У звезд холодные пальцы Борисова Ариадна

Он лежал в пуху и перьях. Его странная постель была собрана в люльке-гнезде. Обхваченное железным обручем гнездо кто-то укрепил ремнями на макушке сухой великанской сосны. Сверху нависало угрюмое небо. Тучи, бултыхаясь, разбегались беспорядочным стадом.

Атын осмелился выглянуть из птичьей колыбели и отпрянул: земли не видать – так высоко. На восьми нижних ветвях висели точно такие же гнезда со спящими людьми.

Растерянный мальчик решил – пусть будет, что будет. Немного погодя он, к удивлению, почувствовал сильный голод. Рот сам собой открылся и заорал требовательно, истошно, как в предосеннюю пору вопит в лесу болотная птица.

Тотчас же послышался свист ветра. К краю гнезда на перепончатых кожистых крыльях подлетела маленькая, с ребенка-годовичка, старушка с корзинкой. Платье у нее было пестрое, волосы растрепанные. На сморщенном чумазом личике яркими каплями сверкали лютые зеленые глазки. С отвращением глянув на Атына, старушка сморщилась еще больше, выпростала тощую правую грудь и сунула ему в рот длинный коричневый сосок.

Молоко у нее было жирное, белое и вкусом напоминало сливки. Атын впопыхах глотал молоко, стараясь не захлебнуться, и с ужасом глядел в круглые птичьи глаза на морщинистой старушечьей груди. Они тоже скосились на него с веселым любопытством. А из ворота, извиваясь, выползли две другие глазастые груди-змеи. Кормилица хлопнула по ним грязной ладошкой и нежно прошамкала:

– Погодите, торопыги, ненаглядные шалуньи! Не спешите в ворот прыгать, не лупите глазки луньи! Опростаться ваш черед в гнездышках других придет!

Из левого набухшего сосца источались капли угольно-черные, из среднего – красные. Капли падали на платье, отчего оно становилось еще пестрее.

Когда мальчик напился, старушка не без труда затолкнула в ворот непокорные востроглазые груди.

Атын попытался закрыть рот и не смог. Челюсти, клацнув, снова распахнулись. Бабка покопалась в корзине. Достала из сваленных в кучу комков лягушачьей икры, бычьих мошонок и черных кровавых сгустков кусок сырого мяса. Кинула его в рот питомцу. Он с трудом сглотнул. Скрюченная старухина лапка полезла в корзину за новым куском.

– Нет-нет, я уже сыт, – поспешил отказаться Атын. – Скажи мне, что это за место и кто здесь живет?

– Ты на острове с ними и с нами, в Мерзлом море, в начале концов. Между явью, причудой и снами в самом стрежне Реки Мертвецов, – неприязненно проскрипела старушка. – Быть шаманом – великое счастье, но не слишком тебе повезло: ты находишься в северной части, где добро – одновременно – зло. Спишь в гнезде чудотворного древа на высоком девятом суку, где питают шаманские чрева, а людские потом иссекут. Перекроют в тебе человечье и кузнечную тягу твою, поменяют рассудок и речи… После я тебя вновь сотворю.

Презрительно сплюнув, она проворчала:

– На весах то одно, то другое, то шаман победит, то коваль… Ох, мое молоко дорогое на такого волшебника жаль!

– Я буду волшебником? – прошептал Атын, испытывая враз изумление, восторг и страх.

– Кузнецом… тьфу, шаманом ты станешь, – поправила себя старуха. – Ведь камлать – не железо ковать… – И сердито каркнула: – Плохо кончишь, коль не перестанешь мне вопросы свои задавать!

Атын не испугался угрозы.

– А если бы я лежал в гнезде западных шаманов?

– Эти сами свой путь выбирают и обычно довольны собой, – пуще озлилась, но все-таки ответила она. – Ну, а южные лучше играют с превращеньями и ворожбой.

– Что будет со мной дальше?

– Иссеченье пройдешь, коль не треснешь. Стерпишь муку – тогда молодец. Трижды сгинешь и трижды воскреснешь, и наступит твой полный конец!

Старуха злобно захохотала, разинув рот, набитый мелкими мышиными зубками. Живые груди толкались и оттягивали пестрое платье в разные стороны.

* * *

Атын спал, просыпался, ел и опять спал, ощущая в себе тяжесть ленивого времени. Как-то, проснувшись, он по привычке разинул рот и закричал, но старуха в этот раз не примчалась на зов.

