Разделенные Шустерман Нил

14

«Долорес»

Самолеты, участвовавшие во Второй мировой, пользуются заслуженной славой и красуются в музеях. А вот воздушная техника с постоянной геометрией крыла, принимавшая участие в Корейской войне, нелюбима и позабыта. В той войне впервые были крупномасштабно задействованы боевые вертолеты. Они-то и привлекают к себе всеобщее внимание.

Через два ряда от главной улицы стоит заброшенный бомбардировщик, участник войны в Корее. Его установил здесь сам Адмирал, и хотя Коннор только и знает, что таскать самолеты туда-сюда, «Долорес» (так называют этот самолет) остается на одном месте, и вход в нее наглухо закрыт: на люке солидный замок, а шнурок с ключом от него Коннор носит на шее, как маленький ребенок.

«Долорес» – арсенал. Она набита самым разнообразным оружием, к которому «трудные» подростки ни при каких обстоятельствах не должны иметь доступа. Кроме тех из них, кто носит военную форму. Угроза того, что настанет час, когда Кладбищу, подобно варшавскому гетто, придется держать оборону, прежде висела над головой Адмирала, а теперь висит над головой Коннора. Не проходит дня, чтобы парень не думал о ней и не сжимал в ладони ключ, висящий у него на шее, словно нательный крест. Однако сегодня он идет к «Долорес» по иной причине. Кладбищу грозит враг, но не внешний, а внутренний. Сегодня Коннор входит в таинственный самолет, берет пистолет 22-го калибра и обойму патронов.

15

Коннор

Трейс ночует в ржавом старом «Дугласе» – здесь спальный корпус самого отпетого хулиганья. По сути, это что-то вроде неофициальной тюрьмы, в которой Трейс – вроде неофициального надзирателя. Туалет здесь не работает, поэтому обитатели кутузки пользуются времянкой у основания трапа. Замок на времянке сломан. Это дело рук Коннора – он сломал его несколько часов назад.

После отбоя он с двумя дюжими парнями, самыми сильными из Уцелевших, ждет, спрятавшись в тени соседнего самолета.

– Слушай, а чего ради тебе вздумалось повязать Трейса?

– Тихо! – шикает на них Коннор и шепотом добавляет: – Так надо.

Оружие есть только у Коннора. Пистолет заряжен. Дюжие парни – помощники на крайний случай, потому что одному Коннору с Трейсом не справиться. План таков: схватить Трейса, повязать и держать в качестве… пожалуй, военнопленного. Хотя Коннор полон решимости пустить в ход пистолет, если потребуется.

«Не готов стрелять – не носи оружие», – наставлял Адмирал. Если Коннор желает поддерживать порядок в убежище, нужно следовать советам Адмирала.

Почти каждые двадцать минут из «Дугласа» кто-нибудь вылезает и направляется в уборную. Трейса пока не видно.

– Мы всю ночь будем здесь куковать? – недовольно ворчит один из парней, которому вверены наручники.

– Понадобится – будем!

Да где же этот Трейс? У десантников специально развивают крепость мочевых пузырей? Коннор уже готов в это поверить, но но в начале первого Трейс все-таки появляется на трапе.

Дождавшись, пока закроется дверь уборной, они неслышно подкрадываются. Коннор впереди. Он берет пистолет в правую руку – ту, что принадлежала когда-то Роланду, – и ощущает холод рукояти и упругость спускового крючка. Снимает предохранитель, набирает полные легкие воздуха и распахивает дверь.

Трейс стоит внутри и смотрит прямо на него – собранный, напряженный. Застать его врасплох не вышло. Одной стремительной подсечкой он валит Коннора с ног, и вот пистолет уже в руке Трейса. Еще одно ловкое движение – Коннор, вдавленный щекой в грунт, задыхается в пыли; второе – рука с акулой заломлена за спину. До чего же больно! Коннору кажется, что шов сейчас лопнет и рука отвалится.

Трейс оставляет Коннора корчиться на земле, а сам принимается за помощников – те даже взять ноги в руки не успели. Через пару секунд оба качка валяются без сознания. Трейс возвращается к Коннору.

