Февральская сирень Мартова Людмила

Глава 11

Новогодние игрушки, свечи и хлопушки

Я снова на год моложе, чем буду в следующем январе.

Янина Ипохорская

Конец декабря был для Лельки самым любимым временем в году. В эти дни ее всегда охватывало предвкушение чуда, которое обязательно случится после того, как пробьют куранты. И само по себе предвкушение значило для нее гораздо больше, чем новогодняя ночь, подарки под елкой и последующие чудеса, которые, как правило, не происходили.

Елку в их семье всегда ставили живую. Чудесный запах хвои, растекающийся по комнате, был для Лельки с раннего детства главным атрибутом новогоднего праздника. Елку из деревни привозил дед. И уже числа с пятнадцатого декабря Лелька с замиранием сердца каждый вечер ждала звонка в дверь, шуршания мягких лап по длинному общему барачному коридору и самого появления в комнате сначала елки, занимающей весь дверной проем, а потом улыбающегося сквозь колючие иголки деда.

Елку затаскивали в комнату, и пока она оттаивала в тепле у печки, начиная раскрывать свой неповторимый аромат, они вместе с дедом, отдуваясь, пили чай с присланными бабушкой деревенскими пирогами.

Мама доставала деревянную крестовину, припрятанную в недрах большого сундука, и дед, напившись чаю, устанавливал елку, которая нахально раскидывала лапы по их небольшой комнате, горделиво занимая все пространство.

Это было так чудесно, что маленькая Лелька с замиранием сердца стояла и смотрела на величественную красавицу в зеленой шубе. Иногда, пусть и не каждый год, попадалась елка с шишками, и тогда чудо становилось законченным, от его совершенства хотелось плакать.

Засыпая, Лелька все смотрела на таинственную лесную гостью и, просыпаясь, первым делом смотрела на елку, распушившуюся за ночь. Сунув ноги в обрезанные валенки (полы в их комнате всегда были просто ледяные), Лелька бежала к елке, с замиранием сердца заглядывая под нижние лапы. Там всегда лежали тоже привезенные дедом и тихонько переданные маме гостинцы — оранжевые мандарины, запах которых смешивался с ароматом хвои и сводил с ума, леденцовые петушки на палочке, шоколадка и кастрюлька с мочеными яблоками.

Яблоки, которые росли в их деревенском огороде и которые бабушка замачивала в огромной дубовой бочке, Лелька обожала. Не было для нее вкуснее лакомства, чем скользкое, чуть соленое яблоко, антоновка, которую она ела, читая книжку. Сок стекал по подбородку, оставляя на страницах мокрые разводы. Все ее детские книжки были в этих соленых разводах, но мама никогда ее за это не ругала, справедливо полагая, что удовольствие, получаемое за чтением, разрушать нельзя.

Максиму Лелька тоже всегда ставила живую елку. Конечно, стояла она гораздо меньше, чем искусственная, и иголки потом приходилось выметать чуть ли не до мая, но Лелька была тверда и несгибаема — Новый год нужно встречать у живой елки. И все. Без вариантов.

В этом году из деревни уже тоже была доставлена елка. Крайне удачная, как поняла Лелька при первом же взгляде на нее. Это была верхушка большой ели, ровная, пушистая, неохватная, усыпанная прямо-таки гроздьями шишек. Она занимала половину тридцатиметровой гостиной и украшена была по высшему разряду. Каждый год Лелька покупала новые елочные игрушки, увеличивая свою и без того богатую коллекцию.

В ее детстве не было ни таких игрушек, ни денег, чтобы их покупать. Елку украшали бумажными бусами, собственноручно склеенными из колечек цветной бумаги, пряниками, конфетами, которые после Нового года полагалось съесть, картонными человечками, купленными в «Детском мире».

Сейчас на Лелькиной елке мигали всеми цветами радуги шесть елочных гирлянд, красовались стеклянные шары и фигурки ручной работы, стоившие целое состояние. Пластмассовых китайских игрушек Лелька не признавала.

На даче они наряжали елку во дворе. И для нее она собирала другую коллекцию, не менее дорогую — деревянные винтажные фигурки, частенько тоже расписанные вручную, в том числе и довольно известными художниками. От разорения Лельку спасало то, что о ее увлечении, переходящем в безумие, знали все клиентки и целый декабрь дарили ей эксклюзивные елочные игрушки. Подлизывались. Любовь Молодцова была очень хорошим мастером, угодить которой хотели все.

Вернувшись вечером с работы, она разделась, пошуровала в холодильнике, с тоской понимая, что есть нечего, и отметая мысль о пельменях, как неконструктивную, налила себе чаю, достала из плетенки на столе обожаемый с детства твердый ванильный сухарь и прошла в гостиную, к елке.

С ногами забравшись на широченный угловой диван, она смотрела на мигающие огоньки и думала, что жизнь, в общем-то, довольно хорошая штука. Хлопнула входная дверь. С прогулки вернулись Максим и полностью поправившийся Цезарь. Радостно виляя хвостом, он забежал ее поприветствовать и тут же умчался на кухню, к заветной миске с кормом.

— Привет, мам. Медитируешь? — В гостиной появился сын. Она приглашающе похлопала по дивану рядом с собой:

— Ага, посиди со мной.

Максим плюхнулся на диван и потерся лбом о ее завернутое в махровый халат плечо.

— Устала?

— Да нет, ничего. Клиентов, конечно, ужас сколько. Все хотят встретить Новый год во всеоружии. Но я привычная, ты же знаешь.