Мальчик сел, прочихался от лезущего в нос пуха и протер глаза – поблазнилось, что воздух кишит мошкой. Оказалось, небо впрямь стало черным. Несметное полчище мелких крылатых тварей роилось и неумолчно пищало над деревом. Они напомнили Атыну его нерожденного двойника – такие же костистые, лысые, обтянутые заплесневелой кожицей. Но в отличие от близнеца эти существа имели узкие, покрытые коричневым волосом крылья и голые розоватые хвосты, а лица их были толстогубы и плотоядны.

– Иссеченье, иссеченье! – разобрал мальчик в их пронзительном писке. Словно по сигналу, толпа тварей набросилась на Атына и выволокла его из гнезда.

Сон, сон, сон! Мальчик в ужасе повторял в уме это слово, будто оно было способно спасти, даровать желанное пробуждение в теплой юрте, где слышно храпение Манихая и утреннее бряцанье матушкиной посуды, а безвольное тело вертелось вьюном, хихикало, заливалось и закатывалось в изнеможении. Хвостатая нечисть, визжа, тормошила его, покусывала и щекотала…

Оглушительно прогрохотал гром. Небо надвое расколола сверкнувшая огненным острием молния. Одна небесная половина вспыхнула глубоким голубым светом, вторая затянулась дымными багровыми тучами. Затряслась земля. Подняв к небу хищные лица, облизывая оттопыренные красные губы, твари возбужденно заголосили:

Мальчика обдало смрадное дыхание. Знакомое чудище, Лось-человек, нагнуло горбатый нос и принюхалось. Атын опомниться не успел, как один из страшных рогов поддел его за живот, подкинул тело и, легко вспоров кожу, дернул снизу вверх…

Рот захлестнула горячая струя крови. Отсеченная голова, беззвучно крича и плача, покатилась по земле. Лохматая рука поймала голову и водрузила на шаткий шест. Выпученные в смертельной муке глаза Атына смотрели, как чудовище насаживает разодранные куски его мяса и внутренностей на крючья когтей. Нечисть неистово визжала и вилась вокруг. Зверь отмахивался, подносил к трепещущим ноздрям кровавые куски и глухо мычал:

– Четыре двадцатки и девять кусков на трижды и три отсужу… Достанется поровну духам даров, налитого кровью мясца! Четыре двадцатки и девять костей в отдельную кучу сложу, а сверху обильно насыплю горстей горючей земли солонца!

Из разбитой молнией небесной трещины хлынули дождь, снег и крупный град. Безумные ветра понеслись навстречу друг другу и столкнулись лбами. Опоясали остров бурями, вихрями, стеной взмывшего кверху песка и ледяной шуги.

– На пир, на пир зовем весь Нижний мир! – закричали крылатые твари и принялись точить коготки о торчащие веерами зубки. С их возгоревшихся ртов капала пена, задранные хвосты изгибались и вертелись дождевыми червями.

Лось-человек юрким языком облизал свои неуклюжие пальцы. Их словно из копыта вырубили вместе с когтями. Едва очистил от крови последний коготь, как в небе прояснело. Ветра утихли, и вихревые стены вокруг острова улеглись. Из трещины в клубах дыма, вращаясь воронкой, вырвался смерч, ринулся вниз со страшным свистом и хохотом. Нижний суженный зев воронки примерился к первой доле мяса и выпростал подвижные мокрые губы. Ловко подхватив угощение, они со смачным звуком втянулись обратно.

Следом за тем из глубины земли раздался протяжный стон. Твердь вздулась пузырем и лопнула, выплюнув из бреши вместе с облаком пыли немыслимого урода. Толстые складки усеянной волдырями кожи свисали с его шеи, живота и седалища. В середке бородавчатого лица торчал мясистый хобот. На нем трепыхались, жадно принюхиваясь, влажные валики ноздрей. Страшилище разметало хоботом нечисть-мошку, которая пыталась с лету впиться во взбухшие темной кровью волдыри. Из урчащей утробы выдралась шестипалая лапа с клыками вместо когтей, сгребла вторую кучу мяса и увлекла куда-то под хобот. Сыто рыгнув, урод заунывно взвыл, затопал тощими ногами-ходулями и провалился в земляной прорехе. Она тотчас же сомкнулась.