– Во-первых, – говорит он, – на справляющих нужду нападать подло. Во-вторых, если сидишь в засаде, полной грудью не вдыхай – какая уж тут конспирация?!

Все еще корчась от боли, Коннор поворачивается к нему лицом и обнаруживает, что в лоб ему упирается дуло пистолета. Через пару секунд Трейс отводит ствол. Лицо шефа безопасности сурово и непроницаемо.

– Сильно не терзайся, – цедит он. – Я ведь не простой десантник. Я был в спецназе. При желании мог бы убить тебя десятком разных способов еще до того, как наземь повалил.

Он вынимает обойму, но в этот момент Коннор хватает его за запястье и дергает. Трейс теряет равновесие. Коннор выхватывает у него из руки пистолет и, не давая подняться, снова берет его на мушку.

– Одна пуля там есть – в патроннике, – напоминает Коннор.

Трейс отступает с поднятыми руками.

– Отлично сработано. Должно быть, теряю форму.

Оба стоят, буравя друг друга взглядом. Наконец Трейс произносит:

– Если собираешься меня убить – не теряй время, иначе я опять перехвачу инициативу.

Но Коннор уже поостыл, и оба это отлично понимают.

– Ты что, угрохал их? – спрашивает Коннор, глядя на качков, валяющихся на земле, словно трупы.

– Да нет, только вырубил. Беззащитных убивать низко.

Коннор опускает оружие. Трейс стоит спокойно.

– Убирайся, – говорит ему Коннор.

– Вышвырнуть меня – не самый лучший вариант.

Коннор взвивается.

– Тоже мне умник! Ты враг! Ты работаешь на них!

– Я и на тебя работаю.

– И вашим, и нашим – так не бывает!

– А вот тут ты ошибаешься, – возражает Трейс. – Двойная игра – тактика, проверенная временем.

– Я не марионетка, плясать под твою дудку не собираюсь!

– Конечно, нет, – парирует Трейс. – Ты мой командир. Вот и веди себя подобающе.

С трапа сходит еще один заспанный парень и направляется в уборную. Он замечает Трейса, Коннора и качков, валяющихся на земле, словно тряпичные куклы.

– В чем дело? – спрашивает парень, сообразив: что-то явно не так.

– Придет время – я сам тебе расскажу, – рычит Коннор.

Парень видит в руке начальника пистолет.

– А, ну да, я что, я ничего, – мямлит он и, забыв про уборную, уползает обратно в самолет.

Коннор понимает: Трейс мог запросто воспользоваться заминкой, но не воспользовался. Что это, если не шаг навстречу друг другу? Коннор взмахивает пистолетом:

– Пошел!

Но теперь пистолет только для виду, и опять-таки оба парня отлично это понимают. Они уходят с главной улицы и вступают в квадрат истребителей, поставленных на консервацию. Здесь их никто не подслушает.

– Если ты работаешь на них, – спрашивает Коннор, – то зачем передо мной раскрылся?

– Потому что я – их глаза и уши, но ведь мозги-то у меня собственные. И, хочешь верь, хочешь нет, но мне нравится то, чем вы занимаетесь.

– Что ты рассказал им о Кладбище?

Трейс пожимает плечами.

– По большей части то, что они и без меня знают: что здесь все под контролем, что пополнение прибывает каждые несколько недель… Я заверяю их, что вы неопасны, что заготовительные лагеря взрывать не собираетесь. – Тут Трейс останавливается и поворачивается к Коннору. – Но гораздо важнее то, о чем я умолчал.

– Интересно послушать.

– Я умолчал о ваших спасательных экспедициях. Умолчал о твоем плане побега… Я умолчал, что ты все еще жив.

– Что?

– Они считают, что Кладбищем заведует Элвис Роберт Маллард, бывший охранник «Веселого Дровосека». Ведь если бы кто-нибудь проведал о том, что здесь заправляет Коннор Лэсситер, инспекторы не оставили бы от этого места камня на камне. Беглец из Акрона – слишком большая угроза, чтобы закрывать на нее глаза. Так что я сделал все от меня зависящее, чтобы они думали, будто здесь попросту детский сад, а его начальник – всего лишь нянька. Инспекторы довольны, здешние детишки живы и здоровы, все счастливы.

