую ночь, целую вечность… Должно быть, уже сказано Айане все, что нужно.
Они были почти уже дома, когда воздух потемнел и надулся тугой прохладой. С запада наползала, быстро увеличиваясь и нагоняя ветер, огромная туча.
* * *
Отвесные пласты дождя грузно пали на землю. Девушки босиком побежали из коровников к юртам с доильными ведрами, оскальзываясь и хохоча. «Ждали-звали меня, а как пришел – норовят спрятаться», – обидчиво думал ливень, вскипая бурунчиками пены в звонких ручьях. Но долго обижаться ему было некогда.
Земля тужилась, бродя и истекая родильными водами. Каждая ямка, расщелина, промоина, каждая щербина наполнились до краев. Влажная земная плоть, познавшая любовь неба и материнскую суть, торопилась явить миру юную жизнь. Повсюду взрастали нежные младенцы новых побегов. Все кругом двигалось, дрожало, поднималось на цыпочки, тянуло ладони кверху и дышало обновленным воздухом. В чашах цветов, пища от удовольствия, плескались Эреке-джереке. Длинные капли падали с листьев сыто и тяжко, как молоко с туесов. Жилки древесных волокон расправлялись, набухая смолистой кровью – ключами рода.
Ночи и дни сменялись то ливнем, то солнцем, отраженным в росах бесчисленными крохотными солнцами. Великий лес пел множеством птичьих горлышек. Таежный дух Бай-Байанай, счастливый радостями зеленых, шерстистых, пернатых питомцев, торжественно объезжал на великанском олене воспрянувшие владения.
Животворные потоки мягко влились в поток времен. Чьи-то зубы, когти, клювы с новой силой принялись сокрушать, рвать, жевать и проглатывать. Иногда хозяева этих зубов и клювов становились жертвой более сильных, из охотников превращались в добычу. Одни стремительно росли, старели, и, увядая, пополняли собою почву. Взамен из их созидающего праха и многоплодного тлена рождались вторые, третьи… Бесконечные числом, продолжали божественное воссоздание живых существ, перетекающее из одного в другое в едином труде сотворения земной плоти. Будто после размолвки и бурного примирения родителей, жизнь в долине ликующе зашумела, стронулась и двинулась вперед – вверх, вниз и вширь, по законам разумного бытия.
Когда пеший небесный ярус наконец иссяк водою, из-за просторной груди Большой Реки взошла радуга. Она уходила в небо высоко и круто, предвещая спокойные солнечные дни. Обретшие свежесть и цвет травы расправили листья. Цветы смыкались на ночь, храня в чашечках и купинках соцветий драгоценную влагу, а по утрам унизывались росами от корней до бутонов. Даже бородатые лишайники распышнелись на выступах скал, и никуда не годная пальчатая трава буйно взялась на солонцовых землях.
Табунщики следили за тем, чтобы лошади не переедали черного хвоща, достигшего в низких сырых местах среднего роста человека-мужчины. Не знающих меры кобылиц и жеребят могла разбить кратковременная, но злая болезнь-шатун.
А коровам хоть бы что – забредали в хвощи с головой и с утра до вечера хрустели сочными стеблями. Потом шли домой, ступая важно, сытые, тучные, с круглыми боками и распертым молоком выменем. В разные стороны топырились толстые розовые пальцы сосцов, на ходу кропя землю яркими белыми каплями.
Ветер катился по аласам, пригибая травы волна за волной, как валы на реке. Подошло сенокосное время – самое важное для народа саха. От этого времени зависит жизнь домашних животных, а значит, людей. Эленцы спешили заказать Тимиру новые сенокосные батасы-горбуши, а Силису удобные черни к ним с выглаженными выемками для пальцев и запяткой по правому боку. Правили косу оселком, затем подтачивали лезвие кремнем и совершали обряд первой прокосной дорожки, обрызгивая ее суоратом. Наперво прошлись в потных поемных местах, пока не огрубели тамошние резучие травы.
На восходе косари выпивали кумыса едва ли не по ведру и целый день ничего не ели. Лишь в ужин наедались мясом до отвала, чтобы в надсаженные мышцы вникла за ночь убывшая днем сила. Не то сдуешься к утру пустым бурдюком и вовсе не встанешь.
Нет в землях народа саха мест, какие не славились бы добрыми косарями, и в Элен их имелось в достатке. Так почему бы не посоревноваться! Любо смотреть, как сверкают на солнце слаженно взмахивающие дуги кос и, опускаясь резцами, валят траву полукругом. А то, по другому навыку, умельцы шли широко, рубя наотмашь в обе стороны. Многие старики не менее ловко и споро косили по старинке длинными костяными ножами. Больше предпочитали кость, не доверяя железу. Из плохо очищенного батаса мог выпрыгнуть вредоносный рудый дух-косец.
Случалось, говорят, такое во время состязания. Спешил, скажем, косарь впереди, предвкушая победу, и вдруг посреди поля за спиной раздавалось шумное дыхание духа. Начинало звенеть рядом незримое острие, кладущее травы не справа налево, а наоборот… Что оставалось косарю? Не показывая досады, поднимал вверх свой батас и, три раза громко стукнув точилом о лезвие, весело кричал:
– Я победил!
Догадливые соперники с улыбками вторили:
– Ты победил! Уруй, уруй, уруй!
В тот день больше не косили, а виновный батас снова тщательно очищали-окуривали. Помаявшись в скуке, рудый дух, что без приглашения вызвался посостязаться с людьми, покидал поле.
