Февральская сирень Мартова Людмила

Именно поэтому в город она возвратилась в каком-то странном возбужденном состоянии, которое не проходило, несмотря на то что здесь все осталось по-старому: работа с утра до вечера и тренировки три раза в неделю, на которых они с Дмитрием едва здоровались, потому что все его дальнейшие слова были обращены только к Цезарю и Максиму.

И все равно Дмитрий как-то незримо присутствовал в ее жизни. Она слышала его дыхание за своей спиной, когда смотрела, как мастер-косметолог накладывает зеленые водоросли на лицо привередливой клиентке, когда продлевала кредиты в банке под новые, совершенно немыслимые проценты, благословляя судьбу, что кредиты эти взяты в рублях, а не в долларах, когда вставала с ножницами в руках к своему креслу.

В эти дни из-под ее рук выходили совершенно волшебные прически и совершенно новые образы. Клиентки ахали в восхищении, а она, отмахиваясь от благодарности, бежала в соседнюю часть здания, чтобы впервые в жизни сделать несколько укольчиков ботокса, пройти сеанс мезотерапии или фотоомоложения.

С ранней молодости Любу Молодцову не интересовало, как она выглядит. Она знала, что у нее интересная, привлекательная внешность, которая нравится мужчинам. Этого ей было вполне достаточно. Из всех ее подруг ее меньше всего волновали первые признаки старения, она никогда не вступала с ними в неравный бой, считая, что все, для чего может пригодиться молодость тела, у нее уже позади, а молодость души, позволяющая двигаться вперед по жизни, была для нее вечной и непреходящей.

И вот теперь она с трепетом отдавала свое лицо в руки косметолога, чтобы его подтянуть, подколоть, освежить и увлажнить.

«Вовремя я салон открыла», — думала она, стараясь не задумываться о том, к чему именно относится это «вовремя».

На протяжении каникул Максим больше ни разу не ездил на занятия к Гоголину. Лелька позвонила директору лицея и сухо проинформировала его, что ребенок устал и нуждается в отдыхе. Гоголин попытался спорить, но быстро увял, встретив жесткий отпор.

После того как началась третья четверть, подготовка к олимпиаде, срок которой приближался с неумолимой быстротой, возобновилась, но все занятия проходили в школе и только в школе, поэтому особых поводов для беспокойства у Лельки вроде как и не было.

И все-таки она волновалась. Предстоящая поездка в Казань, где Максим будет предоставлен на попечение директора, пугала ее. Она уговаривала себя, что туда едут и другие дети, что пятерых участников олимпиады из их города помимо Гоголина будет сопровождать еще один педагог и что поездка продлится всего три дня, не считая дороги, но иррациональный ужас, так легко поселяющийся в ее душе, не давал расслабиться.

Во время одной из тренировок она поделилась своими волнениями с Дмитрием. Он, кстати, так и не рассказал ей, зачем так спешно уехал тогда с дачи в город и что ему удалось узнать, лишь отмахнулся от ее расспросов. Но к тревоге по поводу поездки отнесся вполне серьезно.

— Ты точно не можешь с ним поехать? — спросил он, послав Максима с Цезарем на круг выполнять команду «рядом».

— Точно. Во-первых, у меня сейчас на работе самый завал. Но дело даже не в этом. Что я Максиму скажу? Как он будет выглядеть в глазах других парней, если его вдруг будет сопровождать мамочка? Тем более что это не первая олимпиада в его жизни и я никогда с ним никуда не ездила.

— Ну что ж, тогда с ним поеду я.

— Как? — Лелька ошарашенно смотрела на Дмитрия, не веря собственным ушам.

— Да так. Максиму мы скажем, что я еду в командировку в Казанский кинологический центр.

— А там есть такой? — Лелька слабо улыбнулась.

— Я не думаю, что он почувствует подвох и полезет в Интернет, чтобы это проверить, — засмеялся Дмитрий. — Кроме того, там абсолютно точно есть такой спасательный центр, как наш, и в нем есть собаки, так что я всегда смогу сказать, что он меня не так понял. В общем, «случайно» выяснится, что я буду в Казани в то же время, что и он. И жить буду в той же гостинице тоже абсолютно «случайно». Ты же знаешь, где они остановятся?

— Конечно, знаю, — ответила Лелька. — Слава богу, это действительно гостиница, хоть и не очень «звездная». А то бывало, что они и в школах жили, и в интернатах.

— Да уж, туда бы я не попал. Но мы бы все равно что-то придумали, — убежденно сказал Дмитрий. — Так что в свободное время от его учебы и моей «работы» мы будем вместе знакомиться с красотами Казани. Вы там бывали?

— Нет, не доводилось.

— И я не был, а город, говорят, красивый. Так что вместе и посмотрим. А тебе сувенир привезем. Кружку какую-нибудь.

— Кружку так кружку, — согласилась Лелька. Ей было весело и спокойно от всего, что он говорил. А от того, что история с поездкой Максима разрешилась таким вот образом, ее накрыла волна облегчения. Как лавина сошла с плеч.

— А на работе тебя отпустят? — вдруг встревожилась она.

— У меня есть целая куча дней отпуска. — Он беспечно махнул рукой. — Мне было незачем его брать, поэтому накопилось дней шестьдесят. Так что если я возьму недельку, против никто не будет.

— Билеты я тебе куплю, — быстро сказала Лелька, зажмурившись от неловкости. Она была уверена, что он будет возражать, и не ошиблась.