Коннор оглядывается по сторонам. Они далеко от главной улицы Кладбища. Трейс мог бы в два счета сломать ему шею и закопать где-нибудь на отшибе – никто не узнал бы. Неужели Трейсу все-таки можно доверять, несмотря на предательство? Коннор больше ни в чем не уверен, даже в мотивах собственных поступков.

– Все это хорошо, но факт остается фактом: ты работаешь на инспекторов.

– Опять мимо. Я работаю не на инспекторов, а на их хозяев.

– У Инспекции по делам несовершеннолетних нет хозяев.

– Ну ладно, пусть не на хозяев, пусть на тех, кто контролирует инспекторов. Ты упоминал о марионетках? Так вот, каждый инспектор ходит на ниточке, о которой даже не подозревает. Правда, я тоже не знаю, кто тянет за эти самые ниточки. Мне никто ничего не сообщил, просто выдернули из ВВС и швырнули сюда. А ведь в воздушном флоте пророчили блестящее будущее…

Коннор невольно улыбается.

– Извини, что подпортил тебе карьеру.

– Я не командованию ВВС докладываю, а отчитываюсь перед гражданскими в темных костюмах – это и бесит больше всего. В общем, я раскопал кое-что и нашел заказчика. Оказывается, я работаю на некую организацию под названием «Граждане за прогресс».

– Никогда не слышал.

Трейс понижает голос до шепота.

– Немудрено. Они не высовываются, деятельность свою не афишируют, а военным это очень даже на руку. Подумай: раз командование не в курсе, на кого работает, то, если афера вскроется, они всегда могут заявить, что знать ничего не знали, ведать не ведали. Отдадут меня под трибунал, а сами чисты, как первый снег.

В голове у Коннора постепенно проясняется. Вернее, ему становится понятно, почему Трейс решил работать на обе стороны.

Они поворачивают обратно к главной улице.

– Я не питаю иллюзий, Коннор. По мне, ты куда честнее и заслуживаешь большего доверия, чем те, на кого я работаю, кем бы они ни были. В нашем мире личность имеет огромное значение. А эта теневая организация – мрак полный, и это еще мягко сказано. Работаю-то я на них, но симпатии мои – на твоей стороне. Вот так.

– Где гарантии, что ты сейчас не врешь?

– Законный вопрос. Но ты до сих пор жив только потому, что доверял интуиции. Что она подсказывает?

Коннор задумывается. Он вдруг понимает, что ответить на этот вопрос нелегко.

– Интуиция подсказывает: что бы я ни предпринял, конец один – дерьмо. Только мне не привыкать.

Трейса такой ответ устраивает.

– Об этом мы еще поговорим, а на сегодня достаточно. Положи лед на плечо: я его здорово вывернул.

– Да? Что-то не заметил, – врет Коннор.

Трейс протягивает ему руку. Как Коннору отнестись к этому жесту? Означает ли это, что они с Трейсом организовали собственное тайное общество для борьбы с «Гражданами за прогресс»? Или… или, Коннора обвели вокруг пальца, как сосунка? В конце концов он пожимает Трейсу руку. Интересно, настанет ли время, когда он не будет сомневаться в том, что поступает правильно?

– До сегодняшнего дня ты был лишь пешкой, выполняющей то, чего от тебя хотели, – заключает Трейс. – Подспудно ты и сам это ощущал. Теперь ты убедился в этом. Надеюсь, истина сделает тебя свободным.

16

Риса

Каждое утро перед началом смены Риса болтает с приятелями под крылом центра развлечений. Здесь, на Кладбище, у нее гораздо больше друзей, чем было в приюте, но ей кажется, что ребята относятся к ней как к старшей сестре, а не как к равной. Они обращаются к Рисе с такой почтительностью, будто она не человек, а ангел милосердия, и не только потому, что на ней лежат основные заботы по охране здоровья, но и потому, что она – легендарная Риса Сирота, подруга Беглеца из Акрона. Девушка подозревает, что в глубине души ребята верят: она может вылечить все, даже то, что лечению не подлежит.

Раньше она приходила в центр развлечений по вечерам, но «Клуб подкидышей» положил этому конец. Рисе хочется потребовать, чтобы сиротам из государственных приютов тоже предоставили льготы, но она понимает, что в таком случае обитатели Кладбища разделятся на группировки. Тогда жди беды. Из-за Старки расслоение уже началось и без ее помощи.