Дед Кытанах клялся, что по молодости собственными глазами видел бесовского косца. А как не верить старцу, чья память все еще свежа, как день после ливня? Того духа, рассказывал он, еле-еле выдворить удалось. Рвался помочь, мало не половину луга скосил. Аж воочию на глаза людям показался… И за всю остальную жизнь не лицезрел Кытанах такой горестно-глупой рожи, какая была у прыткого беса, когда его обошли!
Но допусти злыдня к косьбе подобру, нипочем не прознаешь, то ли он будет доволен и славно поможет, то ли, невесть на что осерчав, неприметно выржавит сено. А после выжгутся стога до гнилой черноты, несмотря на поставленные стоймя прутья-горла и ходы для сквозняков. Порченое сено превратится в негодную травяную ветошь. От нее коровы недужат, стельным совсем худо приходится. Бывает, скидывают мертвых телят, либо, еще хуже, донашивают каких-нибудь двухголовых и пятиногих уродцев…
Ох, нет, опасно связываться со злыми духами, лучше сразу обмануть их так же, как они хитрят с людьми!
У звезд холодные пальцы. Сказание пятое
Домм первого вечера. Цель – это враг
– Лови!
Модун резко повернулась и швырнула сыну кусок выхваченного из горшка дымящегося мяса. Они часто забавлялись подобными играми. Мальчишка еще на подходе матушки к камельку знал, что она это сделает, и, выдернув меч из ножен, поймал мясо на острие.
Меч может бить во все восемь сторон света, сверху вниз, снизу вверх, наискосок и наотмашь. Может вертеться кругами над головой хозяина или вместе с ним. Но у него с хозяином всего два основных задания: вымахнуть из ножен и найти сердце врага, потратив на это ровно столько времени, сколько хватает для того, чтобы высунуть язык. Такую скорость меч и воин имеют, если они слиты в одно. Каждое движение – как молния, и блеск меча как молния.
К обоим молниеносным движениям – извлечению и выпаду – Болот с мечом были готовы в любое время дня. Матушка имела обыкновение кричать свое «лови!» когда угодно. Например, во время обеда. Сын, извернувшись, чуть подпрыгивал над столом. Умудрялся не задеть края столешницы, не опрокинуть скамью. Ноги еще не касались пола, а уже на острие болталось то, что матушка бросила в этот раз.
Порой ее непредсказуемый крик настигал Болота из стремительно открывшейся двери, из-за камелька, со спины… Но никогда – врасплох. Трудно было бы противнику, которого Болот в жизни не видел, но о котором так часто и много говорила матушка, напасть на мальчишку неожиданно для него. Все, что он научился делать для боя, посвящалось цели – победить врага. Победа и была главной целью Болота, его оружия и его будущего военного мастерства. К своей цели Болот относился со всей серьезностью. С высочайшей ненавистью, какая только может гнездиться в человеческом сердце. Он, можно сказать, этой цели принадлежал. Как матушка. И, как матушка, не сомневался: враг, убивший отца и дядю, когда-нибудь вернется.
С малых весен внушала сыну Модун, что в день священной битвы бог войны и мести Илбис сбросит ему в ладони три капли багрового сока. Тогда Болот поведет свой отважный отряд туда, где тонкий свист стрел сливается с тяжким стуком клинков, несущих на остриях Ёлю. Друзья будут биться с противниками плечом к плечу до тех пор, пока в сером и розовом от крови дыме не покажется человек с глазами белыми, как лед, в одежде черной, как ночь. Болот сразится с ним один на один.
Дума о черном человеке давно стала общей и главной у Болота с матушкой. Кровь начинала кипеть при одном упоминании о нем. Отправляясь спать, маленький мститель привык вешать лук на колышек над постелью. Укладывал меч в ножнах под подушку, а нож-батас – под нижнюю волосяную подстилку у правого бока, чтобы снились победные сны.
Мальчишка не расставался с батасом. А в юрте и во дворе, когда не было чужих, – с мечом. Матушка подарила Болоту добрый меч. Его сработал наследный кузнец в далеком аймаке, где она родилась. Заказала и подарила, несмотря на то что непосвященному запрещено иметь что-либо военное, что может принести кому-то вред. Дед Бэргэн, багалык тамошней дружины, привез меч, приехав однажды погостить.
У деда была куча дочерей и ни одного сына. Из многочисленных внуков только Болот собирался стать ботуром. Когда дед приготовится уходить по Кругу, его меч достанется Болоту. Перед смертью он откроет внуку тайное имя меча. Если, конечно, не посчастливится погибнуть в бою… Так сказал дед Бэргэн.
Болот не стал говорить, что не хочет чужого оружия. Даже дедовского. Собственный меч он полюбил сразу и навсегда, как друга и брата. Обоюдоострый клинок матушкиного меча закруглялся неколющим краем, а этот был однолезвийный, обрывался в конце отточенным острием.
Ратники народа саха считают округлую верхушку рукояти меча головой, наделенной разумом. Она сдерживает опрометчивые мысли владельца. Светлое лезвие обозначает честный Круг воителя, а острие – беспощадность к недругам. Болот дал мечу тайное имя – Человек. Теперь меч и его хозяин были как бы перекрещены наречениями, ведь имя Болот значит Меч.
Пройдет много времени и, если не посчастливится погибнуть в бою, а все задуманное удастся, Болот найдет себе другую цель – мирную. У него родится сын. Будет кому передать Человека перед смертью, чтобы и у сына появилась цель – истребить врагов родной Элен.