Летучие бесенята дождались своей очереди. Лось-человек обернулся к ним и промычал:

– Мелюзга, лети, не мешкай, да друг дружку не поешь-ка!

Как гигантские мухи, усыпали они третью кучку мяса. Свирепо вереща, рвали его отточенными коготками. Жестоко цапаясь, выдирали изо рта друг у друга лакомые кусочки. Глотали, не жуя, чавкали и хлюпали, торопясь отхватить побольше. Голова Атына, оглохшая от грома, измочаленная дождем, снегом и градом, иссушенная ветрами, в бессильной ярости продолжала следить за тем, как в ненасытных чревах исчезают последние клочки его бедной плоти.

Наевшись, вертлявые обжоры отлетали, умиротворенно поглаживая круглые брюшки. Когда ничего не осталось, самый хилый бесенок начисто выгрыз кровь с земли и, попискивая, умчался прочь за мелькающей в тучах стаей.

Лось-человек снял с шеста голову Атына, перекинул ее, будто мяч, с ладони на ладонь и взгромоздил на груду костей. Рыкнул задумчиво и устало:

– Слава хорошей еде… Матушка духов, ты где?

В небе возникла и приблизилась черная точка. Мать духов, старушка с тремя змеиными грудями, села рядом с останками Атына. Сложила перепончатые крылья и зашамкала:

– Брызну белым молоком – голова, вернись! Брызну черным молоком – с костью кость срастись! Брызну красным молоком – кожа, прилепись!

Из коричневых сосцов прыснуло разноцветное молоко. Старушка легко подняла воссозданные мощи, взлетела с ними на приступок гольца и, швырнув тело в море, запела:

– Духи-девки водяные с беспощадными глазами, рыбья кровь и злые пальцы, вас зову я, вас скликаю! Недоделанного бросьте в пламенеющую воду, в холод жаркий, зной студеный, в сердце северного ветра. Мякоть выжгите земную, все ненужные остатки, все крупицы человечьи! Напустите гадов моря с плавниками из уловок, щупальцами из уверток, пусть повяжут с хитрецою, познакомят с сетью каверз!

Девятью зелеными кругами всплыли космы-водоросли водяных девок. Вытаращились девять пар налимьих глаз. Ничего не выражали эти глаза – ни чувств, ни мыслей. Поглазев вдосталь, девки скрылись под темной водой.

Каменной твердости пальцы воткнулись в бесплотный остов, размахнулись и метнули его, как гарпун, в огнедышащую волну. Язык волны слизнул Атына в мрачно пылающую бездну. Гремучие валы катали, скручивали, выминали кости в ледяном жерле моря. Жгли хладным пламенем, вымораживали студеным огнем, сверлили глаза, уши и ноздри бешено вертящимися сосульками. Потом морские гады облепили тело щупальцами и плавниками, впрыскивая в кости таинства дьявольского лукавства и бесовских козней.

Жесткие пальцы девок выдернули иглы из кожи игольчатой рыбы, вырвали жало у морской змеи. Проткнули-ужалили во многих местах, проверяя, достаточно ли зла в Атына накачано. Кивая лягушечьими головами, посоветовались и, видимо, нашли, что не зря потрудились огненные валы и хитрые гады. Закинув мальчика на берег острова, забулькали-заговорили хором:

– Сделали немерзнущим его. Сделали неплачущим его. Легкое дыхание обрел. Получил хвост стужи и огня. Все незримое увидит он. Все неслышное услышит он. Станет чуять носом, точно зверь. Станет плотью ощущать, как дух.

– Будет ли в намерениях тверд, не шатнется ли в делах своих? – спросила старуха.

– То не наша горькая печаль, – равнодушно ответила одна из девок. Другие уже исчезли в волнах.

Мать духов повернулась на пятках и… взорвалась пестрыми брызгами! Ударяясь о землю, крупные белые, черные и красные капли превращались в крохотных косматых старух.

Старушонки тонко захихикали, показывая друг на друга пальцами. Высунув из воротов трехдольные груди, заполоскали ими по ветру, заметались по берегу и защебетали:

Как только Атын стал на вид прежним, к гомонящим старушкам подвалила черная тучка. Веселая компания дружно запрыгнула в нее и, не прощаясь, взлетела.

Лось-человек поднял мальчика и повернул его лицом к востоку:

– Сгинул ты и вновь родился. Первый круг твой завершился. Все, иди, забудь, что было!