Взглянув в дальний конец улицы, она видит, как Коннор спускается по трапу своего самолета. Он идет между самолетами, засунув руки в карманы и понурив голову, словно окутанный темным облаком невеселых дум. На него тут же налетают ребята с разными проблемами, требующими немедленного решения. «Интересно, – думает Риса, – для себя у него найдется свободная минута?» Для нее, Рисы, у него определенно времени нет.

Коннор вскидывает голову и ловит на себе ее взгляд. Риса отворачивается, будто ее поймали на подглядывании, и тут же упрекает себя: стыдиться ей нечего. Когда она снова поднимает глаза, Коннор уже направляется к ней. За спиной Рисы ребята собираются у телевизора – по каналу новостей передают что-то интересное. Риса спрашивает себя, зачем Коннор идет сюда – посмотреть, чем там так увлеклись его подопечные, или встретиться с ней, Рисой? Последнее предположение оказывается верным. Девушка счастлива, но старается не подавать виду.

– Ну что, впереди тяжелый день? – спрашивает она с еле заметной улыбкой, и он так же слабо улыбается в ответ.

– Не-а, как обычно – буду валяться на диване и трескать чипсы. Оттянусь по полной!

Он стоит, заложив руки в карманы и скользя взглядом по сторонам, но Риса уверена: его внимание сосредоточено на ней. Наконец Коннор говорит:

– Из Сопротивления сообщают, что через несколько дней вышлют лекарства, которые ты просила.

– Я должна этому верить?

– Скорей всего, нет.

Девушка чувствует: Коннор подошел к ней не для того, чтобы рассказать о лекарствах. Как же к нему подступиться? Надо что-то срочно делать, иначе трещина между ними превратится в непреодолимую пропасть.

– Итак, какова главная проблема недели? – спрашивает она.

Он скребет в затылке и смотрит куда-то вдаль, лишь бы не встречаться глазами с Рисой.

– Вообще-то, та же, что и всегда. Из разряда «тебе-лучше-не-знать».

– Раз не можешь мне сказать, значит, проблема серьезная, – замечает Риса.

– Вот-вот.

Риса вздыхает. Еще только утро, а солнце уже припекает. Ехать в больницу по жаре совершенно не хочется. Коннор решил напустить на себя таинственность? Пусть напускает, у нее нет времени. «Будет что сказать, тогда и приходи», – вертится у Рисы на языке, но тут она замечает, что ребята у телевизора галдят громче, чем пару минут назад. Риса с Коннором присоединяются к толпе зрителей.

Передают интервью с женщиной, суровой на вид и еще более суровой в речах. Поскольку Риса не слышала начала, она не понимает, о чем речь.

– Нет, каково, а?! – восклицают кто-то в толпе зрителей. – Они называют это пугало новой формой жизни!

– Какое еще пугало? О чем это они? – недоумевает Коннор.

Хайден – он тоже здесь – поворачивается к друзьям. Кажется, его вот-вот стошнит.

– Они, наконец, ухитрились создать идеального монстра. Первое составное человеческое существо.

Фотографий в репортаже не показывают, но женщина сообщает, что существо собрали по кусочкам почти из ста разобранных. У Рисы по спине бегут мурашки. Коннору, видимо, тоже не по себе: он вцепляется ей в плечо. Она машинально хватает его за руку, неважно, за какую.

– Зачем они это сделали? – спрашивает она.

– Могли – вот и сделали, – с горечью отвечает Коннор.

Риса чувствует, как сгущается вокруг них зловещая атмосфера. Ей чудится, что у них на глазах разыгрывается ужасная трагедия, последствия которой всколыхнут весь мир.

– Пора довести до ума план побега, – говорит Коннор скорее себе, чем Рисе. – Придется обойтись без тренировок: спутники-шпионы мигом нас сразу засекут. Но каждый должен знать, как ему действовать, когда наступит время.

Риса полностью с ним согласна. Внезапно мысль убраться с Кладбища ко всем чертям кажется очень разумной. Пусть даже «к чертям» – весьма неточное место назначения.