— Знаю, ты у меня молодец, мам.

— А у тебя что нового?

— Ой, мам. — Сын оживился, вспомнив что-то смешное. — У нас новый препод появился. По литературе. Смешной, не могу. Толстый такой, важный. На разжиревшего и постаревшего Одина похож. Ну, помнишь, героя скандинавского эпоса. Блондин, только уже поседевший. По-моему, он нас боится.

— А чего вас бояться? — удивилась Лелька. — Вы ж в отличие от учеников обычных школ уроки не срываете. И вроде бы понимаете, что даже в вашем биологическом классе литература не лишняя. Тем более что выпускное сочинение снова надо писать.

— Мам, ну, конечно, мы мирные, — согласился Максим. — Просто он вообще не знает, как себя с нами вести. Он к нам из института перешел. Там его на пенсию выперли, а он какой-то старый друг Гоголя, поэтому тот его к нам и пристроил. Он нам сразу, на первом же уроке, начал Мандельштама читать. Представь, как парни ржали. Это ж так несовременно!

С подобной оценкой Мандельштама Лелька внутренне не согласилась, но сейчас ей было не до этого. Нехорошие подозрения шевельнулись у нее в душе.

— А как его зовут? — спросила она и замерла в предчувствии ответа.

— Павел Леонидович Широков, — ответил сын, не замечая ее расширенных глаз. — Он, мам, правда, странный какой-то. Они с Гоголем такая пара смешная! Гаргантюа и Пантагрюэль. Но говорят, что с молодости дружат.

— Но Гоголь же еще не на пенсии. — В волнении Лелька даже нарушила давно данное себе обещание не называть директора лицея кличкой.

— Так бывает. — Сын философски пожал плечами. — Гоголь же раньше тоже в педагогическом институте работал. На кафедре ботаники. Это он потом лицей создавать ушел. Вот, поди, и подружились на работе, хотя Гоголь младше, конечно. У него недавно день рождения был. Пятьдесят четыре года. Ну и что?

— Ничего, — устало откликнулась Лелька и решительно слезла с дивана. — Ты иди к себе, Макс. Мне нужно тете Инне позвонить.

— Вот, некоторым тоже друзья важнее родных детей, — укоризненно заметил Максим и, не выдержав серьезного тона, засмеялся. — Болтушка ты у меня. Иди, звони. Ни дня без своей Инны прожить не можешь.

— И без Алисы, и без Наташки, — согласилась Лелька. — Когда-нибудь ты поймешь, сыночек, как важно, чтобы в твоей жизни были люди, на которых можно положиться.

На кухне, тщательно притворив за собой дверь, она набрала номера мобильных Алисы и Инны.

— Полундра! — сказала она обеим. — Срочно приезжайте. Надо поговорить.

Менее чем через час дружная троица сидела на кухне за плотно притворенной дверью, чтобы их разговор, упаси бог, не услышал Макс. Впрочем, так они поступали почти всегда, потому что жизненные коллизии, в которые то и дело попадал кто-нибудь из них, во-первых, не были предназначены для ушей мальчика-подростка, а во-вторых, требовали хорошего перекура. После их посиделок в кухне можно было топор вешать, и плотно притворенные двери оказывались совсем не лишними.

— Чего случилось-то? — спросила Инна, плюхаясь на табуретку. — Это касается твоего кинолога, да? У тебя все-таки с ним роман?

— Какой роман? — оживилась Алиса. — А почему я ничего не знаю?

— Да нет никакого романа, успокойтесь обе! — отмахнулась Лелька. — Правда, я ему предложила на новогодние каникулы уехать с нами на дачу на пару дней, но это только для того, чтобы потренировать Цезаря. Если он еще раз на улице сожрет какую-нибудь отраву, я этого просто не переживу.

— Конечно, это исключительно для тренировки Цезаря, — притворно согласилась Инна, в глазах которой бесновались чертенята, а Алиса с любопытством спросила:

— И что, он согласился?

— К моему огромному изумлению, да. — Лелька закурила первую за сегодняшний вечер сигарету. — Но так-то в этом нет ничего удивительного. Он одинокий, живет как бирюк, почему бы и не поехать отдохнуть на свежем воздухе? Хоть какая, да компания. Да и Максим ему нравится.

— Конечно, — Инна снова склонила голову, соглашаясь, — ему очень нравится Макс. И собака Макса. А еще больше ему нравится мама Макса. И все, что она предлагает.

— Инка, перестань. — Лелька сделала вид, что сердится. Хотя на самом деле ни капельки не сердилась. Как разумная и вполне адекватная женщина, она никогда не позволяла себе сердиться на правду. — И вообще. Я вас вызвала совсем не для этого. С кинологом война план покажет, тем более что до новогодних каникул еще далеко. Тут более захватывающее событие случилось. Вы представляете, к Максу в класс преподавателем литературы пришел мой папаша.

— Кто? — не поняла Алиса, которая с детства знала, что никакого папаши у ее лучшей подружки нет, а есть только мама, тишайшая и добрейшая тетя Надя.

— Папаша мой. Ты же не считаешь, что я появилась на свет путем почкования? Так что абсолютно естественно, что кроме мамы у меня есть еще и биологический отец. Так вот он теперь учитель Максима.

— Погоди. — Алиса все еще не могла взять в толк, о чем она говорит. — Откуда ты знаешь, что это он? Ты что, с ним встречалась? Ты никогда про него ничего не рассказывала.