Наследник воинов, мальчик понимал безгласный язык и гордую душу меча, чутко спящую в ножнах. Она оживала от одного прикосновения к рукояти. Оставаясь внешне твердым и острым, Человек соглашался быть упругим и гибким, легким или увесистым. Мог поднять хозяина в прыжке за руку ввысь или, наоборот, притянуть к земле.
Грозный меч в руках умелого ботура – страшное оружие. Гораздо страшнее, чем батасы в руках двадцатки необученных. Матушка научила в размахе трех локтей от тела отбивать клинком летящие ножи. Болот отшибал их от себя легко, будто кожаные мячи палкой в игре. Эх, как славно можно было поиграть с друзьями! Но мальчик не подводил мать и деда – они велели никому не говорить о мече. Болот не показывал Человека друзьям. Ни слова о нем не сказал, хотя так хотелось, что язык страдал и жегся. Вне дома, будто пятивёсный малыш, носил остро отточенный деревянный меч. Пусть смеются! Уйдя подальше, Болот, как все молниеносные ботуры Элен, молился Илбису, до середины воткнув деревянное орудие в ржавь болотных лывиц. Так он угрожал черной крови врагов и демонам Нижнего мира. Только после этого начиналось сражение.
Болот бился с кустами и кочками не на жизнь, а на смерть! Только-только один из неприятельской своры начинал тянуть руку к своим ножнам, как Болот рассекал его от плеча до оружейного ремня на поясе, затем и второго, едва успевшего выдвинуть рукоять из ножен. Затем поражал третьего, чей медлительный меч лишь покинул ножны. Четвертый замахивался, когда его уже сердце нанизывалось на клинок Болотова орудия. Вражье сердце еще трепетало, и за миг одного трепыханья меч отражал удар ринувшегося пятого. Выпускал на волю кишки оторопевшего шестого. Следом в продолженном движении доставал острием восьмого, который пятился в ужасе, и девятому меч не давал улизнуть.
Девять – счастливое число. Если справиться с девятерыми, дальше можно не считать.
Жаль, что столь красивая победа происходила не совсем наяву, а кочки с кустами принимали смерть с легкостью и не сопротивлялись. Лишь выброс меча из ножен всегда был послушен левой руке. Перемещение его в правую, отработанное до крохотной доли мгновения, мальчишка давно уже сам не замечал.
А еще жалел Болот о невозможности разрубить мертвых противников, положенных друг на друга. Так ботуры проверяют на войне силу клинка и десницы. Но как после подлинной битвы, мальчик проводил обряд освобождения душ. У растений не три души, а всего одна – земная. Но ведь Болот умертвил их, жестокую обиду нанес. Он верил, что этот обряд оградит его от вероятной мести. А то вроде бы ненароком споткнешься в лесу о коряжку и ногу сломаешь, мало ли… Приходилось грузить на себя вязанку «врагов» величиною с холм и тащить какой-нибудь хозяйке на корм коровам. Не пропадать же добру.
Иногда Модун разводила во дворе костер и прыгала через него. Прыгал и сын, взмахивая косицей, соперничающей рыжиной с языками огня. Пламя взмывало вверх, плевалось трескучими углями от кинутых сверху еловых веток. Прыжки становились выше и смелее. Матушка подбирала выпавший уголек и бросала в Болота, целясь в лицо. Беда, если не увернешься! В шесть-семь весен вся одежда мальчика была испещрена жжеными пятнышками. Доставалось коже лица и шеи, и рыжие волосы, бывало, вспыхивали.
Но время излечивает мелкие ожоги бесследно, а из маленьких уроков учит извлекать большие. Четыре весны ушли на сноровку легко отстраняться. Теперь никто бы не заметил скользящего движения, траченного Болотом на уклон от запущенного матушкой огненного снаряда. Уголек пролетал на расстоянии ногтя от головы.
Веселые, разгоряченные, они вскакивали на неоседланных лошадей и мчались вокруг широкого двора. Метали арканы в чурбаки, расставленные на земле и столбцах изгороди. Гибкий ремень становился продолжением руки. Словно не ремень, а чуткие пальцы накидывались на чьи-то шеи – неважно, лошадиные или вражьи.
Три барабанных стука военного табыка, бьющего на вершине горы в начале боя, равны броску аркана. Еще три стука – и заарканенный противник, извиваясь и хрипя, катится по земле. Главное в сражении – время. У ратного времени своя поступь – стук-шаг табыка, а также длинные и короткие мгновенья между шагами. Эти мгновенья ненавидят суету и любят точность. В ней они не знают расхода, а знают только скорость, навостренную воителем в долгих уроках. Уж на них время можно издерживать сколько хочешь. Сколько нужно для того, чтобы научиться не терять драгоценных мгновений, и чтобы они тоже научились упруго сжиматься-распускаться в тебе, как ветка молодого тальника, скрученная и выпущенная из руки.
Обедать шли, когда взмыленные стригуны начинали спотыкаться. Модун и Болот, как все в дружине, находились на содержании людей долины. Любили поесть вкусно и плотно. Но случись боевая тревога, их не назвали бы дармоедами. Ведь кто знает – вдруг война начнется завтра? Никто не знает. А покуда войны нет, надо быть начеку, готовиться и постигать боевое мастерство. Пытаться достичь дна его так же упорно, как, рассказывают, ныряльщики моря Ламы в поисках красного камня. Правда, военное искусство столь глубоко, что до дна его не достать и за двадцатку человеческих жизней. Впрочем, как и до дна Ламы.