– Кто я?.. – успел крикнуть Атын.

– Черной воли сила! – донесся до него рев пряморогого зверя.

Кругом, сколько хватало глаз, бежали крапленные льдинами волны. Берег был пустынен. На острове высились лишь скала да сухая сосна с шаманскими гнездами. Трещина в небе сгладилась. Переменчивые ветра разбрасывали по взлохмаченным небесным кромкам мерцающие угли разбитых туч.

Таинственный свет разлился в голове Атына. Тело ощущало приятные приливы бодрости, незнакомую силу и забытый покой. Уловив краем глаза, как на вершину скалы приземлился шмель, а ухом – его жужжание, мальчик понял, что зрение и слух его стали намного острее.

Все кончилось, идти было некуда. Атын лег на песок и решил вздремнуть в новой надежде на то, что проснется дома.

* * *

– Он умирает! Помоги же ему, он умирает! – кричала сквозь вой ветров матушка Лахса.

– Выживет, – не очень уверенно утешала, похоже, Эмчита. Скрипнула дверь, подал голос Манихай, но ветра завопили громче и заглушили звуки внешнего мира.

Погодя кто-то проорал:

– Эй, проснись!

Атын проснулся. Не Дьоллох ли приехал? Да конечно, он! Кто, как не брат, может нагло орать над ухом? Надо не забыть сон ему рассказать!

Не открывая глаз, Атын засмеялся. Приготовился вскочить и бросить подушку брату в лицо, но не успел. Бесцеремонный Дьоллох схватил под мышки, потряс, на ноги поставил.

…Атын уперся носом в пропахшую железом грудь рослого мужчины. Поднял голову и не сумел подавить крика: острым двойным ножом подрагивал над ним огромный железный клюв.

– Что, как резаный бычок, ты орешь-то, дурачок? – досадливо проклекотал мужчина и оттолкнул от себя насмерть перепуганного мальчишку.

Атын снова сомкнул веки.

– А ведь резаный и есть – чтоб удобней было есть, – напомнил другой гортанный голос. – Резаный, искрошенный, заново испрошенный…

– Может, вовсе он – не тот? – усомнился железоклювый. – Нас боится и орет. Не кузнец, а существо!

– Не болтай, бери его. Хоть на вид пуглив и мал, кто б еще сюда попал?

Как щенка, за шкирку схватил Атына железоклювый. Подтянул к себе, и они взлетели… Если у мужчины есть клюв, почему бы не быть крыльям?

Колючий ветер бил в ноздри, ноги болтались в воздухе. Мальчик больше всего боялся, что его нечаянно уронят. Но сильные руки держали крепко. Вскоре в холодном ветре начали струиться волны теплого течения. Воздух сделался теплее, потом жарче и, наконец стало горячо и дымно. Приближался навязчивый стук, будто кто-то непрерывно колотил железо об железо. Что бы с ним ни делали, Атын решил не открывать глаз, пока не кончится сон.

Летающий мужчина опустился мягко. Ноги мальчика встали на твердую почву, под подошвами сапог скрипнул крупнозернистый песок. Железоклювый взял за руку и повел на холмистую возвышенность, навстречу бьющим по голове звукам.

– Не запнись, здесь порог высокий, – громко предупредил из распахнутой двери хрипловатый голос, и что-то вновь равномерно застучало. Пахнуло железной гарью.

– И об меня, смотри, не споткнись, слеподырый, – сказал еще кто-то с угрюмым смешком.

Стук оборвался. Но лучше бы он длился дальше! В настороженной тишине душного, провонявшего окалиной дома раздался адский грохот. Атын съежился, присел и, прижав к ушам ладони, зажмурился еще сильнее.

– Это он? – прогромыхало, кажется, с потолка.

Страшный голос сопровождали звон и лязг. Поднялась пыль.

– Вестимо, он, – удостоверил железоклювый. – Просто спутал явь и сон.

Под чьими-то неимоверно грузными шагами затрясся пол. Мальчика обхватили и вознесли гигантские заскорузлые ладони. Что-то острое больно впилось ему в подмышку. Кажется, засохшая заусеница на великанском пальце… Руки и ноги Атына задергались сами собой. От порыва мощного дыхания волосы встали дыбом.

– Что трясешься, стрекоза? – прогремело со всех сторон. – Не дрожи, открой глаза!