— Билеты в свой отпуск я куплю сам. — Голос его был сух и непреклонен. — Я не бомж, и ты — не сумасшедшая меценатка. И не придумывай ничего. Ты вовсе не нанимаешь меня на работу охранником своего сына.

— Нет? — Она лукаво приподняла бровь.

— Нет. Я решил провести отпуск в Казани и провести время с Максимом. Во-первых, он мне нравится. Во-вторых, я тоже за него беспокоюсь. О’кей?

— О’кей. — Лелька засмеялась. — Дима, — он внимательно посмотрел ей в глаза, — спасибо тебе.

— Мама, а ты знаешь, что в Казани пеньки с глазами? — приставал к Лельке возбужденный Максим, когда она везла его и Дмитрия с вокзала. Пять дней поездки пролетели как один миг. Казалось, только вчера она отвозила сына на вокзал, где у вагона их ждал Воронов со спортивной сумкой через плечо, и вот тебе пожалуйста, они уже едут обратно.

У Лельки перед глазами стояло недовольное лицо Гоголина, когда он узнал, что у команды олимпиадников будет нежданный попутчик.

— Это ваш знакомый? — кисло спросил он у Лельки, когда радостный Максим обнаружил, что Дима едет с ними в одном вагоне, и бурно рассказывал друзьям, какой он замечательный и как им будет с ним весело и здорово.

— Да, едет в командировку и заодно присмотрит за Максимом, — непринужденно ответила она, пристально изучая лицо директора. — И вам полегче будет. Все-таки пять одиннадцатиклассников — это биологическое оружие.

— Это наша работа. — Тон у Гоголина стал еще более кислым. Сметана бы свернулась. — Общение с детьми нам в радость, тем более с такими. Гордость школы. Гордость города. И я надеюсь, что при правильном подходе — гордость страны.

— А какой подход правильный? — уточнила Лелька.

— Творческо-педагогический. Понимаете, Любовь Павловна, ваш сын и другие мальчики сейчас находятся в таком ранимом возрасте, что любое грубое воздействие может привести к непоправимому результату. Сегодня им нравится учиться, нравится узнавать все новое, быть первооткрывателями научных знаний. Но они дети, пусть уже почти взрослые, но все-таки еще дети, и все может измениться, поэтому я и стараюсь приложить все силы, чтобы удержать вашего сына на научной стезе. Поверьте, при постоянных занятиях он может пойти очень далеко. Я уверен, что эта олимпиада откроет ему путь в один из лучших вузов Москвы. Вы, я надеюсь, не против?

— Александр Васильевич, как вы верно заметили, у Макса заканчивается детство и начинается юность. Я хочу, чтобы у него было время на то, чтобы гулять с собакой, возиться с ней, встречаться с друзьями, ходить в кино, встречаться с девочками, наконец. Да, мой сын — большая умница, и я хочу для него самого большого и светлого будущего, но не ценой досрочного старения, понимаете?

— Если честно, не очень. — Голос педагога стал скрипучим. — Какие девочки могут быть в семнадцать лет? Вам хочется, чтобы он склонялся не к науке, а к разврату?

— Семнадцать лет — самый возраст интересоваться девочками, — сказала Лелька жестко. — Это я вам как бывшая девочка говорю. Я гораздо раньше начала интересоваться мальчиками, если честно. — Рот директора непроизвольно дернулся в гримасе отвращения. — Я не против занятий своего сына, Александр Васильевич. Но я против того, чтобы он превращался в ученого сухаря. Как говорят современные дети, в ботаника. Именно поэтому я очень рада, что Дмитрию оказалось нужно в командировку в Казань в то же время, что и вам. После занятий он сможет сводить ребят в кино, накормить мороженым, потому что иначе вы будете говорить исключительно о биологии.

— Вы не правы, Любовь Павловна. — Гоголин заложил свои маленькие ручки с обгрызенными ногтями за спину и отошел в сторону, показывая, что разговор окончен. А Лелька в очередной раз возблагодарила бога, что на ее жизненном пути встретился бездомный пес Цезарь, который привел ее к знакомству с Дмитрием Вороновым, без которого ей сейчас было бы очень неуютно.

Неприятный разговор с Гоголиным, впрочем, как и вся поездка, теперь был позади. И счастливый сын, занявший на всероссийской олимпиаде по биологии первое место, самое первое из всех возможных, вертелся теперь на переднем сиденье ее машины, болтая про пеньки с глазами. Он был невозможно горд и чувствовал себя героем. Поступление в МГУ было делом решенным. Еще в Казани на его голову обрушилась лавина славы, теперь ему предстояла международная олимпиада в Москве, он вез с собой медаль, которую уже три раза вытаскивал из рюкзака и показывал матери, а дома ждал соскучившийся Цезарь, пять дней прогулок с которым стали для Лельки настоящим испытанием.

— Я так боялась, что он меня уронит, — рассказывала она внимательно слушающему Дмитрию, не сводившему с нее глаз. — Но ты его так здорово выдрессировал, он слушался всех моих команд, ходил рядом и совсем меня не дергал. Он очень умный пес, все понимает.

— Конечно, он умный, — встрял в разговор Максим. — Мама, а ты шарлотку испечешь? В честь моей победы.

— Уже испекла, — улыбнулась она. — Сейчас мы приедем домой и будем пить чай с шарлоткой. И Диму угостим за то, что он в Казани столько времени на тебя потратил.