Модун почти сравнялась с ботурами в ратных умениях, а в чем-то преуспела даже лучше многих мужчин. Но быть женщиной, что бы ни болтали кумушки Элен, не перестала, хотя мужа, достойного пригасить огонь памяти о Кугасе, не было с нею.
Только рядом с багалыком ощущала себя робкой и хрупкой. Он редко останавливал на ее лице свой вечно хмурый взгляд, нечасто урывал время для разговора. Если это случалось, Модун вдруг на миг хотелось забыть суровую жизнь. Хотелось готовить Хорсуну вечернюю еду и ждать его, вышивая рубахи с женским привязывающим заговором…
Мотнув головой, воительница стряхивала вкрадчивое бабье наваждение. Была б у нее жажда добиться любви Хорсуна, она бы добилась. Но женщину волновало другое желание – собрать вокруг себя верных ботуров, насмерть стоящих в борьбе против черных сил.
Модун не знала, позволит ли ей багалык учить мальчишек. Все не решалась подступить к нему с этим предложением. Однако при любом исходе переговоров она собиралась начать учения весной после ледохода. Надо было еще уговорить родителей отпускать ребят. Летом мальчишкам сложно отпроситься, ведь на их плечах чуть ли не вся работа по двору и помощь отцам в сенокосе. Зимою легче, но в неширокой юрте не развернешься, а на улице в дикую стужу неокрепшим застудиться раз плюнуть. Лишь в конце Голодного месяца, когда зашатается рог Быка Мороза, можно побегать на лыжах, пострелять и порубиться в сугробах деревянными мечами.
Модун хотела подготовить к великому бою воинов, понимающих, с кем им предстоит сразиться. Будущих соратников она подбирала исподволь, наблюдая за ребячьей игрой в орла и уток, которая требовала силы и ловкости.
Бесплодны были намерения посвятить дружину в неизбежность войны с демонами. Ни ботуры, ни сам багалык не поверят, могут и на смех поднять. А Модун предвидела, что сражение неминуемо. Знала: во главе черного воинства будет стоять странник – демон с ледяными глазами.
В полном воинском снаряжении, статная и красивая, как богиня битвы Элбиса, вышла однажды Модун к мальчишкам, собравшимся во дворе. На дудке железного восьмидольного шлема реяли пышные хвостовые перья стерха, из-под рукавов короткого платья от локтей до запястий спускались браслеты белого серебра. Серебряный пояс с ножнами и колчаном перехватывал мягкий кожаный панцирь, простеганный роговыми пластинками из точеных конских копыт. Бычий аркан висел на правом плече, а за левым возвышался рог боевого лука. В правой руке Модун был меч, левой она придерживала овальный щит, крытый дубленой кожей. Посредине в него был вклепан железный диск. Такие же, но вдвое меньше, диски окружали щит по бокам, окантованным витой медной проволокой.
Мальчишки ахнули, восхищенные. Даже знак молнии Дэсегея словно впервые увидели на правой щеке воительницы. Но вовсе не покрасоваться перед ребятами наладилась Модун. Пока они рассматривали оружие, она приметливым взором остановилась на тех, кто мог стать исполнителем ее задумки, из кого она могла создать отряд единомышленников, одержимых одной целью. Дерзкая женщина верила: сила ее юных ботуров когда-нибудь превзойдет мощь дружинных отрядов. Смелость затмит храбрость воинов багалыка…
Весь вечер просидела Модун с мальчишками у костра, рассказывая военные истории. Теперь ребята приходили вроде бы к Болоту, а на самом деле надеялись послушать старинные были.
Называя славные имена героев прошлого, воительница однажды сказала:
– Может, и ваши имена когда-нибудь вспомнят те, кто придет за вами после многих кругов жизни, чтобы поднять боевой дух народа саха. Это ль не радость?
– В Элен мирно, – заметил кто-то. – Зачем нам боевой дух?
– Мирно? – усмехнулась Модун. – Откуда знаешь? Отличишь ли шорох мыши в углу от потаенных шагов у ворот? Всегда ли сумеешь распознать ложь в лице, как будто правдивом снаружи? Боевой дух учит четко отличать одно от другого, поэтому пестовать его нужно всегда.
Она не стала рассказывать, как в год Осени Бури сама обманулась спокойствием в Элен и как жестоко за это поплатилась.
Модун понемногу объясняла ребятам основы воинской науки. Мальчишки узнали, что ратное искусство включает не только совершенное владение верховой ездой и оружием, как они думали, но и многое другое. Любая малость имела значение в этом мастерстве, и все было слито звеньями одной цепи. Модун говорила и о секретных знаниях, что удваивают силу и внимание человека. Открыв рты, огольцы впервые слушали о военном волшебстве, особых знаках, словах и молитвах. С жаром обсуждали древние приемы управления внутренним огнем, некогда влитым в воинов-предков мастером Кудаем, как плавленое железо в формы.
– Все это, – говорила Модун, – должен знать и уметь посвященный ботур. Вплоть до последней песни – подарка богине битвы Элбисе.
Для зимних вечеров воительница приготовила рассказы о правилах сражения и детальное рассмотрение оружия дальнего и близкого боя. Мальчишки горели желанием вызнать больше. Она чувствовала, что закинутое ею семя боевого духа пустило цепкие корни. Мысленным взором видела ребят возмужалыми, рослыми и красивыми в строю, складном, как щитки в броне… А покуда единственным учеником воительницы был сын.