Перед мальчиком возникли шесть поставленных боком белых лодок. В середку каждой были вделаны начищенные до ярчайшего блеска железные мисы с круглыми черными донцами. Лодки моргнули… это были неимоверной величины глазищи! Они принадлежали трем лицам и внимательно осматривали пленника. Атын тут же обмяк в руке великана.

– Впрямь мои ужасны лики или парень трус великий? – смущенно прогудел тот.

Мальчик не услышал. Его опять настиг спасительный обморок, чтобы не дать бесповоротно сойти с ума, пусть это даже и сон.

Прошло время беспамятства, и Атына спросили:

– Что тебе для счастья нужно?

– Бубен мой и колотушка! – неожиданно для себя выпалил он, все так же не поднимая век. Тогда его крепко связали. Тыча в тело чем-то тонким и острым, как шило, пересчитали кости и суставы.

– Мелкий хрящ я удалил, – заявил, судя по голосу, железоклювый. – Лишним он в мизинце был.

– Что тебе впредь нужно будет? – ущипнули мальчика.

– Колотушка… да… и бубен…

– Распахните шире окна, подсчитайте мышц волокна, – грохотнул гигант.

Атына могли и не связывать. После страшного иссечения на волшебном острове удаление хряща и нескольких мышечных волоконец показались мальчику сущим пустяком.

– Бубетушка! Колобуба! – перебил Атын что-то сказанное железоклювым.

– Накалите, но не грубо, – громоподобно распорядился великан.

Клацнув, клещи клюва захватили маленького шамана, как ковочную заготовку, и сунули в огонь. Плоть разогрелась, затрещала и заискрилась, делаясь мягче и гибче.

Задали какой-то вопрос. Атын пролепетал что-то вовсе невразумительное. Славно потрудились на шаманском острове злые духи. Стало понятно: в костях мальчишки остались полости с хитростями.

Люди с птичьими головами свалили докрасна каленое тело на пласт наковальни. Поворачивая со спины на живот, с живота на спину, принялись обжимать, плющить, вытягивать быстрыми ударами молота. Обрабатывали до тех пор, пока в костях не оплавились таинства дьявольского лукавства и бесовских каверз.

Из глаз Атына выдавилась окалина слез. Его взяли щипцами и бросили в воду. Тело громко зашипело, охлаждаясь. Еще какое-то черное ведовство улетучилось с горячим паром. Мальчика зазнобило.

– Бу… бу… бу…

– Чего бубнишь, говори по-человечьи! – крикнул один из людей-ковалей.

– Бубен мой – наковальня, колотушка моя – молот, – выдохнул Атын.

– Превратилась в песок и уголья твоя черная воля-неволя! – воскликнул великан в полный голос.

Громоподобные звуки произвели пылевую круговерть. Что-то ухнуло, упало, покатилось по полу и разбилось с жалобным звоном. Мастер пророкотал почти ласково:

– Нет в тебе больше дури, юнец. Отвори же глаза наконец…

* * *

Ростом Кудай был выше самых высоких юрт Элен. Могучий торс его могли бы охватить, взявшись за руки, четыре человека. В кожу мастера въелась железная копоть. Золотые и серебряные капли посверкивали на длинном переднике из сыромятной кожи. Ниже пояса туловище переходило в лошадиное тело гнедой масти, хвост был заплетен в толстенную косу. Щеголевато блестели ярко начищенные, подбитые железом копыта. С затылка, похожего на трехбугорчатый взгорок, свисала густая грива. Челку, чтобы не падала на лоб, перетягивал мягкий ремень. Невероятная голова наблюдала за работой кузнецов и подмастерьев тремя парами глаз. Три разных лица, как огромные нахохленные птенцы, плотно сидели на мощной шее.

Каждое лицо обладало своим нравом, умом и даже отдельными обязанностями. Беда, если мастер надолго оборачивался к кому-нибудь левым боком! Ничего доброго не сулила с этой стороны кривая-косая злобная рожа. Всем своим видом она говорила: можете притворяться сколько угодно, я знаю о вас самое неприятное! Настроения левого лица быстро менялись от насмешливого к желчному, от досадливого к гневному. Правое лицо, чье чистое высокое чело слегка возвышалось над двумя другими, нравилось всем. Глаза его были добры, а речь мудра. Оно относилось к работникам строго, но справедливо и старалось не обращать внимания на дурные вопли левого лица, что редко ему удавалось. Среднее ничем особенным не отличалось от обыкновенного человеческого. Разве что было излишне восторженным. Прислушиваясь к мнениям с обеих сторон, оно склонялось то к правому, то к левому.