— Мне было в радость, — серьезно ответил Дмитрий. — Мы же с Максом друзья. Правда, Макс?

— Ясен пень, — солидно ответил Максим, и они все расхохотались.

— Люба, если ты не против, я к тебе в гости еще одного человека позвал, — несколько смущенно сказал Дмитрий. — Ты прости, что я у тебя разрешения не спросил, но звонил Ванька Бунин, ему очень надо нам что-то рассказать.

— Нам? — Лелька бросила на него острый взгляд.

— Он хотел рассказать мне, но я думаю, что тебе тоже будет нелишним про это знать, — жестко ответил Воронов. — Если ты, конечно, пообещаешь никому про это не говорить. Ванька так-то материалами следствия ни с кем делиться не должен.

— Не расскажу, — пообещала Лелька, и он понял, что действительно не расскажет.

Майор полиции Иван Бунин уже ждал их на лавочке у подъезда.

— Привет, дядь Вань! — радостно поприветствовал его Максим. Так радостно, что у Лельки невольно сжалось сердце. Ее сыну, росшему без отца, крайне не хватало мужской компании. Иначе с чего бы он так радовался очень дальнему знакомому.

— Привет, Макс. Вот, приехал на вашего слона посмотреть. А то знающие люди рассказывают, что он у вас особенный.

— Это не слон, это теленок, — засмеялся Максим. — А приехали вы с мамой и Димой посекретничать. Я знаю.

— Экий ты догадливый, ничего от тебя не скроешь! Давай-ка я лучше тебя с победой поздравлю.

— Тоже знающие люди рассказали? — лукаво спросил Максим, и все опять расхохотались.

— Именно. Ты молодец, парень. Правильной дорогой в жизни идешь. Не зря тебя мамка в детстве порола.

— Вы что! — возмутился Максим. — Меня мама никогда пальцем не трогала.

— Да шучу я. — Бунин ласково приобнял мальчика за плечи. — Я же знаю, что вы оба с мамкой хорошие люди. Пошли в дом, а то я околел тут, на морозе, вас ожидаючи.

Шарлотка с яблоками, фирменное Лелькино блюдо, была сметена в мгновение ока. Поймав поскучневший взгляд Максима, которому обычно доставалось больше половины пирога, Лелька встала со стула и полезла в холодильник за продуктами — печь вторую.

— Сыночек, ты иди пока к себе, — попросила она. — Мы с ребятами поговорим, а там и новая шарлотка подоспеет, и я тебя позову.

— А шарлотка еще будет? — оживился Бунин. — Никогда в жизни такой вкусной не ел. Хотя, вы же знаете, моя Иришка готовит — пальчики оближешь. И теща моя любимая — тоже знатная кулинарка. Но это что-то с чем-то, Лель!

— Будет, — улыбнулась Лелька. — Сейчас две поставлю печь. Одну в духовку, вторую в мультиварку. Минут через тридцать готово будет.

— А почему ты ее Лелей зовешь? — спросил Бунина Дмитрий.

— Да ее все так зовут, — ответил майор полиции. — То есть поначалу-то, конечно, она мне представилась как порядочная: Любовь Молодцова, мол, я, а потом все вокруг говорили: «Лелька, Лелька», ну я и привык.

— Меня мама так звала, — пояснила Лелька. — Так с детства и пошло. Так что это действительно мое домашнее имя. Когда ко мне обращаются «Люба», мне даже усилие приходится делать, чтобы понять, что это ко мне.

— Тогда я тебя тоже буду Лелей звать, можно?

— Хорошо, а я тебя тогда Митей. Мне так больше нравится, чем Дима.

Дмитрий сглотнул. Митей его всю жизнь звала мама. Для окружающих мальчишек он всегда был Димкой. Его жена звала его «Димчик», и это слово он возненавидел навсегда. На работе он тоже был Дмитрий, Дима или Димон. Как-то так сложилось, что никто, кроме мамы, никогда не употреблял ласкающее слух Митя или еще нежнее — Митенька.

И вот теперь из уст Любы, вернее, Лельки, которая нравилась ему так, что у него захватывало дыхание и начинало покалывать в кончиках пальцев, его имя прозвучало так, как он уже и не надеялся ни от кого услышать.

— Хорошо. — Голос прозвучал хрипло, и он откашлялся.

— Вот что, други мои и подруги, — сказал Бунин. — Пока дети из партера удалились, давайте-ка поговорим о делах более важных, нежели шарлотка. Лель, ты знаешь, что твоя неуемная подруга, нежно мной любимая и доводящая меня до белого каления Инна Полянская, сиречь Инесса Перцева, навела меня на богатую мысль, что все убитые юноши могли быть связаны с Гоголиным? Дим, ты как? Готов это слушать?

— Нормально, — кивнул Воронов. — С резьбы не сорвусь, обещаю. И вообще, Вань, я считаю, что надо наконец поймать эту сволочь. Он должен ответить и за Миньку, и за всех остальных.

— Тогда продолжаю. Вы оба в курсе, что связь удалось установить по всем жертвам, кроме одной. Леша Константинов никогда и ни при каких обстоятельствах не встречался с Гоголиным. Вернее, не должен был встречаться. Учился он плохо. Ни о каком институте речи идти не могло, биологией он не увлекался, по крайней мере, в нормальном смысле этого слова.

— А что, можно увлекаться биологией ненормально? — удивилась Лелька.