Раз в три дня, если Модун не дежурила в дозоре, а Болот не добывал дичь по просьбе дружинного мясовара, они пешком уходили на поляну за Полем Скорби. Стражники пропускали без лишних слов, открывая тяжеленные ворота крепости утром и закрывая ночью, когда мать с сыном возвращались в заставу.
Оба они – Модун, едва вошедшая в зрелые весны, и Болот, подступивший к тринадцатой весне, были стройны и высоки. Смотрелись возле могучих кедров-братьев, единственных в долине, как две подрастающие сосны. Сдвоенная кедровая вершина маячила издалека. Деревья пели несмолкаемую колыбельную песнь могильному холму, в котором спали тела Кугаса и Дуолана. Их неупокоенные местью души прозрачной дымкой витали над головами стрелков.
Модун долго не хотела менять преданного лука. Он напоминал ей об уроке стойкого муравья. Она рассказала о храбром насекомом Болоту. Позже увидела, что все ближние муравейники обнесены жердевым частоколом. Чуткий мальчик позаботился оградить полную неустанного труда муравьиную жизнь от вторжения коров и телят.
А две весны назад, в девятый день Месяца, ломающего льды, Модун срубила на одном из кедров-братьев изогнутый сук в полторы руки для нового оружия. Второй такой же для лука сына нашелся на другом кедре. Кривули сохли на верхней полке у матицы, пока сок в них полностью не испарился. Минувшей зимой Модун заказала луки умельцу из аймака Горячий Ручей. Прочные, как ремни, кибити мастер выточил в Месяце рождения. В середине каждого рога уложил березовые клинья, снаружи оклеил полосками бересты желтым исподом кверху с узорами-оберегами. Надставные концы из черемухового дерева с зарубками для съемной тетивы обмотал коровьими сухожилиями без единой зазорины.
Тетивы воительница изготовила сама. Девять дней шнур, вырезанный из промятой конской шкуры, вымачивался в кровяной кашице. Затем Модун продела сырой ремень в отверстия палки, оттянутой книзу тяжеленным чурбаном. Скрученный шнур превратился в нить не толще жилки. Упругие тетивы Модун привязала к выемкам узлами-туомтуу. Добротный лук не узнает пустых выстрелов, рука с ним не дрогнет, и глаз не моргнет.
Стрелы мать и сын мастерили загодя, без спешки. Болот выстругивал древки можжевеловые, круглые, длиною в половину локтя. Насаживал костяные наконечники, схожие с язычками пламени. Для небольшой оттяжки лука длины таких стрел хватало. Подобными же Болот стрелял из своего первого охотничьего лука. А Модун вбивала в свои березовые, в локоть, древки широкие железные жала и стягивала расщепы клееными жильными нитками.
Комли оснащались тугими орлиными перьями. Они были более устойчивыми в полете, чем перья коршуна или гуся, а тем более дятла, и не подводили прицела. В открытом ровдужном колчане стрелы стояли комлями вверх. Там же мостился и носатый напилок для изощрения наконечников. В этот раз большой ворох орлиных маховых перьев Модун выменяла на торжищах у шаялов. В местах, где живут верзилы шаялы, водится много орлов.
Мишенью на стрельбище был столбец высотой в рост человека-мужчины с драной шапкой на макушке, и палкой, забитой крестом наподобие плеч. Столбец можно было двигать ближе и дальше. Вздев большие пальцы левых рук в роговые пластинки, защищающие кисти от ударов, лучники становились рядом.
– Черной крови черный пес! – грозно рычала Модун.
Этот возглас был сигналом. Стрелы летели, взвизгивая и жужжа, одна за другой. В полете они превращались в сверкающую нить, звонкую, как туго натянутая тетива, распростертая от стрелков до мишени.
Поначалу стрелы Болота поражали не «смертельные» места на древесной плоти, а то и вовсе ныряли в кусты. Однако весна за весной костяные жальца начали соперничать с железными за право вонзиться в сердце, нарисованное на столбце углем. Черное сердце, истерзанное, изрытое отточенными гранями тяжелых срезней Модун. Хотя женщина полагала, что у черного человека нет никакого сердца.
Воительница была уверена: странник придет на базар в Эрги-Эн. Она ждала его с таким нетерпением и пылом, с каким, кажется, никогда не ждала Кугаса с лесных боев. Чутье говорило, что белоглазый не пропустит торжищ. Но он не появился…
Вот и славно – есть время подготовиться к следующим торгам. Сын пройдет Посвящение и станет ботуром. Она успеет нацелить боевой отряд и сама еще будет в силе. Недаром же Модун полностью отдала себя искусству битвы – единственная среди женщин Элен, а может, и всего Великого леса.
Хорошо было на поляне с кедрами! В густых спутанных ветвях прятались смолистые шишки, каждая с кулак Модун. Братья-кедры угощали родных… Утомленные к вечеру, лучники еще долго сидели и толковали о разном под гудящими деревами. Щелкая чуть недозревшие орехи, разглядывали темное осеннее небо.
Модун давно пересказала сыну все воспоминания Кугаса о детстве, веснах муштры в Двенадцатистолбовой и стычках с барлорами. Рассказы постепенно обрастали новыми подробностями. Воительница уже сама нетвердо помнила, где здесь правда, а где выдумка. Сыну не надоедало слушать.
– Твой отец обладал мощью лесного деда и увертливостью змеи. Сражаясь с крылатыми демонами Ёлю, он крутил над головою сразу два меча. Поднимал ими сверкающий вихрь, ловил его гриву и связывал ветряную веревку. Потом несся по ней над огненной бездной… Однажды, когда веревка загорелась, Кугас превратился в копье и три дня летал над смертными аласами, где вместо цветов на ветру качаются сухие кости.