Скоро Атын стал различать в грохоте и гуле, какое из лиц говорит, но никак не мог понять, кто же из этих лиц настоящий Кудай. Каждое полагало Кудаем себя. После мальчику растолковали, что все три и есть сам божественный мастер. Правда, Кудай иногда бунтовал: три лица так надоедали бесконечными спорами, что хозяин расправлялся с ними без всякой жалости. Самые болючие тумаки доставались тому, кто выступал больше всех. Под глазами левого почти не сходили багровые синяки.

Однако было то, в чем лица неизменно соглашались. Противоречивый, неровный в расположениях духа Кудай страстно любил свое ремесло.

Владения мастера располагались на границе миров. До первотворенья тут обитало сплошное круглое ничто. Потом тучи, затвердев, образовали землю, а земля создала воздух. Через какое-то никому не известное время земля и тучи незаметно менялись местами, перетекая из формы в форму, как плавленое железо. Да и любое здешнее вещество могло, если в этом имелась необходимость, изменять форму, плотность и цвет.

Справа в небе светило незаходящее солнце, слева – немеркнущая луна. Но сияние их, не способное пробить сумеречного дыма и пара, было слабым и расплывчатым. Между днем и ночью стремительно носилась взад-вперед безрыбная Река Мертвецов. В ее теплом правом течении плыли на Орто прибывающие души, а ледяное левое течение влекло души ушедших в запределье за Мерзлым морем.

Крутой дугой выгибался над супротивными волнами разноцветный мост. Изо дня в день рудознатцы добывали для креплений моста руду из воздушных железистых жил и сполоховые самоцветы для радужных порошков. Из года в год наново отливались и гнулись переливчатые дуги.

Три толстых медных обода обтягивали дырявый холм проржавленной кузни, снаружи и изнутри усыпанной гарью и пылью. С одной стороны в холме стояла глиняная печь, с другой возвышалась гора ржавчины и окалины. В ней маялись по пояс вбитые кузнецы, не сумевшие выдержать на земле испытания джогуром. Лишь бесконечная работа спасала их от невыносимой тоски. Первый раздувал мехи, второй бил молотом, третий подколачивал, четвертый подпиливал, пятый высветлял… Кузнецы ковали цветы мастерства и помогали божественному хозяину наливать небесным огнем новые джогуры.

Один, искушенный грехом алчности, с горечью признался Атыну:

– Постигнув страшную участь, опомнился я. Проклял свой дар и себя, да было поздно. Трижды пытался вызвать Ёлю – веревка рвалась, вода выталкивала, и гасло пламя. Не смог трехликому противостоять.

По грязному лицу второго покатились слезы, когда он прошептал:

– Зависть толкнула меня к преступлению… Беги зависти, не то будешь, половинчатый, торчать тут со мною рядом!

И третий поймал за лодыжку:

– А особо гордыни бойся. Не требуй большего от богов, чем дано. Не гонись за горнею высотой…

– Ко мне подойди! Меня послушай! – умоляли кузнецы, хватая Атына за ноги.

– Будет вам мальчонке врать. Разгалделись, песья рать! – прикрикнул крылатый дух клещей. Его стройное человечье тело увенчивала птичья голова. Заправленные за кожаный ободок гладкие волосы отливали медной прозеленью.

Клювы у восьми духов кузнечных инструментов были разные. У этого как клещи, у другого напоминали напилок, у третьего клювище вовсе расширялся лопатой. Птицеголовые присматривали за кузнецами, избывающими земные страсти. А еще летали за рудой и качали мехи.

Кудай ковал джогуры… О, это было великое таинство! Божественный мастер сам насыпал древесный уголь, сам вынимал накаленные заготовки из горна, сам бил-вытягивал звучным бойком звездочки-капли. Будто вкопанный, стоял у наковальни, только великанские руки мелькали да слышался медно-рдяный звон. И еще ярче пылало никогда не затухающее горнило, еще сильнее раздувались, нагоняя жар в сопло, никогда не опадающие мехи.

Правое лицо заботилось:

– В этот дар добавьте, кузнецы, из рассвета огненной пыльцы…

Руки Кудая хлопотали уже над другим джогуром, и Среднее лицо восторгалось:

– Ах, какая в даре глубина, глянь-ка, так и светится до дна!