— Но это не означает, что я про него ничего не знала, — возразила Лелька. — Конечно, я, когда подросла, стала приставать к маме с вопросом про папку. Врать про то, что он геройски погибший летчик, она не стала. Рассказала как есть про стрекозла, и в том числе, где он работает.

Дальше Лелька рассказала подругам, как в детстве выследила своего отца, узнала, как его зовут и где он живет, а потом на долгие годы выбросила из памяти, поскольку ни к ней, ни к маме он больше не имел никакого отношения. И вот сегодня это запомнившееся словосочетание — Павел Леонидович Широков — она услышала из уст Максима.

— Так, может, это и не он, — рассудительно заметила Инна. — Мало ли на свете совпадений?

— Полные тезки, да к тому же одного возраста, не могут быть толстыми блондинами с серыми глазами и преподавать литературу на филфаке, — отрезала Лелька. — Девочки, это точно он, и я теперь не знаю, что мне с этим открытием делать.

— А зачем тебе с ним что-то делать? — не поняла Алиса. — Котлеты отдельно, мухи отдельно. Ну, будет темы сочинений Максиму диктовать его дед, и что? Если ты ему про это не скажешь, он ничего и не узнает. А папаша твой героический, как я понимаю, про тебя слыхом никогда не слыхивал, так что если даже вы с ним на родительском собрании встретитесь, это ни к каким тревожащим ваши души открытиям не приведет.

— Так-то оно так, конечно, — согласилась Лелька, — но это дикость какая-то, нонсенс. Привет из прошлого. Аккурат к Новому году.

— Ой, Лель, не усложняй, а, — сморщила точеный носик Инна. — У нас весь город живет в одном подъезде и спит под одним одеялом. Странно еще, что вы раньше не пересеклись. Вот если бы ты, как мы с Алиской, училась в педе, так ты б его каждый день в коридорах встречала. Иняз и филфак в одном здании расположены, между прочим. Забудь и разотри. Даже любопытно тебе должно быть — посмотреть на него через… сколько лет?

— Двадцать пять.

— Во-во. Двадцать три. Он жизнь прожил, не зная, какая ты у него растешь классная. А теперь он будет учить Макса, даже не подозревая, что вот этот талантливый паренек — его внук. Сюжет!

— Сюжет, — согласилась Лелька, которая теперь не могла понять, почему ее так «взбубетенило» сообщение Максима. Подумаешь, биологический отец! Правы девчонки, не было его в ее жизни и не надо. А встретиться они и впрямь уже тысячу раз могли.

— Слушайте лучше, девы, что я вам припасла, — сказала Инна, тоже закуривая сигарету. — Помнишь, Лель, я тебе сказала, что у меня идея одна появилась. Насчет маньяка.

— Помню.

— Так вот. Мне пришло в голову поинтересоваться, не связывало ли что-нибудь погибших юношей с вашим Гоголиным.

— А что их могло связывать? — Лелька пожала совершенными округлыми плечами. — Ты же сама говорила, что они в разных школах учились, а он из института сразу в лицей перешел и больше нигде никогда не работал.

— Правильно, — согласилась Инна. — Только именно ты мне со слов Максима поведала, что в разные годы он занимался с выпускниками разных школ, проявлявшими интерес к науке и имевшими шанс поступить в хороший вуз. То есть он готовил их к этим экзаменам, помнишь?

— Помню. — Лелька внезапно охрипла. — И что, тебе удалось это выяснить?

— Удалось! — Инна торжествующе посмотрела в заинтересованные лица подруг. — Конечно, Ванька меня сначала на хрен послал, но потом, когда я ему открыла ход своих гениальных мыслей, задумался. И информацию собрал.

— И что? — Лелька подалась вперед, не сводя с Инны глаз. — Да рассказывай ты, актриса погорелого театра! Вечно надо до истерики довести.

— Кульминационный момент! — провозгласила Инна. — Конечно, зачем мне вам все карты раскрывать, не получив маленького удовольствия для себя лично. Все-все. — Увидев взбешенное лицо Лельки, она подняла руки вверх. — Сдаюсь. Так вот, из четырех погибших юношей трое занимались с Гоголиным, причем незадолго до своей смерти.

— А четвертый? — спросила озадаченная Лелька.

— В том-то и дело, что четвертый — нет. И это смазывает всю картину, — призналась Инна. — То есть Миша Воронов, — Лелька постаралась не вздрогнуть при упоминании этого имени, — занимался с Гоголиным втайне от родителей. Хотел сделать им сюрприз, отлично сдав экзамены и поступив в престижный вуз. Про это знала только его бабушка, которая после гибели рассказала сыну своему, Дмитрию Воронову. — Она покосилась на Лельку, но та сделала вид, что не заметила ее взгляда. — Тот на эту информацию никакого внимания не обратил, а потом и забыл. И вспомнил, только когда у него Бунин напрямую спросил, не помнит ли он о Мишином преподавателе Гоголине.

Илью Соколова, погибшего два года назад, пристроила к нему заниматься бабушка. Он мечтал о биофаке, поэтому она и договорилась о дополнительных занятиях.

Павла Волкова, который в этом году погиб, Гоголин сам высмотрел на какой-то городской олимпиаде и предложил попробовать. У Павлика этого семья была не очень благополучная, всем на его талант было положить большой прибор, поэтому и заниматься он стал без благословения родителей. Просто сказал им, куда ходит, чтобы не ругали. И все.

— А четвертый парень? — снова спросила Лелька.

— Леша Константинов. Он никогда не занимался с Гоголиным. И никаких успехов в учебе вообще не показывал. Прогуливал уроки, хотел после школы работать идти. Никакой мечты об институте у него не было. Так что тут непонятно.

— Вот что. — Лелька решительно хлопнула ладонями по кухонному столу. Жалобно звякнуло стекло столешницы. — Наплевать мне на все в мире олимпиады, но больше мой сын заниматься с этим упырем не будет. Я ему запрещу даже близко к Гоголину подходить.

— А если это не он? — резонно заметила Инна. — Четвертый-то парень всю картину портит. Ты уже хотела кинологу своему от ворот поворот дать, когда думала, что он маньяк, а он вполне себе приличный мужик оказался. На радость некоторым. — Она ловко увернулась от запущенной в нее сушки. — И тут — то же самое. Будешь глупо выглядеть. Что ты Максу скажешь? Я считаю, что твой преподаватель — серийный убийца?

— А что мне делать? Сидеть и ждать, пока Максима задушат?! — закричала Лелька и тут же осеклась, испуганно посмотрев на закрытую дверь. — Одно исключение еще ничего не доказывает. Надо проверить, может, он с Гоголиным каким-то другим образом был связан.

— Да Ванька проверяет, — кивнула Инна. — Он в этот след вцепился зубами, не вырвать. Психует, что они сами такой закономерности не заметили. Видели, что парни из разных школ, и успокоились на этом. Тем более что между убийствами времени довольно много проходило. А насчет того, что тебе делать… Они ведь в школе занимаются?

— Да. — Лелька кивнула, спрятав руки между коленями. Ей почему-то стало отчаянно холодно.

— Вот и предупреди Макса, чтобы ни на какие занятия, кроме как в школе, не соглашался. И главное — никогда и ни при каких обстоятельствах не приближался к Митинскому пустырю.

Глава 12

Причуды воображения

Есть время работать, и есть время любить. Никакого другого времени не остается.

Коко Шанель

Белизна снега, расстилающегося вдоль излучины реки, резала глаз. Снег под лыжами слегка хрустел на двенадцатиградусном морозе. Деревня, в которой стоял дом, была обжитой. Здесь обитали круглый год, летом естественно увеличивая население за счет дачников, но и зимой над трубами вился дым, по субботам вкусно пахло пирогами, чистилась дорога, по которой приезжала автолавка с нехитрой снедью, а главное — звучали детские голоса.

Потому и лыжня выглядела укатанной и крепкой. Детвора гоняла на лыжах не только в свободное от учебы время, но и в школу, расположенную в полутора километрах, за излучиной реки, предпочитала добираться таким образом.

Лелька остановилась, чтобы немного отдышаться, и воткнула палки в снег. Ах, как она любила кататься на лыжах! С детства, приезжая к бабушке на каникулы, она в любую удобную минутку хватала лыжи и неслась к реке, чтобы оттолкнуться палками и заскользить, чувствуя ветер в ушах и небывалую свободу внутри.

Лыжи у нее тогда были простенькие, деревянные, с резиновыми креплениями, натягивающимися на валенки. Сейчас она каталась на беговых лыжах немецкой марки «Фишер», стоивших неприлично дорого для непрофессионала, встающего на них не более десятка раз за сезон, но отказывать себе в разумных удовольствиях Лелька не привыкла, а лыжи в ее табели о рангах как раз проходили по графе «разумное удовольствие».

У Максима были лыжи попроще, тем более что ее неспортивный мальчик от катания на них всячески увиливал, предпочитая поваляться с книжкой на диване. Она и не настаивала. Скользить по лыжне вдоль берегов, заросших замерзшей ивой, навстречу солнцу и думать о чем-то своем было для нее психологической разгрузкой, предполагавшей обязательное уединение. Им было хорошо вдвоем — ей и лыжне, и никто другой для компании не требовался. Даже Максим.

Опираясь на палки, она прищурилась и посмотрела вдаль, где солнце огромной собакой разлеглось на линии горизонта и, высунув жаркий огненный язык, жадно ело снег, которым была покрыта река. Собаки Лельке теперь виделись везде. Вот и солнце было похоже на бело-рыжего лабрадора с длинной мордой и веселыми висячими ушами.

Радуясь своему причудливому воображению, Лелька рассмеялась и повернула назад, к дому. Каталась она уже два часа, время близилось к полудню, и можно было возвращаться, отряхиваясь от снега, снимать лыжную амуницию (к слову, тоже весьма недешевую), любовно ставить на место лыжи и пить горячий чай с медом, после чего завалиться на кровать с книжкой и обожаемыми с детства мочеными яблоками.

Яблоки она по осени мочила собственноручно, в деревянной кадушке, по бабушкиному рецепту. Всю зиму кадушка стояла в сенях, и яблоки, доставаемые из нее, были крепкими и холодными. Такими холодными, что зубы ломило.

В этом году в полку почитателей любимого лакомства прибыло. Неожиданно выяснилось, что за моченые яблоки Цезарь готов душу продать. Вымоленное яблоко (у заветной кадушки пес припадал на передние лапы и чуть ли не кланялся) он бережно брал зубами, уносил к себе на подстилку, сделанную из старой дубленки, и съедал вместе с семечками, не оставляя даже хвостика. Огрызки Лелькиных яблок тоже доставались ему. И этот ценный, добытый тяжким трудом трофей он тоже уносил в свое логово и долго облизывал перед тем, как съесть. Глядя на маму и собаку, Максим недоуменно морщил лоб. Он моченые яблоки терпеть не мог.

Подкатив к берегу аккурат напротив своего дома, стоящего на небольшом пригорке, Лелька сняла лыжи и не спеша начала подниматься к калитке. Летом здесь был удобный и чистый пляж, на котором она с удовольствием загорала, когда выдавалось свободное время. Сейчас вокруг была нетронутая белая целина, похожая на шлейф платья невесты. Откинув крючок на резной калитке, Лелька зашла на участок и, бросив взгляд на крыльцо, остановилась. На крыльце кто-то сидел.

Деревня была довольно богатая и вполне себе благополучная. Даже пьяные (а местные мужики временами напивались до положения риз) казались здесь какими-то тихими и благопристойными. Кроме того, сама Лелька была не робкого десятка, поэтому, перехватив лыжи поудобнее, решительно пошла к дому, за дверью которого лаял оставленный в одиночестве Цезарь.

— Вы уж меня лыжами, пожалуйста, не бейте. А то креплением по голове — это больно, — произнесла вставшая ей навстречу фигура, и Лелька облегченно и обрадованно рассмеялась.

— Дима, как вы нашли наш дом? — смеясь, спросила она.

— Проявил дедукцию. В конце концов, я хоть и бывший, но полицейский. — Он тоже улыбался. — У Бунина спросил, если честно.

— Да, как я сразу не сообразила, они же с Иришкой тут бывали, — согласилась Лелька. — Иринка тут летом даже жила два месяца. Ребеночку хорошо на свежем воздухе, а места всем хватает, тем более что мы редко приезжаем. Дима, вы ведь сказали, что только через пару дней сможете.

Это действительно было так. Когда перед Новым годом Лелька повторила свое приглашение приехать к ним на дачу и сообщила, что они с Максимом отправятся туда второго января и пробудут не меньше недели, кинолог ответил, что у него как раз рабочие дни и вырваться он сможет не раньше пятого. Лелька поначалу даже загрустила, а потом махнула рукой. Она никогда подолгу не расстраивалась о том, чего не могла изменить.

Сегодня было третье. Но Дмитрий Воронов собственной персоной стоял на крыльце ее дома, и было видно, что ему, как и ей, радостно от того, что он здесь.

— Я сменами поменялся с ребятами, — объяснил он. — Решил, что незачем бездарно терять два дня, если можно на свежем воздухе потренировать отличную собаку. Кстати, что это он там у вас так лает? — За запертой дверью по-прежнему басовито громыхал Цезарь, недоумевающий, почему его любимые и родные люди стоят на крыльце и не пускают его к себе.

— Он один дома, — объяснила Лелька и отперла дверь. Цезарь выскочил на крыльцо и, чуть не сшибая их с ног, радостно запрыгал, пытаясь лизнуть в лицо то одного, то другого. Он был непомерно, всеобъемлюще счастлив. — Максим в город уехал, на занятие. Часа в три вернется, я думаю. — Она задрала рукав лыжной куртки и посмотрела на часики, браслет которых нежно обвивал запястье, довольно тонкое для ее габаритов.

«У нее и лодыжки такие же тонкие», — немного не вовремя подумал Дмитрий, опуская глаза на ноги, наглухо закрытые от посторонних взглядов теплыми спортивными штанами и высокими лыжными ботинками. Он не обманывал себя, потому что привык никогда этого не делать. Даже в самое тяжелое для себя время он отдавал себе отчет, что опускается все ниже и ниже и вряд ли сможет вырваться из мерзкой трясины отчаяния, которая его засасывает. Вот и сейчас он не обманывал себя — ему очень нравилась стоящая перед ним женщина со светлыми волосами, которые сегодня вместо уже ставшего привычным для него тяжелого узла были просто заплетены в косу, спадающую на спину из-под вязаной шапочки.

— А какие у Максима занятия, каникулы ведь? — спросил он, поскольку надо было что-то спросить, чтобы отвлечься от своих мыслей про ее руки, ноги, косу, глаза и прочие составляющие, которые он тоже был бы не прочь изучить.

— Он к поездке на олимпиаду готовится, — объяснила Лелька. — Мне, конечно, эти занятия не по душе…

— Почему? Сейчас такая редкость, чтобы парень занимался делом, а не собак гонял.

— Ну, собак мы теперь тоже гоняем, — засмеялась Лелька, — и это меня как раз очень радует. А то сидел целыми днями сиднем за микроскопом. А занятия мне не по душе, потому что я не люблю его педагога. И знаете, Дима, я давно хочу вам про это рассказать. Мне кажется, с ним что-то не в порядке.

— Что именно? — Дмитрий внимательно посмотрел на нее. Она не была похожа на человека, делающего выводы на пустом месте, на сплетнях или женских страхах. Ее суждения казались точными и выверенными, а потому, если она говорила, что с кем-то что-то не то, значит, можно было не сомневаться, что так оно и есть. Действительно, не то.

— Пойдемте в дом. А то я вас совсем на крыльце заморозила, — спохватилась Лелька. — Сейчас переоденусь, и будем пить чай с оладьями, я утром напекла. И за столом я вам все обязательно расскажу. А то мне иногда кажется, что мы с моими подругами с ума сходим. Напридумывали ужасов.

— А для вас это характерно? Придумывать ужасы? — уточнил он, входя в сени. — А это у вас в кадушке что? Квашеная капуста?

— Нет, моченые яблоки. Но, если вы хотите, капуста, конечно, тоже есть. В холодильнике. Будете? С подсолнечным маслом.

— Буду, — воодушевился Дмитрий. — И капусту, и яблоки, если можно.

— Вы их тоже любите? Мы с Цезарем просто обожаем. Первый раз в жизни вижу собаку, которая ест моченые яблоки, но он за них так унижается, что смотреть без слез невозможно.

— Умный пес. — Дмитрий потрепал Цезаря по морде, и тот, умильно косясь на кадушку, закрыл глаза от счастья.

— А ужасы придумывать для нас совсем не характерно. — Лелька продолжила прерванный разговор. — Мы, в общем-то, нормальные тетки. Твердо стоящие на земле. У нас у каждой в жизни разное бывало, но дамские истерики нам не свойственны. Хотя надо признать, что воображение у нас богатое. Особенно у Инны.

— Это вы обычный деревенский дом перестроили? — спросил Дмитрий, заходя в просторную гостиную с огромной русской печкой, украшенной дивной красоты изразцами.

— Да я и не перестраивала ничего. Облагородила только. Для меня было принципиально, чтобы у меня был не новорусский замок, в котором все новодел, а обычный добротный деревенский дом. Понятно, что канализацию я провела, скважину вырыла. Горячая вода, душевая кабина, унитаз, все дела. Это было важно. Радиаторы электрические, естественно. Хотя печку мы тоже топим. Мы ее в порядок привели, камин делать не стали. Зачем, когда такая печка есть замечательная?

— Правда, замечательная. — Дмитрий подошел поближе, разглядывая изразцы. — Это откуда же красота такая?

— Это куракинская керамика. Есть такие мастера в Вологодской области, Мишинцевы. Вот я у них и заказывала. Стоит, конечно, дорого, зато вон какая красота. Так что здесь все аутентичное. Деревянные стены. Деревянные полы. Деревянные потолки. Никакого тебе гипсокартона или ламината. Правда, в ванной кафель есть.

Разговаривая, она ловко накрывала огромный, стоящий посредине комнаты деревянный стол. На нем, как по мановению руки, появлялись тарелка с горячими, спрятанными в печке оладьями, миска с яблоками, тарелка с капустой, плошка с медом, еще одна с джемом из черной смородины, деревенский хлеб, исходящий паром электрический чайник.

— Вы знаете, что здесь самое аутентичное? — спросил Дмитрий, откровенно ею любуясь.

— Что?

— Вы. Вы как будто родились и выросли в деревне.

— Не родилась, но, пожалуй, выросла, — кивнула Лелька. — Вы знаете, это же родная деревня моей мамы. У меня дед с бабкой здесь по-прежнему живут. На другом конце, правда. С этой стороны в основном дачники обосновались, которые в конце девяностых участки выкупили и дома посносили, чтобы свои терема построить. А с другого конца деревни по-прежнему местные живут. И дядьки моего дом тоже там.

— У вас до сих пор живы бабушка с дедушкой?

— Да, а что тут странного? Мне тридцать семь. Если бы мама была жива, то ей было бы всего пятьдесят шесть. Она же меня рано родила. И умерла рано, совсем молодой, в сорок лет. У нее сердце было больное. Так что бабушке моей семьдесят восемь лет, а деду мы летом восемьдесят отметили. Он знаете какой, по субботам в бане при ста двадцати градусах парится! Если вы с ним пить сядете, так он вас запросто перепьет. Особенно если не водку, а самогон. А дядьке моему пятьдесят шесть лет. Он егерь в охотхозяйстве неподалеку. Именно он мне дом перестраивать помогал. Так что я, в полном смысле этого слова, местная. В детстве тут все каникулы проводила.

— А я почему-то думал, что у вас совсем никого нет.

— Ну, это я так выгляжу. Обособленно от всего, — немного непонятно объяснила Лелька. — Я же байстрючка, без отца росла. Меня этим все укоряли все детство. Соседи косо смотрели. Открыто, конечно, не говорили, деда боялись, он в гневе страшен был по молоду. Но за спиной шептались. Мама из-за этого сюда почти не ездила. Стеснялась. А меня отправляла. Ей без деревенского молока и овощей меня не поднять было бы.

Бабка у меня, конечно, суровая. И гордая. Так дочери ее грех до конца дней и не простила. И меня, в отличие от деда, всем сердцем не полюбила. Но все же привечала. Своя кровь. Но быть немного на отшибе я с детства привыкла.

— А вы у них бываете?

— Конечно. — Лелька, казалось, даже удивилась вопросу. — Как приезжаем, так сразу и идем. Вчера вот были. Я им лекарства привожу из города. Продукты кое-какие. И вообще, это же мои бабушка с дедушкой. Да и Максиму это важно. Он, так уж получилось, без бабушек растет, зато у него прабабушка есть. Вот завтра или послезавтра мы к ним сходим, я вас и познакомлю. Сегодня позвоним, бабуля пироги поставит. Она по пирогам удивительная мастерица, таких больше на всю деревню нет.

— С удовольствием. Я очень люблю пироги. И старых людей слушать люблю, — признался Дмитрий. — В них есть что-то настоящее, что с годами у других поколений потеряно. Люба, вы мне хотели что-то рассказать. Что вас тревожит. В связи с Максимом. Мне кажется, он уже скоро должен вернуться, и будет лучше, если вы успеете со мной поделиться, пока его нет дома.

— Разумно, — согласилась Лелька и рассказала ему все, что узнала про Гоголина, его трепетное отношение к мальчикам, усыновленного подростка, а главное — про связь с четырьмя погибшими из пяти. Он слушал ее внимательно, иногда задавая уточняющие вопросы. Лицо у него было хмурое и сосредоточенное.

— Да, меня Ванька спрашивал про это, — сказал он. — Я действительно не знал, что Минька ходит на какие-то занятия. Мы с Тамарой, это моя бывшая жена, ругались все время, а он расстраивался и все мечтал нас помирить. Вот, видимо, и решил, что если будет учиться в престижном вузе, то мы будем им гордиться. Вместе.

— Дима, я боюсь, — честно призналась Лелька. — И запретить ему ходить на эти занятия не могу, потому что вдруг я ошибаюсь и Гоголин — просто отличный педагог, который заботится о своих талантливых учениках. И сердце не на месте, когда Максим там. Вот он сегодня уехал, а я все на часы смотрю, когда вернется. Я вообще такая, заполошная мать. Мне всегда ужасы чудятся. Что мне делать, Дима?

— Пока ничего. Ждать. Вы сказали, что Максим вернется около трех. Сейчас без десяти. Ждать осталось недолго. Если волнуетесь, не отпускайте его туда одного. Но ваши подруги правы. Главное — не приближаться к пустырю. Вы не волнуйтесь, Люба. Раз Бунин в курсе, значит, он уже не собьется со следа. Вцепится зубами и не выпустит. У него такая хватка, бульдожья. Он гораздо лучший опер, чем я… был.

Хлопнула входная дверь, и в дом ворвался Максим. Дмитрий заметил, как у Лельки сразу посветлело лицо. Радостно заскакал, цокая по дереву когтями, Цезарь. Забил хвостом, задевая металлическую батарею. Схватив тапочки, в зубах принес их хозяину.

— Мам, я вернулся. Ой, Дима, ты приехал. Здорово! Привет! Мама, а давай меня покормим, а то я ужас какой голодный. Гоголь предлагал чаю с тортом, но я отказался.

— Где тебе Гоголь предлагал чаю с тортом? В школе? — удивилась Лелька. — Так правильно и сделал, что отказался. Он еще доновогодний, поди.

— Нет, мам. Мы сегодня у Гоголя дома занимались.

— Где? — В голосе Лельки послышался священный ужас. — Макс, что ты делал у него дома? Я же тебе говорила, чтобы ты ходил к нему только в школу!

— Мама, ну я уже в город приехал, когда он позвонил и сказал, что в школу сегодня прийти никак не может. У него радикулит случился, он из дома не выходит. Не обратно же мне было возвращаться. Зря я, что ли, час в автобусе трясся! Я и поехал.

— И что вы там делали?

— Ты иногда такая смешная, мама! Что мы могли делать? Биологией занимались. Что же еще? А потом я уже собирался уходить, к нему друг пришел. Ну, этот… Тоже наш преподаватель. Широков, который все Мандельштама читает по поводу и без повода. А с ним его сын. Федей зовут. Они торт и принесли, так что он свежий был. В общем, они очень уговаривали меня остаться и выпить с ними чаю, но я застеснялся и ушел. Чего мне с преподами запанибрата общаться? Они учителя, я ученик. А Федя этот мне вообще не понравился. Тощий какой-то, вертлявый, манерный. Противный, в общем.

— А сколько лет этому Феде? — спросил Дмитрий.

— Да хрен его знает. Тридцать, наверное.

— Двадцать девять, — слабым голосом уточнила Лелька, понимая, что речь, скорее всего, идет о ее брате. Том самом мальчике, которого она давным-давно видела рядом со своим отцом, когда выслеживала его у дома.

— А ты откуда знаешь? — удивился Дмитрий, внезапно переходя на «ты», но она лишь махнула рукой, потом, мол.

— А сын его дома был?

— Чей? — не понял Макс.

— Гоголина. У него мальчик должен жить дома, примерно твоего возраста.

— Не было. — Максим покачал головой. — Когда я пришел, дома был один Гоголин. Ну, а потом эти двое пришли. Павел Леонидович с Федей. И я ушел и сюда поехал.

— А где Гоголин живет? — полюбопытствовал Дмитрий. — Далеко от лицея?

— Ну да, довольно далеко. Как он каждый день на работу добирается, ума не приложу. У него ведь машины нету. А живет он в новом доме у Митинского пустыря. Помните, мы там с вами в первый раз с Цезарем занимались. Еще по тропинке шли от этого дома, а потом к нему возвращались. Помнишь, мам?

Лелька смотрела на сына расширившимися от ужаса глазами. В памяти у нее всплыл высокий дом, уютно светящийся вечерними окнами, за которыми кипела чужая жизнь. Она вспоминала, как, идя мимо, думала о том, что за люди живут в этих квартирах, чем занимаются холодным вечером, о чем думают. Оказывается, именно в этом доме живет Гоголин. И все убийства совершались в двух шагах от его квартиры, в которую приходили гости, садились пить чай с тортом, о чем-то разговаривали…

— Макс. — Голос Дмитрия был сух, суров и бесцветен, — а скажи-ка мне, милый ребенок, какой дорогой ты шел, чтобы сесть на автобус, который привез тебя сюда? — Максим непонимающе посмотрел на него.

— Так там одна дорога, Дима… — начал он и осекся. Лелька взглянула на него, на Дмитрия и прижала ладонь ко рту. Для того чтобы попасть на автовокзал и уехать в деревню, Максим мог идти только одним путем. От дома Гоголина по тропинке пересечь Митинский пустырь, добраться до Осановского парка, пройти его насквозь и оказаться ровнехонько у автовокзала. Кружной путь был гораздо длиннее и неудобнее.

— Ты шел через Митинский пустырь, да? — спросил Дмитрий. — Правду говори.

— Ну да, — тихо согласился Максим и опасливо посмотрел на мать. Он хорошо помнил, что она несколько раз настойчиво запрещала ему приближаться к этому месту. Просто, выйдя из гоголинского подъезда, он начисто про это забыл. Да даже если бы и вспомнил, вряд ли отправился бы кружным путем. Напрямки было гораздо короче.

Лелька в отчаянии закрыла лицо руками и грузно плюхнулась на краешек стула. А Дмитрий подошел к Максиму, взял его за плечи, тряхнул и, глядя ему прямо в глаза, очень медленно сказал:

— Обещай мне, парень, что больше никогда, ни под каким предлогом и ни при каких обстоятельствах ты туда не пойдешь.

— На пустырь? — уточнил Максим, понимая, что ругать, скорее всего, не будут.

— На пустырь, к Гоголину домой и вообще в тот район. Это очень серьезно, поверь мне. Поэтому обещай.

— Хорошо. — Максим переводил испуганный непонимающий взгляд с матери на кинолога. Оба казались взволнованными, но он не понимал, почему. — Я даю честное слово, что больше туда не пойду. Да что случилось-то?

— Ничего не случилось. — Лелька встала со стула, вытерла подступившие слезы и начала накрывать на стол. — К счастью, ничего. Переодевайся и мой руки. Буду вас кормить.

— Люба. — Дмитрий посмотрел на нее и начал надевать свои высокие ботинки. — Вы кормите, пожалуйста, Максима, а меня не надо. И завтрашние пироги у вашей бабушки тоже временно отменяются. Вы извините меня, Люба, но мне надо уехать.

— Вы вернетесь? — спросила она, даже не удивившись.

— Думаю, да. Пятого, как и обещал. Мы обязательно потренируем Цезаря. Но пока мне срочно нужно в город. И пожалуйста, отмените все занятия Максима до конца каникул.

— Хорошо, — прошептала она и, как зачарованная, еще долго смотрела на закрывшуюся за его спиной дверь.

Глава 13

Олимпийское спокойствие

Научитесь пользоваться вашими мозгами так же ловко, как и вашей пудреницей, и тогда, возможно, пудреница вам уже не понадобится…

Софи Лорен

Новогодние праздники кончились так же быстро, как они кончаются каждый год. Казалось бы, весь декабрь ты чувствуешь приближение новогодних каникул, томишься в предвкушении особенных, самых волшебных дней в году, и вот уже они прокатились мимо, мелькая за окнами поезда, самолета или автомобиля, если тебе повезло в Новый год отправиться в путешествие, лениво проплыли в бездельной неге, если ты проводишь каникулы в кровати, с пультом от телевизора в руках, промчались вместе с тобой с горы на «ватрушке» или сноуборде, просвистели ветром в ушах во время катания на снегоходе или лыжах. И все, нет их. Впереди только суровые трудовые будни. Ну и нетерпеливое ожидание весны, конечно.

Окунувшись в повседневную круговерть дел, Лелька почувствовала себя абсолютно счастливой. Во-первых, потому, что действительно любила свою работу. Во-вторых, потому, что ожидание весны в этом году для нее было наполнено каким-то новым смыслом, которого она еще не понимала. А в-третьих, потому что, расставляя бутылочки, баночки, столы и аппараты в своем новом салоне, продумывая рекламную рассылку посетителям, принимая первых клиенток и выслушивая первые восторженные отклики, она то и дело сбивалась на воспоминания о трех днях, проведенных на зимней даче вместе с Дмитрием Вороновым.

Он действительно вернулся пятого января, как и обещал. И были тренировки с абсолютно счастливым Цезарем. И был поход к бабушке на пироги, которые особенно удались. И бабушка смотрела на внучку благосклонно, наверное, впервые за все то время, что Лелька себя помнила. И дед улыбался в прокуренные усы, успев на крыльце при прощании шепнуть зардевшейся внучке, что он за нее спокоен. И Максим все время улыбался, и Дмитрий вытащил его на подледную рыбалку, и дед, естественно, потащился вместе с ними и втихаря наливал самогон из припрятанной в широких штанах плоской бутылки. Воронов благодарил и, пока дед лихо закидывал свою стопку в рот, тихонько выливал содержимое своей в лунку, а Максим потом, смеясь, рассказывал Лельке, что все время боялся, что дед заметит и прибьет Диму за перевод продукта. И день рождения ее, приходящийся на Рождество, они отметили как-то по-домашнему, и был он от этого каким-то особенным.

Лелька готовила еду на новомодной индукционной плите, пекла пирожки в жарко протопленной печке, до блеска натирала полы и прислушивалась к чужим, тяжелым мужским шагам, которые так редко можно было услышать в этом доме.

Мужчина — большой, основательный, неторопливый — ходил по старым скрипящим доскам, с шумом и фырканьем плескался в душе, храпел во сне, руками ел горячую печеную картошку, перекидывая ее с ладони на ладонь, чтобы не так обжигала, разговаривал с ее сыном и воспитывал ее собаку, и было во всем этом что-то безоглядно счастливое и необратимое. Как будто была проведена черта, зайдя за которую уже нельзя возвратиться обратно. Здесь, на даче, в старом деревенском доме, превращенном в комфортабельное современное жилище, зарождалась какая-то новая, неизведанная доселе жизнь, которая и манила Лельку, и страшила одновременно.