– Зачем он туда полетел?
– Чтобы подразнить Ёлю – обежать вокруг ее костяной ноги. Это одно из испытаний Илбиса, – пояснила Модун. – Кугас был одним из лучших воинов! Трехликий Кудай бил твоего отца молотом размером с теленка, когда закаливал его плоть в девятикратном жару священного горна. Тело Кугаса сделалось сильным, гибким и не знало усталости. А когда Посвящение кончилось, из всех углов и щелей пещеры Камня Предков раздался клич: «Уруй!» В честь нового ботура кричали души воинов, от которых он унаследовал храбрость и вкус к сражению.
– Почему же тогда отец погиб? – спросил Болот тихо.
– Потому что не ведал вероломства, – вздохнула Модун. – Чистый, открытый человек – таким я знала его, таким он остался в моем сердце. Твой дед Бэргэн был счастлив отдать меня замуж за молниеносного ботура Элен. Но прежде чем Кугасу дали согласие, он прошел положенное испытание сватовства к дочери воина. Дедушка честно пытался убить его по нашему обычаю. До этого он сильно зацепил мечом жениха одной из моих старших сестер, поэтому парни возле нас не шибко крутились. Подобное нередко случается. Значит, жених маломощен и родичи его не должны мстить за слабого человека. А Кугас оказался молодцом. С честью прошел проверку. Потом он бежал за мной – подошвы дымились! Ох, как же мы славно и долго дрались с твоим отцом!
– И чей был верх?
Болоту сложно было поверить, что кто-то, пусть даже легендарный отец, которого он помнил очень смутно, мог одолеть непобедимую матушку.
– Его верх. – Модун засмеялась, но устремленные к небу глаза оставались печальными. – Там, где Кугас и Дуолан живут сейчас, время не имеет конца. Там у времени и вещей не привычные нам, не земные формы, законы и смыслы.
На языке мальчика заплясали другие вопросы, но Модун перестала отвечать. Загляделась на звезды.
– Матушка?..
Болот всегда тонко чувствовал настроение матери и ощутил невероятное – страх. Она чего-то испугалась. Испугалась так сильно, что побледневшее лицо ее белым пятном всплыло в тени. В ошеломленных глазах плеснулся крапчатый звездный свет.
Что-то необычное творилось в верхних ярусах. Казалось, звезды сместились и начали вокруг Круга Воителя необычный хоровод. Хвост созвездия Крылатой Иллэ рассеялся, почти исчез. Смотрящий Эксэкю мерцал слабо, словно лишился крови.
Модун показалось, что холодные лучи звезд, проникнув внутрь, коснулись сердца. Их бесплотные пальцы были гибельными, как ветер подола Ёлю.
– Матушка, – повторил Болот, дрожа голосом, – почему тебе страшно?
Женщина поежилась и плотнее запахнула ворот дохи:
– В детстве мой отец Бэргэн говорил об одном древнем предсказании: «Когда потускнеет Смотрящий Эксэкю, а Круг Воителя воссияет ярче, на Орто грянет великая битва с демонами. Если они победят, Землю поглотят хаос и тьма».
Закусив губу, Модун резко поднялась:
– Теперь не я, а звезды убедят Хорсуна позволить мне начать учения.
Домм второго вечера. Странные чада
Чувствуя непонятные движения в небе, главный жрец впервые взошел на вершину Каменного Пальца ночью. Ему захотелось взглянуть вблизи на ставшие яркими к осени звезды, способные поведать о многом.
Закрытое темя тревожили смутные звуки, плывущие в выси. Напряженно вслушиваясь в прозрачное дыхание ночи, жрец тщился понять, эхо ли крутило и перекатывало шелестящий шепот долины в своем бездонном горле, или мигающие светила испускали таинственные сигналы, невнятные слабому человеческому уху. Никогда не заходящие звезды Арангаса вслед за Колодой поворачивались в извечном осуохае вокруг восьмилучистой Северной Чаши. Нескончаемо сыпались в прозрачную Коновязь Времен невидимые хвоинки времени с кроны Ал-Кудук. На месте их безостановочно вырастали новые… Но что это? Круг Воителя словно расколол небо на две половины! Крылатая Иллэ сияющей пылью развеяла между Арангасом и Колодой свой вьющийся хвост. Смотрящий Эксэкю побледнел и стал едва заметным!
Сандал застыл в испуге, заметив, что демоница Чолбона, которая обычно убегает ночью на колдовские гульбища, светит ярко и воинственно. Сластолюбивый лик ее угрожающе приблизился к Земле, соперничая со светом Северной Чаши. Почудилось, что семизвездный Юргэл[12], возлюбленный демоницы, устремил к ней трескучие ледяные пальцы. Глянешь – и мертвенный холод прокатывается в крови!
У звезд скорое время. Человеческий год равен для них двенадцати щелчкам пальцами. Через три двадцатки звездных щелчков, то есть примерно через пять земных весен, Чолбона соединится с Юргэлом. А лишь только это случится – не миновать беды! На все небо вспыхнет ослепительный поцелуй звезд, вызывающий длительное затмение Солнца и небывалое смешение стихий. Круг бытия неизбежно накренится, а то и ничтожной пылинкой сорвется в черную бездну вечности. В неисповедимом времени так, может быть, не раз происходило с подсолнечными мирами! Не потому ли последние весны неустойчивы в погодах и загадочны в событиях, будто полны смутных предчувствий? Неужто Срединную ожидает гибель?..