— Не лови меня на слове. В общем, нам этот Константинов всю схему ломал. Красивую такую, стройную схему. И тогда взялись мы за него поплотнее. То есть за его связи. С кем встречался, что делал. И выяснилось, что парень этот лабал на ударных в одной дворовой рок-группе. А так как дома у него ударной установки не было, а репетировать где-то было надо, он на почве любви к музыке шибко сблизился с одним из наших городских музыкантов, тех, что по квартирам и кабакам играют. И тот взял над ним своеобразное шефство. По крайней мере, их все время видели вместе. И в гости Леша к нему ходил, и по кабакам с ним вечерами отирался, пользуясь тем, что его никто дома не контролирует. Словом, очень важное место в жизни Леши занимал этот товарищ.

— А Гоголин тут при чем? — спросила напряженно слушающая Лелька.

— С одной стороны, вроде как и ни при чем, други мои. А с другой… Товарища этого музыкально-неформального зовут Федор Павлович Широков, двадцати девяти лет. Несмотря на довольно солидный возраст, он до сих пор не женат и проживает вдвоем с отцом, Павлом Леонидовичем Широковым, который является ближайшим другом, с юношеских еще лет, гражданина Гоголина. Чуете расклад?

У Лельки пересохло во рту. Бешено колотящееся сердце стучало в ушах.

— Это точно, Вань? — тихо спросила она.

— Точнее некуда. И вот вам для размышления еще один факт. Про ненормальную биологию. Все окружающие в один голос говорят, что Федор Широков — гомосексуалист. И что его влияние на Лешу Константинова было гораздо глубже, чем нам может показаться на первый взгляд.

— Ну вы же вскрытие делали? — уточнил Воронов. — Там же должно быть видно.

— Половых отношений с мужчиной парень перед смертью не имел. Это вскрытие установило, — кивнул Бунин. — Но, может, у них до дела и не дошло. Может, он его еще только охмурял.

— С учетом того, что у Гоголина тоже наклонности неоднозначные, ситуация вырисовывается интересная, — сказал Дмитрий. — Вань, ты держи меня, — он покосился на Лельку, — нас в курсе дела. Ладно?

— Естественно, — кивнул Бунин. — Надо в тебе возрождать интерес к сыскной работе. Такой опер пропадает!

Больше они о деле не говорили. Беседа перекинулась на бунинского годовалого сына, каких-то общих знакомых и особенности тренировки собак. Лелька слушала плохо. Водрузив на стол обещанные шарлотки, она кликнула Максима, налила всем троим мужчинам чаю и села у окна, практически не поддерживая разговор.

Попив чаю, Максим снова убежал к себе наверх, а Бунин, попрощавшись, ушел, попросив напоследок Лельку не делиться полученной информацией с подругой Инной.

— Клянусь, я ей все сам расскажу, первой, когда можно будет! — заверил он. — Тут дело серьезное. Мы маньяка ловим, который пять лет на свободе ходит. Одно неверное слово — и все.

— Я понимаю, — тихо сказала Лелька. — Ты не волнуйся, Ваня.

Закрыв за ним дверь, она вернулась на кухню и начала убирать со стола. Руки у нее дрожали. Подошедший сзади Дмитрий взял ее за плечи и повернул лицом к себе.

— Что случилось, Леля? — спросил он, заглядывая ей в глаза. Она отчаянно замотала головой. — Ну, я же вижу! Скажи мне, из-за чего ты так расстроилась?

— Я ненавижу педофилов, — ответила она нехотя. — Может быть, потому, что у меня растет сын. А может быть, это какая-то внутренняя, биологическая ненависть. Но я не могу про это даже слышать, не то что думать. И то, что часть парней — совершеннолетние, мне по барабану. Это все равно противоестественно.

— Нет, что-то еще. — Он внимательно смотрел на нее. — Леля, расскажи мне. Тебе легче будет, вот увидишь.

— Митя. — Губы у нее запрыгали, а глаза налились слезами. — Митя, это мой брат.

— Кто? — Он ошарашенно посмотрел на нее.

— Федор Широков — мой брат. Сводный, разумеется.

— Как?

— Да так. Павел Леонидович Широков — преподаватель филфака, от которого забеременела моя мама. Мной. Спустя много лет после их неудачного романа, после которого он ее бросил, беременную, он женился, и у него родился сын. Это и есть Федор, понимаешь?

— Не совсем. Ты что, с ними общаешься? И теперь волнуешься, что с ними будет?

— Нет, они меня никогда в жизни не видели. Да и я их много лет назад, всего один раз. Мне тогда двенадцать лет было. И мне абсолютно наплевать, что с ними будет, даже если они оба сгинут в геенне огненной. Митя! — Она в отчаянии посмотрела на него. — Мне страшно. Мне очень страшно, что убийцей может оказаться человек, в жилах которого течет та же кровь, что и у меня. У моего сына… Я не смогу с этим жить, понимаешь?

Он притянул ее к себе, и она спрятала лицо у него на груди.

— Подожди, — тихо сказал он. — Не делай скоропалительных выводов. Еще ничего не известно. И, на мой взгляд, подозреваемым номер один остается пока все-таки Гоголин. Твой брат, — Лелька заплакала, — твой сводный брат просто мог привести того юношу к нему домой. А сам он, может быть, ни в чем не виноват. А если и виноват, — Дмитрий погладил ее по голове и ладонями поднял ее заплаканное лицо, чтобы снова посмотреть в глаза, — то ты тут точно ни при чем. Эти люди — абсолютно чужие тебе и Максиму. Вы оба стали такими, какие вы есть, только благодаря твоей маме и тебе, понимаешь? И никакие Широковы ничего в этом раскладе не изменят. Ты удивительный человек, Леля. Я очень рад, что ты вошла в мою жизнь. Что у меня теперь есть ты, Максим, Цезарь. Я никому вас не отдам. И никому не дам в обиду. Ты верь мне, ладно?