– Составное человеческое существо… – тихо произносит кто-то. – Интересно, как оно выглядит…

– Да ладно тебе! Что, мистера Картофельную Голову не видал?

Раздается взрыв нервного смеха, который, однако, не разряжает напряжения.

– Как бы оно ни выглядело, – говорит Риса, – надеюсь никогда его не увидеть.

17

Кам

Кончиком пальца он водит себя по лицу – от боковой стенки носа к левой скуле, затем к правой; от центра «звезды» на лбу, где в идеальной симметрии сходятся в одну точку секторы разноцветной кожи, по разлетающимся «лучам» к линии волос. Затем снова окунает палец в заживляющий крем и наносит его на затылок, плечи, грудь – на все швы, везде, куда может дотянуться. Щекотно. Это значит, что искусственные микроорганизмы – основная составляющая крема – принимаются за работу.

– Как ни странно, этот крем сродни йогурту, – сказал ему врач-дерматолог. – С той разницей, что он поедает рубцовую ткань.

И стоит пять тысяч долларов за баночку; но, как утверждает Роберта, деньги – не вопрос, когда дело касается Кама.

Его уверяют, что после курса лечения шрамов у него не останется, лишь еле заметные швы там, где смыкаются части тела.

Крем наносят по полтора часа дважды в день. Каму эта процедура нравится, есть в ней что-то дзэнское. Вот бы нашлось средство и от его внутренних шрамов! Ведь они по-прежнему болят. Собственный мозг теперь кажется юноше архипелагом, острова которого нужно соединить мостами. Он с успехом их возводит, большие и прекрасные, но чувствует, что какие-то земли навсегда останутся за пределами его досягаемости.

В дверь стучат.

– Ты готов?

Роберта.

– Поводья в твоих руках, – говорит он.

Краткое молчание, затем из-за двери доносится:

– Очень забавно. «Не гони лошадей».

Кам смеется. Ему больше ни к чему говорить метафорами – он навел достаточно мостов между островами своего мозга, чтобы речь пришла в норму, – но ему нравится поддразнивать Роберту и испытывать ее проницательность.

Он надевает сорочку и повязывает галстук. Галстук неяркий, зато с необычным узором, который подсознательно внушает, что художественное целое неизменно больше номинальной суммы частей. Кам долго возится с узлом: хотя мозг и знает, как его завязывать, но пальцы виртуоза-гитариста явно никогда не делали двойного виндзора. Нужно полностью сосредоточиться, чтобы восполнить недостаток мышечной памяти.

Роберта снова стучит в дверь, на этот раз настойчивее.

– Пора!

Кам на несколько секунд задерживается у зеркала полюбоваться собой. Волосы отросли на целый дюйм. Настоящая многокрасочная палитра: секторы разноцветной кожи, разбегающиеся от точки в центре лба, переходят в разноцветные же пряди на волосистой части головы. Посредине – белокурая прядь, рядом – золотистые, дальше от висков к затылку – различные оттенки рыжего и каштанового. Над ушами волосы иссиня-черные, на бачках – темные, вьющиеся. «Самые знаменитые парикмахеры мира будут бороться за право поработать с твоими волосами!» – твердит ему Роберта.

Наконец Кам открывает дверь, не то Роберта, чего доброго, пробьет в ней дырку. Сегодня его наставница одета в платье – наряд более элегантный, чем ее обычные брюки и блуза, однако расчетливо скромный: все внимание должно быть сосредоточено на Каме. Взгляд ее тотчас смягчается, едва она видит юношу во всей красе.

– Ты бесподобен, Кам! – Она разглаживает ему рубашку и поправляет галстук. – Ты весь сияешь! Настоящая звезда!

– Будем надеяться, что я не начну выделять сверхтяжелые элементы.

Она озадаченно смотрит на него.

– Как сверхновая, – поясняет он. – Я сияю, как звезда, но, будем надеяться, что не взорвусь. – В этот раз Кам не испытывает ее сообразительность – просто так получилось, поэтому он принимается оправдываться: – Извини, у меня такой образ мышления.

Она мягко берет его за руку.

– Пойдем, тебя уже заждались.

– Сколько их там?

– Нам не хотелось сильно загружать тебя на первой пресс-конференции, поэтому пригласили только тридцать человек.

Сердце Кама начинает тяжело бухать в груди, и, чтобы успокоиться, он несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает. Непонятно, почему он так нервничает. Они провели целых три репетиции. На этих поддельных пресс-конференциях его подвергли тяжелому артобстрелу самыми разными вопросами на разных языках, и со всеми он справился отлично. На настоящей пресс-конференции будут говорить только по-английски, так что хотя бы на этот счет можно не беспокоиться.

Итак, сегодня Кама официально представят миру, который к его появлению еще не готов. Репетиции прошли гладко: на них присутствовали друзья, прикидывающиеся недругами; совсем другое дело нынешний брифинг – сейчас Кам предстанет перед совершенно чужими людьми. Его ждет любопытство одних, восхищение других и отвращение третьих. Роберта предупредила, чтобы он был к этому готов. Но ведь может произойти такое, чего даже Роберта не в состоянии предвидеть, – это и беспокоит Кама больше всего.

Они шагают по коридору к винтовой лестнице, ведущей в главную гостиную. В первые недели жизни, когда Кам еще не совсем контролировал свое тело, ему запрещали ходить по этой лестнице. Сейчас при желании он мог бы не просто сойти, а протанцевать вниз по ступеням.

Роберта просит подождать, пока она его не вызовет, и спускается вниз первой. Кам слышит, как стихает галдеж репортеров. Свет ламп приглушают, и Роберта начинает презентацию.

– С незапамятных времен человечество мечтало создавать жизнь.

Ее голос, усиленный микрофоном, звучит торжественно. На лестнице играют отсветы – Роберта показывает слайды. Кам их не видит, но знает, что на них изображено, потому что просмотрел раньше.

– Однако великая тайна жизни ускользала от нас, – продолжает Роберта, – и все попытки сотворения заканчивались провалом. На то есть веская причина. Мы не в состоянии создать то, чего не понимаем; и пока мы не выясним, что такое жизнь, задача останется невыполнимой. Пока наука может лишь строить на уже имеющемся фундаменте. Не создавать жизнь, а совершенствовать ее. Поэтому вопрос теперь стоит так: как воспользоваться плодами интеллектуальной и физической эволюции, дабы создать совершенную версию человека? Как взять все лучшее и воплотить это в едином существе? И оказалось, если вопрос поставлен правильно, ответ не заставляет себя ждать. – Она сделала эффектную паузу. – Леди и джентльмены, позвольте вам представить Камю Компри, первого в мире составного человека!

Под шквал аплодисментов Кам спускается по винтовой лестнице. Походка грациозная, но совершенно естественная. Публика остается в тени – все прожекторы направлены на Кама. Юноша чувствует их жар, и хотя уже не раз бывал в этой гостиной, ему кажется, что он на сцене. Он замирает, делает глубокий вдох и спускается дальше, словно пауза была запланирована. Как будто он притворился, что позирует перед камерой, чтобы поддразнить репортеров: на этой пресс-конференции не разрешено пользоваться фото и видеоаппаратурой. Презентация первого составного человека широкой публике продумана и спланирована максимально тщательно.

Но вот собравшиеся, наконец, рассмотрели Кама, и аплодисменты стихают. Журналисты изумленно ахают, по залу бежит шепот. Кам подходит к микрофону, Роберта отступает в сторонку. Воцаряется абсолютная тишина; все глаза устремлены на Кама, на молодого человека, который, по словам Роберты, воплощает «все лучшее в человеке». Или, во всяком случае, лучшее, что было в разобранных подростках.

В напряженной тишине Кам наклоняется к микрофону и произносит:

– Вы так единодушны. Пожалуй, я могу сказать, что передо мной собранная… прошу прощения, сплоченная группа.

Отовсюду доносятся смешки. Самому Каму странно слышать собственный голос, многократно усиленный аппаратурой; в бархатистом баритоне звучит уверенность, которой его обладатель в действительности не ощущает. Прожекторы переводят на журналистов. Лед сломан, руки взлетают вверх.

– Приятно познакомиться, Камю, – говорит мужчина в костюме, знавшем лучшие дни. – Насколько я понимаю, вы сделаны из сотни разных людей. Это правда?

– Из девяноста девяти, – с усмешкой отвечает Кам. – Но еще для одного местечко всегда найдется.

Снова звучит смех, на этот раз более раскрепощенный. Кам кивает женщине с пышными волосами.

– Вы, безусловно… э-э… уникальное создание. – От женщины веет неприязнью, которую Кам ощущает как наплыв жара. – Каково сознавать, что вы были созданы, а не рождены?

– На самом деле я был рожден, только не весь одновременно, – возражает Кам. – И не создан, а воссоздан. Большая разница.

– Да, – добавляет кто-то другой. – Наверно, это нелегко – сознавать, что ты – первый в своем роде…

Подобные вопросы они проработали на репетициях, так что ответы Кам знает назубок.

– Каждый считает себя единственным и неповторимым, так что в этом отношении я мало чем отличаюсь от прочих.

– Мистер Компри, я специалист по диалектам, но мне никак не удается опознать ваш: произношение все время меняется.

На это Кам до сих пор не обращал внимания. Облекать мысли в слова уже достаточно сложно, а уж думать, как они звучат, попросту некогда.

– Наверное, манера говорить зависит от того, какая группа мозговых клеток работает в данный момент.

– Получается, способ вербального выражения – это программа, заложенная в ваш мозг изначально?

Они с Робертой предвидели и этот вопрос.

– Если бы я был компьютером, можно было бы говорить о программе. Но я не компьютер. Я на сто процентов состою из органики. Я – человек. В ответ на ваш вопрос могу лишь сказать, что одни мои навыки содержатся в исходном материале, другие приобретены совсем недавно, так что я буду продолжать развиваться, как любое человеческое существо.

– Но вы не человек! – выкрикивает кто-то из заднего ряда. – Вы, может, и сделаны из людей, но не больше человек, чем футбольный мяч – свинья, из кожи которой его сшили!

Что-то в этом утверждении, вернее, обвинении, задевает Кама. Бесцеремонные слова вызывают эмоции, к которым он не готов.

– Бык на арене, красный туман! – выпаливает Кам. Слова вырываются изо рта прежде, чем он успевает пропустить их сквозь свой языковой центр. Он прокашливается и находит нужные выражения: – Вы пытаетесь спровоцировать меня. Возможно, вы и прячете кинжал под складками своего плаща, но смотрите, как бы кровь не пустили вам самому!

– Это угроза?

– Не знаю. А то, что вы сказали, – оскорбление?

Толпа гудит. Репортеры довольны: запахло жареным. Роберта бросает на Кама предупреждающий взгляд, но в юноше вдруг взрывается бешенство десятков составляющих его разобранных. Оно требует выхода. Он должен его озвучить!

– Кто-нибудь еще считает меня недочеловеком?

Он с вызовом смотрит на собравшихся в комнате журналистов и видит, как начинают подниматься руки. К женщине с пышными волосами и критикану из заднего ряда присоединяются другие. Целый лес рук. Неужели репортеры вправду так думают? Или только размахивают красными плащами, словно матадоры перед быком?

– Моне! Сёра! – вскрикивает Кам. – Если приблизиться к их полотнам вплотную, видишь только беспорядочные цветовые пятна. Цельную картину можно разглядеть лишь на расстоянии, и тогда понимаешь: перед тобой шедевр!

Оператор за кулисами подает на дисплеи картину Моне, но вместо того, чтобы проиллюстрировать метафору Кама, она придает ей двусмысленность.

– Вы слишком узколобы! – заканчивает Кам. – Вы не желаете отойти на расстояние!

– Да ты, парень, шедевром себя возомнил! – кричит кто-то.

– Кто это сказал? – Кам оглядывает гостиную. Никто не сознается. – Я действительно состою из маленьких шедевров, и это великолепно!

К нему приближается Роберта и пытается оттеснить от микрофона, но он отталкивает ее.

– Нет! – восклицает он. – Они хотят услышать правду? Я скажу им правду!

И тогда собравшиеся начинают обстрел. Вопросы летят, словно пули:

– Признайтесь, вас заставили сказать все это?

– Какова истинная причина того, что вас создали?

– Вы знаете их имена?