Остаток ночи Сандал провел в беспокойстве. В обрывках тяжелой дремы виделись целующиеся звезды, к которым он лез с топором по удлиненной до неба лестнице Каменного Пальца. Но лишь поднимал топор, намереваясь срубить бедовую голову Чолбоны, как ее лик, злорадно ухмыляясь, оборачивался хохочущим лицом девочки Илинэ. Дочь багалыка раскачивалась на лучах, словно на качелях… А в мучительном предутреннем сне на опрокинутом помосте запрыгали дети с глумливыми звездными лицами. Вращаясь на Арангасе вокруг оси Ал-Кудук, они загадочно подмигивали Сандалу и смеялись, смеялись, смеялись…
Жрец отшатнулся в ужасе, забыв о лестнице и лукавых пророчествах неба. Он ничего не видел вокруг, кроме детских лиц с блестящими от смеха щеками, и падал, переворачиваясь в черном воздухе, в живую темень неба, ощущая в груди щекотную пустоту.
Когда Сандал проснулся от раздавшегося наяву крика, не сразу понял, что кричал он сам.
Весь в холодном поту, жрец выпил чашку ледовой воды с успокоительной Каменной смолой. Лежа с закрытыми глазами в ожидании, когда угомонятся смятенные мысли и тело, призвал к внутреннему зрению верховного Ньику. Невозмутимый образ седобородого наставника иногда помогал сдерживать бешено скачущий ток крови. Может, мудрый старец, бывший Санде за отца, подскажет, как избыть насылаемую звездами напасть.
Многим помог в своей долгой жизни Ньика. Многие почитали верховного ближе родича, а себя мнили его духовными детьми… Дети, дитя. Внезапно в груди кольнуло: а что это значит – иметь дитя? Сандал с удивлением прислушался к сердцу, занывшему тонко, с неведомой доселе блаженной печалью. Не будь он жрецом, нянчил бы внуков… В голове, утихомиренной целебной силой снадобья, выплетались непривычные, гибкие думы.
Не волен человек, проникнув в прошлое, переделать собственное детство. Не может взять за руку себя, ребенка, и повести за взрослым собою, оберегая от всего, что сделало болезненной память о детских веснах.
Белый Творец недаром явил нынче небо с яркими звездами. Не зря снился сон с насмешливыми детьми. Теперь бы не опоздать, взять эленских сорванцов за руки и направить на безгрешный путь. Сандал усмехнулся, представив, как выступает по горной тропе в окружении галдящих пострелят и, минуя Каменный Палец, торжественно ведет их дальше, к заоблачному миру…
Стоит детворе разок побывать здесь, и – прощай, спокойствие! А там в жреческое селение нагрянут дотошные матери, приковыляют любопытные старухи, востроглазые девицы зачастят якобы по ягоды… Это ли не напасть?
Недавно, обходя заповедные горы, Сандал заглянул в пещеру Скалы Удаганки. И что там обнаружил! Дерзновенная дочь багалыка отважилась изобразить на левой стене крылатую кобылицу!
Смелый рисунок потряс воображение жреца. Вначале он, жутко разозленный, собрался отправиться к легкомысленной Лахсе и отчитать женщину за недосмотр за своевольным ребенком. Следовало раз и навсегда запретить нравной девчонке где бы то ни было живописать существа, имеющие души!
Мечась в ярости, Сандал надергал мха, в ручей окунул. Хотел начисто вытереть стену… Но подошел ближе и остановился.
Он долго стоял перед рисунком, рассеянно теребя клочья мокрого мха. Не заметил, что вода залила полу дохи и капает на торбаза. Гневные мысли еще продолжали вертеться в голове, а душа неожиданно бурно им возразила, искренне изумляясь и радуясь зрелому мастерству девочки. Несмотря на сошедший в горы вечер, освещенная последними лучами солнца кобылица была светла и прекрасна, как весеннее утро.
…Две белые лилии распустились нынче в озере Травянистом, когда облетела черемуха. Белизна цветов была безупречной – матовой и глубокой. В чистоте линий тилось совершенство. Точеные лепестки горели на темной глади воды, словно застывшие язычки белого пламени. Казалось, не вспыхивают они, чтобы только не испугать человека своей победной красотой…
Жрец не мог заставить себя дотронуться мхом до стены, как не мог сорвать прекрасный цветок.
Почему девочка нарисовала крылатую Иллэ? Не узрела же ее где-то въяве! Но это она, это Иллэ, предводительница табуна небесных удаганок! Иссиня-черный, выпуклый глаз кобылицы косился на жреца живо и настороженно. Сандал вгляделся внимательнее. Заметил щербинку, из которой, как из-под века, выступал круглый камешек-глаз.
Не обошлось без джогура. Кому, как не Сандалу, знать, от кого унаследовала девочка волшебный дар видеть невидимое и делать то, что недоступно другим! Незабвенная жена багалыка, нежная Нарьяна, могла вызывать небесный огонь. Ее дочери трехликий Кудай подарил великое умение живописать души… Что ж, славный и, может быть, не тщетный жребий. Рисунок Илинэ вызывал трепет и восхищение, пробуждал желание поклоняться подлинной красоте… Ах, как жаждал когда-то молодой Санда, Такой-же-как-все, живя в селенье Ньики, быть хозяином волшебного джогура! Но Сандал не завистлив. Нет, не завистлив, потому и не алчен. Он искренне рад чужому дару.