— Я верю, — убежденно сказала Лелька и улыбнулась сквозь слезы. — Я верю, Митя. Я всегда буду тебе верить.

Интересно, почему наша самооценка так сильно зависит от чужого мнения? Вот вроде бы каждый человек сам все про себя знает — и про успехи, и про недостатки, и про слабые стороны, и про сильные. Ан нет, стоит только услышать нелестную оценку, данную кем-то из окружающих, как настроение стремительно портится под нахлынувшим приступом самоедства. А вдруг они правы? А вдруг я не молодец? А вдруг у меня ничего не получится? А вдруг я не заслуживаю успеха?

Когда мы ругаем ребенка после родительского собрания, нас, по большому счету, расстраивают не его оценки, а тот позор, которому нас подвергли перед другими родителями.

Когда мы принимаем решение о разводе, то больше всего переживаем не из-за того, что не справились с подводными камнями семейной жизни, и не из-за того, что боимся одинокой старости. Страшнее всего нам, что скажут люди.

Мы боимся принимать смелые решения и круто менять свою жизнь, потому что не в силах вынести осуждения злопыхателей. И готовы отказаться от своей мечты, лишь бы не слышать язвительного шепота завистников. Мы продукт чужого мнения. И именно с ним нам нужно бороться ежедневно и ежечасно, чтобы отстоять собственное я.

Глава 14

Вынырнуть на поверхность

Даже сильным людям нужно сильное плечо. Это я о женщинах и о мужчинах.

Анджелина Джоли

Его жизнь теперь переливалась веселым разноцветьем. Расступившись, сгинула, исчезла без следа унылая серость, в которой, как в снежной февральской каше, вязли все повседневные дела и мысли. Ярко-красная радость от встреч с Лелькой сменялась окрашенным в синий цвет удовольствием от общения с Максимом. Привычный коричневый цвет, с которым он ассоциировал возню с собаками, изменился на ярко-оранжевый, видимо, в цвет ошейника Цезаря. Зелеными всполохами были окрашены встречи с Буниным, который, помимо хорошего друга, неожиданно превратился в напарника, с которым они до хрипоты обсуждали все тонкости расследования.

В Дмитрии вдруг проснулись старые инстинкты, давно забытые и, казалось, навсегда потерянные то ли на дне бутылки, то ли в мутной жиже неизбывного горя. В прошлой жизни он был высококлассным опером, и теперь все чаще в нем «просыпался» тот прежний Дмитрий Воронов, цепкий мозг которого не упускал ни малейшей детали.

Кроме цвета, в его жизни появились звуки, запахи, эмоции, а главное — желания. Идя по холодной январской улице, он вдруг останавливался, будто заново открывая для себя улицу, дома, людей. Он искренне смеялся над тем, что ему казалось смешным. Искренне радовался тому, что доставляло удовольствие. И так же искренне в нем бушевала ненависть, много лет маскировавшаяся под безразличие. Когда-то он нырнул в это безразличие, чтобы спастись от нестерпимой душевной боли, которая иначе разорвала бы его на куски. И долгие годы боялся вынырнуть на поверхность, чтобы снова не встретиться с этой болью.

Благодаря Любови Молодцовой, Любе, Лельке, он нашел в себе мужество «всплыть» и сейчас смело шагал по жизни, обдуваемый ее ветрами, подставляя голову под падающий снег и не боясь смотреть в глаза реальности.

Он даже достал спрятанные глубоко в альбоме фотографии мамы и Миньки, и заказал рамки, и повесил их на стену, и разговаривал с ними по вечерам, рассказывая, как прошел день. Он знал, что убийца его сына скоро будет наказан, и хотел сделать все, что в его силах, чтобы приблизить этот день. И еще он совершенно точно знал, что больше убийств не будет, потому что он, бывший майор Воронов, этого не допустит.

В его бессмысленной жизни вдруг появился смысл, и даже не один, и было ему от этого хорошо и радостно. Так что посреди январских морозов хотелось думать о весне, о капели и первых проталинах, об охапке тюльпанов, которую он принесет Лельке на Восьмое марта, и даже о поездке с Цезарем на охоту, настоящую утиную охоту, сезон которой откроется в апреле и для которой лабрадоры как будто специально созданы.

До весны еще, конечно, нужно было дожить, поэтому он сделал то, что было трудно, но выполнимо уже сейчас — притащил здоровенный букет разноцветных парниковых тюльпанов, ради которых смотался в пригородный совхоз цветов. Увидев это великолепие, Лелька ахнула и отступила в глубь квартиры, и опустила в охапку вмиг запылавшее лицо, и потом посмотрела на него глазами, в которых было столько счастья, что ради этого можно было и за тысячу километров смотаться, не то что за сорок.

Дни шли своим чередом. За Федором Широковым было установлено наблюдение, которое показало, что два-три раза в неделю по вечерам он ходит в гости к Гоголину.

— То есть они мало того, что знакомы, они еще и плотно общаются, — задумчиво сказал Дмитрий Бунину, который и принес ему эту информацию, заскочив прямо на работу. Огромная немецкая овчарка по кличке Дик послушно сидела у ног Воронова, терпеливо ожидая, пока он закончит разговор. — Причем смотри, в гости он ходит без папаши.

То есть старый друг, с которым съеден не один пуд соли, приходит к нему примерно раз в месяц. А вот его сын, которому и тридцати лет еще не исполнилось, таскается исправно, как на работу. Зачем?

— Папаша, так-то, с ним теперь в одной школе работает, — заметил Иван. — Может, им на работе общения хватает. А вот зачем сыночек ходит, таки большой вопрос. Гоголина он сильно младше, сына его приемного солидно старше. Что их объединяет?

— Как ни крути, а объединяют их жертвы митинского маньяка. Трое из них были близко знакомы с Гоголиным, один с Широковым. А эти двое тесно общаются между собой. Подозрительно это все, Ваня.

— Очень подозрительно, — согласился Бунин. — Поэтому я за младшим Широковым слежку и установил. И еще запрос сделал: выяснить, где находились Гоголин и Широков во время совершения всех этих убийств.

— Пять лет прошло с первого убийства, — с сомнением произнес Дмитрий. — Думаешь, получится?

— Попытка — не пытка, как говорил отец народов. Чем черт не шутит, вдруг получится.

— Тогда уж и по Павлу Широкову такие данные запроси.

— Уже. — Бунин засмеялся. — Что ты из меня непрофессионала лепишь? Догадался уж. Придешь к нам в выходные на пирожки? Ирка с картошкой напечет и с мясом обещала.

— Приду, — благодарно кивнул Дмитрий. — А вы можете еще Лелю позвать?

— Лельку? Можем, конечно. Эк тебя зацепило-то. — Он посмотрел на друга и усмехнулся. — Ты учти, она только выглядит лихой «бой-бабой», а на самом деле беззащитная, если глубоко копнуть. Ей досталось в жизни от мужиков, а последний так и вообще редкой сволочью оказался, так что с ней бережно надо, не сгоряча.

— Да я понял уже. — Дмитрий махнул рукой.

— Вы с ней в этом плане похожи. Оба — опаленные бедой, так что если срастетесь, то вам обоим от этого только польза.

— Не торопи ты коней, Ваня! — досадливо сказал Дмитрий. — Ты ж не баба, чтобы у тебя воображение вперед действий скакало. Пока мне нравится с ней общаться, потому что я рядом с ней чувствую, что к жизни возвращаюсь. А все остальное не будем пока загадывать.

— Да ладно, какой ты трепетный! Не обижайся, я ж по-доброму, я ж как лучше хочу. Так что завтра жду в гости, и Лельке Иринка тоже сегодня вечером позвонит.

Назавтра за щедро накрытым всякими вкусностями столом они вернулись к интересующей всех теме.

— Я вот тут подумал, почему все убийства происходят именно на Митинском пустыре, — сказал Бунин, надкусив очередной пирожок с мясом и благодарно посмотрев на жену. — В городе немало пустырей и заброшенных мест, где можно совершать преступления с гораздо меньшим риском быть замеченным. А он упорно возвращается именно в это место, значит, тут есть какая-то система.

— Ну давай, не томи, Шерлок Холмс! — добродушно проворчал Дмитрий, разморенный вкусной едой. — Ты ведь уже выяснил все.

— Мне не давала покоя мысль, что Гоголин живет в доме именно рядом с пустырем. То есть по логике убийце очень удобно совершать преступления неподалеку от своего дома.

— Но этот дом меньше года назад сдан, — заметила Лелька.

— Вот! — Бунин торжествующе поднял вверх указательный палец. — Именно поэтому я и навел справки, где жил наш товарищ директор образцового лицея для мальчиков до этого.

— И где? — с проснувшимся интересом спросил Воронов.

— В доме № 54 по Осановскому проезду, — торжествующе ответил Бунин, — который фактически находится совсем рядом, только с другой стороны пустыря! Но и это еще не все. — Все не отрываясь смотрели на него. — Однокомнатную квартиру в старом доме Гоголину много лет назад давали как молодому и подающему надежды преподавателю педагогического института, это потом он ее продал и вместе со своим приемным сыном переехал в двухкомнатную новостройку. А в соседнем подъезде того же дома на Осановском двухкомнатную квартиру в то же время выделили тоже молодому и подающему надежды преподавателю педагогического института Павлу Широкову. И именно в ней он и живет до сих пор вместе со своим сыном.

— Круто, — признал Воронов. — То есть уже много лет вся жизнь Гоголина и Широкова крутится вокруг Митинского пустыря.

— Ага, — согласился Бунин. — И кстати, именно по тропинке, пересекающей пустырь, ходит к Гоголину в гости Федор Широков.

— Это та самая тропинка, по которой Максим на автостанцию шел, — заметил Дмитрий, и Лелька заметно вздрогнула. — Вань, пойдем-ка на балкон, покурим, чтобы в квартире не дымить.

— Пойдем, — кивнул Бунин. — Я дома, правда, не курю, чтобы маленькому не повредило.

Накинув куртки, они вышли на лоджию и плотно затворили за собой дверь.

— Вот что, Ваня, — решительно сказал Дмитрий, — я это при Леле не хочу рассказывать, чтобы не волновать ее попусту. Но я сегодняшний день тоже не впустую провел. Мне стало интересно, а с каким количеством молодых людей в своей жизни занимался талантливый педагог Гоголин, готовя их к будущим свершениям во имя науки. И еще больше меня интересовало, сколько юношей он, так сказать, тренирует сейчас.

— И?

— И я подкатился к секретарше, которая в его лицее сидит. Ты не знаешь, ты тогда у нас в отделе еще не работал, но раньше у меня лучше всего получался именно неофициальный допрос свидетельниц.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Иван, бросив взгляд на высокую ладную фигуру Воронова и открытое мужественное лицо, которое чуть портили лишь глубокие морщины на лбу.

— В общем, вот что я тебе скажу, друг ты мой ситный. Я прикинулся папашей, который крайне озабочен светлым будущим для сына. И всячески уговаривал любезную даму, подсластив ее жизнь припасенными заранее конфетами и ананасом, открыть мне секретный путь к душе дражайшего Александра Васильевича, чтобы тот взял моего мальчика на воспитание. Мол, ЕГЭ в прошлом году сдали, баллов для поступления не хватило. Что дальше делать, не знаем. От армии пока бегаем, но в институт все равно хотим.

Так вот, выяснилось, что это абсолютно невозможно, что драгоценные алмазы, из которых он готов огранить великолепный бриллиант, наш Александр Васильевич изыскивает исключительно лично и собственноручно и на уговоры родителей никогда не ведется. Да и вообще, работа в лицее занимает у него столько сил и времени, что на частные уроки практически не остается. И история знает лишь четыре примера, когда он занимался со старшеклассниками в частном порядке и вообще соглашался их готовить в вуз.

— Четыре?

— Да. Три, которые мы с тобой знаем. Фамилий секретарша, конечно, не называла, но всех молодых людей описала довольно точно. А с четвертым ребенком он занимается сейчас. Это Максим Молодцов, сын нашей Лельки. И это мне уже категорически не нравится.

Бунин длинно присвистнул:

— Ничего себе. Правильно ты сделал, что вывел меня на мороз. Лельке это знать совершенно не обязательно.

— Вот именно. Но кроме трех жертв и Максима в последние пять лет у Гоголина не было других учеников.

В полном молчании они вернулись в комнату, чтобы их курительная пауза не выглядела слишком затянувшейся. Задумчивая Лелька сидела за столом в полном одиночестве и меланхолично жевала пирожок с мясом.

— Ты чего это одна, где Иринка? — спросил немного неестественным голосом Дмитрий.

— Маленького пошла укладывать, — ответила Лелька.

— Пойду поцелую ребенка на ночь, — сказал Иван, — вы не скучайте, ребята. Я быстро.

— Митя, я вот знаешь, что думаю, — проговорила Лелька, — мне эта мысль вот просто покоя не дает. Все знают, что в доме Гоголина живет приемный сын, юноша. И почему-то совершенно никто не озабочивается тем, что ему может грозить опасность.

— Ты думаешь, что его тоже могут убить? — спросил Дмитрий. — Мне кажется, вряд ли. Иначе это бы уже давно случилось.

— Убить не убить. — В голосе Лельки звучала непривычная для нее задумчивость. — Митя, он живет в противоестественных условиях, и опасность в этом доме ему грозит абсолютно точно. Если не для жизни, то для психики. Почему никто ничего не предпринимает?

— Я поговорю с Иваном, — пообещал Дмитрий. Но когда Бунины вернулись за стол, больше они к вопросу о Гоголине и совершенных преступлениях не возвращались. Возмущенная Ирина сказала, что по горло сыта всякими ужасными подробностями и хочет провести спокойный вечер в культурных и веселых разговорах со своими друзьями. Против такого желания трудно было возразить, а потому возражать никто и не стал.

Глава 15

Методика эффективного воспитания

Нет уродливых собак — есть только нелюбимые.

«Пшекруй»

Хрусткий февральский наст звонко скрипел под ногами. Лелька с Дмитрием вдвоем выгуливали в парке Цезаря. Максим был простужен, а потому, к величайшему своему сожалению, уже несколько дней был лишен удовольствия таких прогулок.

Дмитрий приходил теперь гулять с собакой каждый вечер, кроме тех, когда был на дежурстве. Как-то само собой, незаметно, он перестал брать с Лельки деньги за тренировки, а она и не предлагала, боясь оскорбить его и убить то робкое, непонятное, но удивительно светлое чувство, которое между ними зарождалось.

Впрочем, Цезарь больше и не нуждался ни в каких тренировках. Любые команды он понимал с полуслова и реагировал именно так, как и положено реагировать породистой, умной и отлично выдрессированной собаке.

Единственное, что удивляло Лельку, это его всеобъемлющая любовь к окружающим. В этом псе не было ни капли агрессии. Он радостно махал хвостом всем, кто встречался им по дороге. Приходящим в дом посторонним он по-прежнему вставал лапами на плечи и жарко облизывал лицо. Он всех любил и всех считал хорошими людьми и добрыми друзьями. Удивительно ласковая это была собака.

— Митя, разве это нормально? — спросила Лелька, когда Цезарь на прогулке радостно поприветствовал какого-то молодого парня, а тот испуганно шарахнулся в сторону.

— Почему нет? — Воронов пожал плечами. — Лабрадоры — очень мирная и добродушная порода. И вообще, тебе надо, чтобы я натаскал его как сторожевого пса?

— Нет, пожалуй, — подумав, сказала Лелька. — Но мне было бы спокойнее знать, что когда он гуляет с Максимом, то в случае чего встанет на его защиту.

— Лель, тогда тебе надо завести акита-ину или алабая, — засмеялся Дмитрий. — При виде рослого парня с большой собакой и так не каждый полезет задираться. Смотри, как прохожий от нас шарахнулся. На Цезаре же не написано, что он целоваться лезет, а не сонную артерию перегрызать. Это ты знаешь, что он добрый, а остальные слегка не в курсе.

— Ой, я знаешь что вспомнила. — Лелька весело рассмеялась, блеснув ровными белыми зубами. — Мы с Максом как-то в Египте отдыхали и на морскую прогулку поехали, ну, там, подводное плаванье, то-се. И вот уже вернулись мы обратно, слезли на пристани, идем к выходу, а там большой такой плакат с красивыми фотографиями разноцветных рыбок и пояснения для начинающих дайверов.

Ну, там, морская бабочка или антенна плавает носом вниз. Баллон в минуты опасности раздувается, как шарик, людей не кусает, но ядовита. Барракуда — хищная щука. Рыба-дьявол в три раза опаснее кобры. Крылатка, или рыба-лев, охотится по ночам. Рыба-молот — это очень хищная, кровожадная акула. Мурена, или морской дракон, вырастает до трех метров, ядовита. Все это с дикими ошибками, разумеется. И вот под огромной такой фотографией рыбы-наполеона было написано: этот рыба очень добрый. Он не кусается. Мы с Максимом так хохотали, до самого отеля остановиться не могли. Так что и про Цезаря можно сказать всем, кто его боится: этот рыба очень добрый.

— Погоди. — Дмитрий вдруг придержал ее за руку и остановился сам.

— Что случилось? — Она с изумлением посмотрела на него.

— Тише. — Он передал ей поводок Цезаря и, слегка пригнувшись, начал всматриваться куда-то в глубь парка.

— Митя, ты чего? — шепотом переспросила она и тоже, напрягая зрение, посмотрела в ту же сторону, что и он. В далеких кустах шевелилось что-то большое и темное.

— Стой здесь. Вместе с добрым рыбом, — приказал Дмитрий и тихо двинулся в сторону кустов. Ничего не понимающая Лелька осталась на месте.

Короткий прыжок, звук удара, тонкий вскрик, и вот уже Дмитрий сидел верхом на каком-то поверженном человеке, заломив ему руки за спину.

— Леля, иди сюда! — крикнул он. — Я догхантера поймал! На месте преступления, так сказать.

Еще ничего не понимающая, Лелька бросилась к нему.

— Аккуратно, я же не знаю, сколько он тут отравы разбросал! — крикнул Дмитрий и аккуратно, но сильно ткнул догхантера лицом в ледяную корку на снегу.

— Больно, — заскулил тот.

— Ничего, больно — не смертельно. Пока. Так, что ты тут разбрасываешь? Ага. Сосиска. И снег красный. Ну что, сволочь, давай, жри.

— Что жрать? — дрожащим голосом спросил догхантер, поднимая красное, расцарапанное лицо. К своему полному ужасу, Лелька узнала Петю, внука старой уборщицы бабы Вали.

— Сосиску, что ж еще.

— Так она ж отравленная. — В голосе Пети послышались слезы.

— И что? Это ж ты в нее отраву положил, своими собственными руками. Жри давай, падла. Иначе я тебе шею сломаю.

— Митя! — Голос Лельки был похож на всхлип. — Митя, не надо!

— Что не надо? — Он в бешенстве повернулся к ней. — Пусть запомнит на всю жизнь, гнида, каково это, когда у тебя яд внутри. Когда тебя наизнанку выворачивает и ломает, а ты сделать ничего не можешь. Пусть на своей шкуре испытает то, что для ни в чем не повинных собак устраивал. Ты понял меня, гаденыш, или тебя ударить? Жри, скотина!

— Я съем-съем. — По лицу Пети струились слезы, и Лелька чувствовала, что тоже плачет. Февральский ветер заставлял потоки на ее лице застывать колкими ледяными дорожками. Петя судорожно засовывал в рот протянутую ему Дмитрием сосиску и дрожал крупной дрожью.

— Съел? Молодец, — похвалил его Дмитрий и рывком поставил на ноги. — А теперь, пока ты еще в относительной трезвости рассудка, скажи-ка мне, парень, что тебе сделали бедные собаки. Чем быстрее ты мне все расскажешь, тем быстрее я тебя отпущу на промывку желудка. Так что у тебя, в отличие от собак, шанс выжить очень даже неплохой. Это крысиный яд или изониазид?

— Из-з-зониазид…

— Ну, тогда шансы еще повышаются. Для людей он не смертелен. Потошнит тебя малость. Глядишь, твои гнилые кишки наизнанку вывернет. Ну, давай рассказывай, пакостник. Давно ты этим промышляешь?

— Т-три месяца. — Петины зубы выбивали дрожь. Лельке казалось, что она находится в театре абсурда, на каком-то страшном, злом спектакле, в котором главную роль почему-то играет Митя, ее Митя, всегда такой добрый, спокойный и уравновешенный. Ей хотелось убежать, закрыв глаза и уши руками. Убежать, чтобы не видеть этого кошмара. Но, не в силах пошевелиться, она стояла и смотрела на дрожащего Петю и на карающего его Дмитрия.

Страницы: «« « 23456789 » »»