– Окись пахнет зельем чересчур, – морщило нос Левое. – Видно, это знахаря джогур…

Нежно и бережно управлялся великан со светлячками джогуров.

Однажды в капле пота, упавшей с одного из носов Кудая, чуть не захлебнулся джогур будущего прорицателя. Мастер всполошился и едва не наделал воплем пыльную бурю.

– Что ты ходишь вперевалку, как медведь? – прогромыхала, срывая зло на Атыне, Левая рожа. – Мог бы мне от пота лица утереть!

Правое заступилось:

– Если лошадь есть – то закажи седло, если лодка есть – то выстругай весло…

– Если время к наставленью подошло – покажи, что значат труд и ремесло! – радостно завершило Среднее лицо.

И началось обучение. Атын быстро перенимал науку накаливать и размягчать железо. Вскоре оно стало податливо слипаться под его молотом при солнечном сварном жаре, разбрасывающем веселые искры. Мальчика научили вытягивать, сгибать и расплющивать горячие железные куски. Теперь он, следя за узорами прожилок, легко повторял след, чтобы живые волокна не давали усадки и не припухали в проковке.

Много премудростей ремесла изведал и опробовал Атын, прежде чем божественный мастер провозгласил Правым лицом:

– Две судьбы в тебе схлестнулись вперекрест. Дважды сгинул ты – и дважды ты воскрес.

– В третий раз твоя шаманская руда передаст тебя Жабыну навсегда, – ухмыльнулось Левое, за что-то невзлюбившее Атына. Хотело еще что-то добавить, но получило по скуле кулачищем Кудая и заткнулось.

– Пусть в руках твоих земной бушует сок, а в душе небесный вырастет цветок! – пожелало Среднее, и глаза его заслезились от умиления.

– Посвящен ты, и теперь кузнечный Круг постигать начнешь у времени из рук, – предупредило Правое.

– Скажи, что за стук слышу я иногда за спиной? – спросил Атын о том, что давно его беспокоило.

– Это древних предков молоты-сердца извещают, что признали кузнеца, – объяснило Правое.

Среднее подхватило:

– Остеречь хотят, подсказкой в душу пасть, что железо ржа грызет, а сердце – страсть.

Атын опустил глаза:

– Если мое сердце не выдержит твоих искушений страстями, я вернусь сюда, как мастера-кузнецы, вбитые в гору?

– Непременно! – отчеканило Левое лицо, и в злющих глзах его отразилось пламя горна.

– Искушений? А каких? – смутилось Среднее.

Правое вздохнуло:

– Люди думают – я искушаю их… Но ведь я – ваятель, а не бес, мой огонь в горниле чист, как жар небес! Я лишь мастер и дары всегда ковал, – Правое лицо покосилось на Левое, – кто бы там чего дурного ни болтал!

Среднее пояснило:

– Доброй волей кузнецы сюда идут.

– Почему?!

Кудай пожал плечом.

– Мнят, что заново их здесь перекуют… Только зря: что съела ржавая вода, перековке не дается никогда. Все, что сделать я для грешников сумел – это груды разгрести позорных дел. Но и мне сей воз окалины и ржи подчистую в целом веке не изжить! Я спасаю злополучных кузнецов тем, что вечность отвечать за них готов, и держу лишь потому, что до сих пор их джогуры тихо бьются мне в укор. А иначе душ печальный караван прямиком бы в топи двинулся Джайан!

Правое лицо посуровело и загромыхало, будто не слова говорило, а с размаху пускало под гору валуны и груды камней:

– Я сердит и зол на то, что все подряд по привычке человечьей норовят на других свалить постыдную вину! В оправдание пороков, что ко дну их несут, как в половодье с дерном куст, ищут ревностно трехликого искус!

– Я – другой, и часто в том винят меня, что не бог, не человек, не демон я! Непонятное, чудное существо, – всхлипнуло Среднее.

– Мое имя означает «божество»! – заспорило Левое лицо.

– Но бываю, словно демон, я жесток, и не вправе думать о себе, что – бог, – мрачно возразило Правое и сжало губы.

– Твердой истины нет в облике моем. Видно, кто-то я меж другом и врагом, – горько проговорило Среднее. – Просто – кто-то… Тем не менее… За что?

– Искуситель я! – захохотало, смачно сплюнув на пол, Левое. – И как докажешь то, что соблазны не гуляют по судьбе, если сам не носишь ты Джайан в себе!

Лица заговорили, перебивая друг друга:

– Было прежде у меня одно лицо…

– Сколько знал я нечестивых подлецов!

– Сколько мог бы я историй рассказать, как, пав низко, люди не спешат вставать!

– …что чудовищной измены, гнусной лжи язвы гложут сокрушительнее ржи!

– …что в злодействах с незапамятной поры люди склонны обвинять мои дары!

– …суть великую, любовь мою и труд… Рукотворную мечту из звезд и руд!

– Раз, не выдержав, схватил я молот свой, к наковальне прислонился головой, и ударил…

– Расколол не до конца…

– Так и вышло три сомнительных лица!

– Я удар нанес по левой стороне, потому досталась эта рожа мне!..

Громовыми шагами Кудай двинулся к печи. Подняв скрытую за нею кованую укладку, бережно поставил ее на середину кузни. Открылась тяжелая крышка. Атын склонился, но и голову не надо было опускать, без того было видно, что укладка полна мертвых джогуров. Они лежали, маленькие, тусклые, изъетые червоточинами ржави. Жалкие, как птички, подбитые слишком большими стрелами…

– Они были так доверчивы, добры, словно детки, мои славные дары, – всплакнуло Среднее лицо.

– Вот когда я, дурень старый, намудрил, глупость страшную с собою сотворил, – прошептало Левое так громко, что в горне загудело пламя.

– Мог быть долгим и возвышенным их путь, но что пролито – уже не почерпнуть, – печально сказало Правое лицо.

Два других откликнулись эхом:

– Что содрали с мясом – больше не срастишь…

– Что отбили с кровью – не соединишь…

– Кто убил их? – тихо спросил Атын.

Кудай сокрушенно покачал тяжелой головой и вздохнул Правым лицом:

– Те, кому я их на счастье подарил. – Исполинская рука распахнула перед мальчиком широкую дверь: – Но забудь, что здесь тебе наговорил… Что ж, девятый сын в роду своем, прощай!

Птицеголовые замахали Атыну руками и крыльями:

– Наковальню чаще маслом угощай!

Вбитые в гору кузнецы зашумели вслед:

– Держись, малыш!

– Чтобы мы тебя тут больше не видели!..

* * *

Атын глубоко вдохнул. Воздух и тут, на холме, не был чист, но все ж посвежее, чем в продымленной кузне. Спохватился: как теперь домой попасть? На радостях, что отпустили, забыл у Кудая спросить.

До ушей донесся далекий взмык. Атына передернуло: неужто снова несется к нему Лось-человек?

…Так и было. Почти. Только не Лось-человек, а наоборот. Вспахивая землю раздвоенными копытами, перед мальчиком весело заплясало предиковинное существо. Длинноногое лосиное тело его покрывала густая, желтовато-охристая шерсть. Испод короткого хвоста светлел, как наконечник стрелы, и по всей спине шла красивая золотистая полоса… А из груди стройно вздымалось вверх смуглое, гибкое человечье тело! Высоко посаженную патлатую голову потрясающего создания украшали резные рога.

– Я пред тобою, ты – передо мной! Ну, вот и свиделись, хозяин мой, – молвил Человек-лось, дружески кладя мальчику на плечо мускулистую руку.

Атын в оторопи смотрел на склоненное к нему молодое лицо. По бокам его из нечесаных лохм, перехваченных ремешком вокруг головы, торчали большие шерстистые уши. Глаза существа тоже были большие, ярко-коричневые и очень блестящие, нос широкий и продолговатый, крупные губы немного выдавались вперед… Кому-то Человек-лось мог показаться некрасивым, но Атыну он понравился сразу.

– Кто ты?

– Зверь силы чудодейственной твоей. – Существо приосанилось и, горделиво взмахнув космами, пояснило: – Ты ж не простой коваль, а чародей!

– Но у меня уже есть… был зверь.

– Да, это мой докучливый двойник, – понурился Человек-лось. – Обманом он в рассудок твой проник.

– Значит, у меня два зверя?

– Он – зверь второго. Мальчика того… Ну, брата маленького твоего.

– Брата? – удивился мальчик. – Какого еще маленького бра… – И сообразил: – Значит, Лось-человек и шаманские духи мучили меня вместо близнеца?!