Жрец тихо попятился к валуну, не имея сил оторвать взгляд от чудесного рисунка, который нравился ему все больше и больше. Заставил себя отвернуться, обогнув камень. Непонятно отчего легкий, светлый, будто только что озаренный, поспешил к дому.
– Экая птаха, – бормотал он в жалости, вспоминая первый день Илинэ на Орто. – Экая странная птаха!
Напрочь запамятовал о проверке жреческих гор. Перед глазами продолжался чудесный полет крылатой Иллэ.
Сандал никому не обмолвился ни о рисунке, ни о джогуре Илинэ. И ей ничего не сказал. Зачем? Никто, кроме него и девочки, сюда не ходит. Пусть Скала Удаганки, хранительница всяких тайн, оберегает и этот секрет.
…После тяжких снов жрец тяжело вышел навстречу восходу. Неверным шагом двинулся к Каменному Пальцу.
– Алчность – вот что губит людей, – лился шепот Сандала в уши странствующего ветра. – Благодарю Тебя, Белый Творец, за то, что Ты избавил меня от алчности и зависти. Мне ничего не нужно от людей, ничего не нужно от Тебя. Ты знаешь, я не имею в доме лишних вещей, стараюсь обойтись малым. Ем лишь столько, сколько необходимо для поддержания жизни в моем бренном теле. Единственное мое желание, которому я усердно служу и буду верен до ухода по Кругу, – чтобы люди поняли и познали Твое бесконечное величие и не мнили о себе высоко.
Губы Сандала говорили привычные слова, а в сердце густела тревога. Холодные пальцы звезд. Смеющиеся дети. Илинэ. Его вина перед багалыком и девочкой.
Утекло то время, когда Сандал не чувствовал вины за собой и был свободен. В последние годы он каждое утро выплачивал дань совести за содеянное десять весен назад. Невинные лучи озаряли открытое темя, а он не мог принадлежать небу всецело и безраздельно. Озарение, правда, все же случалось, но редко бывало ликующим и невесомым, как прежде. Сердце тяготил грех обмана. Теперь жрецу казалось, что совершил он его по наущению всезнающего духа с глазами-сосульками, который приснился в памятную ночь Осени Бури. Невозможно быть праведным, позволяя себе грешить втихомолку. Творец видит все. Творец знает, чья дочь Илинэ.
Сколько раз хотелось Сандалу признаться в истомившей его тайне на общем сходе! Сколько раз представлялось в покаянных мыслях, как поведут себя багалык, жрецы и старейшина, что скажут люди, вонзив в него копья осуждающих глаз!
Но – нет… Что хорошего принесет это запоздалое признание тем, кого умышленно или ненароком задела его трижды клятая ложь? А что станет с ним? Дрожащий, придавленный веснами, убеленный сединами, будет стоять перед рядами схода криводушный жрец, гадкий обманщик, принародно опустив повинную голову, как напроказивший мальчишка. Дескать, простите, люди добрые, я больше не буду? А после – посох в руки и снова по кругу Земли. Но уже не почитаемый человек, а всеми отринутый лжец, гонимый с насмешкою и позором. Как жить без Элен и зачем тогда, вообще, жить?!
Не было дня, чтобы он не пожалел о словах, притянутых горячей кровью гнева и высказанных Хорсуну в миг его высшей скорби. Не было вечера без раскаяния о взятом на душу грехе лжи.
…И не было ночи, чтобы та же горячая кровь не приманивала к застарелым обидам Сандала мстительного удовлетворения. Острой занозой носилось оно в его истонченных венах все десять весен. Кровь искала себе оправдания и выстукивала в висках: не зря был наказан Хорсун, живущий вопреки заветам! Может, он, главный жрец, хорошо изучивший человеческие нравы, избран быть орудием наказания надменного багалыка?
В конце концов, Сандал отомстил не за себя. Он отомстил за Белого Творца.
В полдень жрецы собрались в общей юрте у подножия утеса. После благодарения богам Сандал поведал о движениях звезд. Рассказал и о детях, смеявшихся в его сне.
– Я тоже заметил, что Круг Воителя небывало ясен в последнее время, – молвил старший жрец Эсерекх, – но нет у нас звездных пастухов, чтобы звезды над Элен паслись спокойно, подобно коровам на аласе. Тут не помогут и бесконечные обряды отвода зла. Придется смириться, ждать и верить, что Белый Творец вмешается в провидение. А вот дети, скажу я вам, и меня беспокоят. Все чаще стали рождаться в долине необычные чада. Разве не удивительно, что доныне безгласный девятивёсный Билэр, сын старца Мохсогола вдруг заговорил чисто, бойко и сплошь какими-то загадками? Или, опять-таки, Айана, младшая дочка нашего старейшины Силиса. Недавно я посещал свою престарелую матушку, так она сообщила мне, что своими глазами видела, как девочка залезла на макушку Матери Листвени!
– Не может быть, – усомнился Сандал. – Это дерево слишком высокое. Я не знаю человека, который мог бы похвастать, что когда-то добрался до его вершины.
– Матушка моя стара, но на зрение не жалуется, и с головою у нее все в порядке, – возразил Эсерекх. – И это не все из слышанного мною о странностях теперешних детей. Говорят, сын воительницы Модун Болот легко поднимает над головой осеннего теленка, хотя мальчишке всего двенадцать весен! А горбун Дьоллох с его рано вызревшим джогуром певца-хомусчита? Слушая его, в оторопь входишь…
Читать бесплатно другие книги:
