«Флоту – побеждать!» Коротин Вячеслав

Посидев пару часиков в один из относительно свободных вечеров, набросал текст, вызвал лейтенанта Азарьева, наиграл ему мелодию, показал стихи и попросил подготовить песню в ближайшее время. Под строжайшим секретом, разумеется.

Ну что же — оставалось посмотреть, какое впечатление все это произведет на присутствующих.

Прозвучали первые аккорды, и всем присутствующим звуки дали понять, что исполняться будет отнюдь не романс «Грезы любви» или нечто подобное.

Нам выпало с тобой служить на флоте И защищать морские рубежи. Вы там себе на берегу живете, Но нам не по душе такая жизнь.

Опасна служба эта, мы не спорим: Вчера друзья наперекор судьбе Ушли с врагом сражаться в это море, И море их оставило себе.

В зале стояла полная тишина. Нет-нет — рояль гремел, молодой лейтенант пел во весь голос, но даже эти весьма нетихие звуки общую тишину только подчеркивали.

Случиться может не дожить до завтра, Но больше жизни честь нам дорога. И Тихоокеанская эскадра Выходит в море, чтобы бить врага.

В бою не раз с японцами поспорим. И верим, что Победа впереди! Здесь русский флаг и это наше море!! Мы никому его не отдадим!!!

Придет Победа все равно, А нынче спорим мы с волной, Никто не знает, что ждет нас впереди Случится то, что суждено, Но мы уверены в одном: Наше море, наше море мы никому не отдадим!!!

Слушая, Степан и сам чувствовал многочисленные шероховатости в тексте, но ничего — в кают-компаниях кораблей офицеры, можно надеяться, доведут текст до ума. Главное, что зацепило. А глядя на лица присутствующих, в этом сомневаться не приходилось.

Лейтенант замолчал, от рояля еще доносилось утихающее гудение потревоженных последними струн… Раздались первые хлопки, очень быстро перерастающие во все более и более бурные аплодисменты. Некоторые из аплодирующих вставали.

Раскрасневшийся и смущенный столь горячим приемом песни Азарьев поспешил раскланяться и вернуться на свое место.

Зал порт-артурского Морского Собрания еще никогда не собирал такого количества офицеров. Становилось душновато — среднестатистический человек излучает в окружающее пространство приблизительно девяносто-сто ватт в час. А тут собралось более двухсот. Причем едящих, выпивающих и, извините, потеющих. Не рассчитано было помещение на такой «калорифер» майским вечером.

Да и сколько можно есть? Пора было и передохнуть перед основным блюдом, сделать, так сказать, «курительную паузу»…

В прошлой своей жизни Степан смолил здорово. Как и каждый курильщик, понимал, что это вредно, неоднократно пытался бросать, но каждый раз чистый воздух просто жег легкие, и они требовали нового слоя дегтя на свои альвеолы. Рекордом терпения этих мук были три месяца позапрошлого лета. Не сдюжил. Ведь знал же: стоит сорваться на первую сигарету, и результатом будут дикое сердцебиение, тупое головокружение и презрение к себе за то, что не сдержался… И никакого удовольствия… А вот поди ж ты!..

А попав в тело Макарова, никаких физических мучений не испытывал. Мозг понимал, что этого не надо, а организм не испытывал никакого дискомфорта.

Морское Собрание Порт-Артура не отличалось «многоэтажностью» — балкона не имелось, но для «ВИП-персон» отдельная «курилка» на свежем воздухе имелась. Вместе с Макаровым в палисадник с живой изгородью проследовали его начальник штаба Лощинский и генералы: Стессель, Белый и Кондратенко.

Адмиралы немедленно задымили сигарами, Кондратенко закурил папиросу, повисла пятнадцатисекундная пауза…

— Анатолий Михайлович… — начал Степан.

— Фррыххх, — немедленно ответило пространство…

— Блямш-блямш-блямш! — отозвалось окно Морского Собрания, рассыпаясь осколками.

Еще секунда-полторы, и послышался треск ружейного выстрела.

— Охнихерасебеблин! — после некоторой послеохреневательной паузы сработали мозги командующего флотом. — Быстро япошата сообразили!

Это вам не в лучших традициях российских борцов с «проклятым царским режимом» бомбами швыряться да в упор из револьвера палить. Это прыжок на полвека вперед, к убийству Кеннеди, где Освальд шмальнул издалека… Правда, у него «оптика» имелась, но здесь и сейчас таковая не требовалась — судя по времени, которое затратил звук выстрела, чтобы достигнуть барабанных перепонок адмиралов и генералов, вышедших на перекур, стреляли метров с трехсот, а то и меньше, но все равно это не дистанция уверенного поражения даже для очень хорошего стрелка.

— Что это, господа? — подал после полусекундной паузы голос Стессель.

— Немедленно всем внутрь! — рявкнул Степан. — Разойтись как можно дальше друг от друга, на одном месте не стоять, и как можно скорее внутрь здания!

Решительный тон Макарова, кажется, произвел должное воздействие на присутствующих: первыми шмыгнули в дверь те, кто ближе к ней находился, — Лощинский и Кондратенко, потом «просочились» под прикрытие толстых стен сам Макаров и Никитин, Стессель, Молас и Белый. Второго выстрела не последовало.

— Это просто черт знает что, господа, — прерывающимся голосом запричитал раскрасневшийся Стессель. — Необходимо немедленно…

— Немедленно, Анатолий Михайлович, — мрачно оборвал начальника укрепрайона Макаров, — ничего делать не следует. И уж ни в коем случае никому из нас нельзя покидать Морское Собрание до полной темноты и прибытия эскорта.

— Но послать роту стрелков прочесать окрестности, по-моему, все-таки стоит, — встрял Кондратенко.

— Вне всякого сомнения, Роман Исидорович, вне всякого сомнения, — согласился адмирал. — Весьма вероятно, конечно, что никого они не поймают — слишком много времени пройдет…

Речь Макарова прервали донесшиеся с улицы звуки винтовочных выстрелов.

— Судя по всему, неподалеку от этого японского стрелка оказался наш патруль, — бросил Белый, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы.

— Совсем необязательно, Василий Федорович, — ответил Макаров. — Совсем необязательно, что стрелял японец. Среди наших псевдоинтеллигентов предостаточно революционеров, которые желают поражения России в этой войне. — Степан вспомнил, сколько поздравительных телеграмм было отправлено из России в адрес микадо после атаки наших судов на внешнем рейде и гибели «Варяга». В молодости он не мог переварить этот факт — как можно желать поражения в войне своей родине? Но, переживая Перестройку и ее последствия, понял, что моральные уроды имеются среди любого народа, что они готовы физически уничтожать даже своих соотечественников, а зачастую в первую очередь именно их, если те не разделяют соответствующих политических убеждений. Массово уничтожать. Причем не для того, чтобы принести пользу своей стране, а чтобы как можно сильнее ее унизить, разрушить, в максимальной степени уничтожить менталитет русских, заставить их считать самих себя недочеловеками… И такое принимали многие, даже те, кто считал себя (и их считали таковыми) искренним патриотом России. В том числе и один из известнейших кинорежиссеров, снявший нашумевший фильм, в котором в американскую тетку в возрасте влюбился молоденький (ну да — молоденький, в исполнении сорокалетнего актера) унтер-офицер. Приревновав свою пассию к генералу, тот «юнец» прилюдно избил генерала-соперника в театре…

Какое наказание ждало бы любого нижнего чина за публичное избиение генерала в просвещенных Англии, Франции, САСШ?..

В «дикой и кровожадной» России — семь лет поселений. И то только по поводу того, что в театре присутствовал какой-то Великий Князь, и инцидент представили как попытку покушения на него. Так эта американская тетка еще и верещала: дикари! За что ЦЕЛЫХ СЕМЬ ЛЕТ?

Типа за такое в ее родной Америке солдата бы просто в угол поставили. Часа на два. Может, даже и на горох… Или заставили бы побегать в еще не изобретенном противогазе, как сделал в том самом фильме американский сержант, «строя» строптивого солдата. Тот самый сержант, который влет узнал на фото русскую военную форму двадцатилетней давности. При том, что русский генерал, начальник военного училища, не знал, кто такой Александр Македонский. Но зато умел закусывать стакан водки этим самым стеклянным стаканом…

Скорость мысли соперничает со скоростью света — это читать было довольно долго, а в голове Степана данные размышления пронеслись меньше чем за секунду, и он немедленно вернулся в окружающую действительность:

— Ваши превосходительства, предлагаю пока пройти в отдельный кабинет, чтобы обсудить ближайшие планы армии и флота.

— В чем дело, Степан Осипович? — прервал адмирала подбежавший Великий Князь. Было заметно, что он уже здорово «переупотребил» — лицо раскраснелось, глаза никак не могли «собраться в кучу», язык слегка заплетался.

— Ничего особенного, ваше высочество, — улыбнулся в ответ Макаров. — В нас стреляли. На войне как на войне.

— И кто стрелял? — тут же задал идиотский вопрос Кирилл.

— Ну откуда же нам знать? Ждем информации от подчиненных князя Микеладзе. Мы собираемся обсудить взаимодействие флота и армии при обороне наших Цинджоуских позиций, ваше высочество. Не желаете присоединиться?

— Как? — выпучил глаза представитель императорской фамилии. — Что-то обсуждать, пока еще не выяснены обстоятельства покушения?

— Честно говоря, — встрял Стессель, — я согласен с его императорским высочеством. А планирование наших совместных действий можно перенести и на завтра.

— Анатолий Михайлович, — повернулся к генерал-лейтенанту Макаров, — перенести на завтра наше совещание, конечно, можно, но война не ждет — ведь, может быть, уже именно завтра японцы начнут штурм наших позиций на перешейке, а флот пока не имеет плана расположения русских войск в этом месте. Вернее, имеет, но только в самых общих чертах. А ведь генерал Фок наверняка что-то изменил в расположении своих частей и батарей, не так ли?

— Может, и изменил, — встрял в разговор уже достаточно поддавший Никитин, — но нас об этом оповестить не озаботился.

— Владимир Николаевич, — мгновенно прервал своего слегка окосевшего друга начальник укрепрайона, — воздержись пока от реплик. Фок действительно пока еще не прислал планов дислокации своей дивизии, но они были обговорены заранее и в моем штабе имеются.

— Как я понимаю, — улыбнулся Кондратенко, — совещание уже началось. Может быть, действительно стоит перейти для этого в более подходящее помещение?

— Полностью согласен, Роман Исидорович, — кивнул Макаров. — Рядом имеется малый зал — прошу пройти туда, господа. Вы с нами, ваше высочество?

— Прошу меня простить, ваше превосходительство, — обозначил легкий полупоклон Кирилл Владимирович, — но эта суматоха прервала мой весьма важный разговор с князем Ливеном. Необходимо эту беседу закончить. Если позволите, господа, я присоединюсь к вам позже.

— Не смеем препятствовать, ваше высочество, — с легкой иронией произнес командующий флотом. — Уверен, что вы занимаетесь делами наипервейшей важности.

— Благодарю за понимание, ваше превосходительство, позвольте откланяться. — Великий Князь резко развернулся на каблуках. Именно от резкости поворота его слегка шатнуло, но проследовал в общий зал начальник военно-морского отдела штаба Макарова относительно уверенной походкой.

Помещение, в котором устроились превосходительства, было достаточно просторным и могло бы еще запросто вместить пару десятков человек, но поскольку предполагалось, что совещание имеет самый предварительный характер, присутствовали Макаров, Молас и Лощинский со стороны моряков, Стессель, Белый, Кондратенко и Никитин от сухопутного начальства. И полковники Агапеев и Рейс — начальник сухопутного отдела штаба Макарова (этот отдел еще называли «земноводным») и собственно начальник штаба Стесселя.

— Уважаемый Анатолий Михайлович, — начал Степан, — я прекрасно понимаю, что без карт, планов и прочих документов наша беседа сейчас может носить только самый общий характер, но и она необходима. Необходима для того, чтобы руководству и армии и флота было над чем подумать, спланировать возможные способы помощи друг другу. Сейчас первоочередной задачей является удержание Цинджоуских позиций. Нам нужно знать, что они представляют из себя на данный момент, какие силы и где там располагаются. Эта информация, безусловно, должна иметься у флота, иначе мы можем с моря обстрелять русские позиции.

— Я попрошу генерала Кондратенко обрисовать ситуацию в общих чертах. — Стало совершенно очевидно, что сам начальник Квантунского укрепрайона той самой ситуацией практически не владел.

— Основным узлом обороны, — встал Кондратенко, — является гора Наньшань. Именно здесь сосредоточены наши основные силы. Гора расположена в самом узком месте перешейка и является ключом позиции. Ее восточные склоны упираются в бухту Хэнд-бей, а западные сливаются с равниной, господствуя над всей ближайшей местностью. На горе устроены полудолговременные укрепления, на батареях установлено около сотни пушек…

— Прошу прощения, Роман Исидорович, — прервал начальника Седьмой дивизии Макаров. — Каких пушек?

— Разрешите, Степан Осипович? — поднялся Белый.

— Разумеется.

— Сто пушек — звучит внушительно, но более половины из них старые китайские, около двух десятков малокалиберных морских, которые вы нам отдали с эскадры, и полтора десятка ваших же десантных пушек Барановского. Так что эти «сто пушек» только звучит эффектно. Плюс полтора десятка пулеметов, за которые отдельное спасибо нашему флоту.

— Не стоит благодарности, Василий Федорович — дело у нас общее. Но спасибо, что цените помощь моряков. Теперь позвольте о том, что может сделать собственно эскадра для усиления обороны Цинджоуских позиций.

— Так вроде бы именно за этим и собрались, — не преминул вставить слово Никитин.

— Разумеется, — не стал отвлекаться Макаров. — Так вот: мы можем выделить суда Михаила Федоровича, — кивнул комфлота на Лощинского. — Все пять канонерских лодок. Плюс миноносцы. Четыре-шесть вымпелов. Это восемь только тяжелых орудий для обстрела приморского фланга противника, и пара десятков малокалиберных пушек…

— Прошу прощения, ваше превосходительство. — Дверь распахнулась одновременно со стуком в нее, и в помещение влетел лейтенант Азарьев.

— В чем дело? — недовольно оглянулся Макаров.

— Подполковник Микеладзе к вам. Срочно.

— Просите.

Руководитель порт-артурских жандармов соответствовал своей кавказской фамилии на сто процентов. С запасом: крупный нос с заметной горбинкой зарос иссиня-черной бородой практически до глаз, акцент опять же присутствовал…

— Здравия желаю вашим превосходительствам!

— Здравствуйте, князь! — ответил за всех Макаров. — Подозреваю, что вы по поводу недавнего инцидента?

— Так точно, ваше превосходительство! Злоумышленник убит.

— Да? Не поторопились ли ваши подчиненные?

— Не мои. Я прибыл через десять минут после того, как все уже было кончено — патруль стрелков случайно оказался рядом с тем домом, с крыши которого в вас стреляли. Японец после этого пытался скрыться, и ему бы это удалось, не подстрели его один из солдат.

— А почему вы уверены, что стрелял именно японец, князь? — встрял Кондратенко.

— Коса у него фальшивая, ваше превосходительство. Узкоглазый, но не китаец — точно. Японец, причем из тех, кто пробрался в Артур недавно — их шпионы, которые обосновались в городе давно, не гнушаются отращивать волосы для натуральных косичек. Точно — японец, и точно — в крепости недавно.

— Убедительно, — согласился Макаров. — А позвольте полюбопытствовать, князь, как вы-то так оперативно оказались рядом с местом происшествия?

— Служба такая, — слегка загадочно улыбнулся в бороду Микеладзе. — Обязан догадываться о том, что в неком месте, в некое время может произойти некое событие, рядом с которым нам, жандармам, следует присутствовать. Кстати, винтовка у него была наша. Почти уверен, что это та, что принадлежала убитому три дня назад пограничнику.

— Понятно. Благодарю вас, князь! Благодарю вас и ваших подчиненных от лица флота за оперативность.

— И от командования крепостью тоже, — не преминул добавить Стессель.

— Спасибо, ваши превосходительства, — поклонился Микеладзе. — Засим, если больше не имеется вопросов ко мне, позвольте откланяться — служба не ждет. Особенно сегодня.

— Понимаем, — ответил за всех Макаров. — Не смеем задерживать.

— Честь имею! — боднул головой воздух жандарм и поспешил удалиться.

— Господа, — развернулся к генералам и адмиралам Макаров, — может быть, имеет смысл вызвать вам конвой?

— Мне точно не нужно, — усмехнулся в усы Белый. — Я казак все-таки. В охране не нуждаюсь.

— Согласен с Василием Федоровичем, — присоединился к артиллеристу Кондратенко. — Да и думаю, что это будет совершенно излишним — мы, как-никак дома, в своей крепости, в своем городе. Стыдно будет показать, что нас испугал какой-то одиночный стрелок.

Стессель затравленно зыркнул на своих подчиненных, но и ему пришлось присоединиться к высказанному обоими генералами мнению:

— Уедем, как и приехали — в своих экипажах, и с той же самой охраной, что сопровождала нас в храм и сюда.

— Полностью с вами согласен, Анатолий Михайлович. — Степан несказанно обрадовался, что можно избежать всех этих ненужных хлопот по поводу вызова уже совершенно ненужного конвоя. — Рад, что наши мнения по данному поводу совпадают. Предлагаю вернуться в зал, но только давайте сначала договоримся, где и когда мы сможем более предметно обсудить оборону Цинджоу.

— Вы хотите, чтобы мы приехали к вам на «Петропавловск»? — слегка заносчиво провещал Стессель.

— На «Ретвизан» — он уже скоро войдет в строй, поэтому мой штаб переселяется на него. Но я не настаиваю на вашем визите — могу прибыть к вам и сам, только назначьте место и время. И желательно как можно скорее.

— Не стоит, Степан Осипович. С удовольствием воспользуемся вашим гостеприимством еще раз. Тем более что речь пойдет именно о помощи флота нашей армии.

— Благодарю, уважаемый Анатолий Михайлович. Прошу разрешения ответить любезностью на любезность: в котором часу вас ожидать? Назначьте, пожалуйста, время. Куда и когда подать катер?

— Ну что же вы так сразу… Я еще не решил. Думаю, что в районе полудня… С утра я отправлю к вам своего адъютанта.

— Хорошо. Будем иметь в виду, — не стал задираться Степан. — А сейчас прошу в зал — вероятно, уже подали основное блюдо.

— Я, пожалуй, откажусь, — напряженно выдавил из себя Стессель. Было совершенно понятно, что генерал здорово напуган сегодняшним покушением и хочет как можно скорее оказаться у себя дома… — Завтрашнее совещание требует подготовки. Так что мне уже и так ночь не спать…

Совершенно конкретно виделось, что спать он сегодня ночью будет. Приедет домой, хлобыстнет граммов двести водки или коньяку на нервной почве, послушает завывания Веры Алексеевны по поводу покушения на надежду и оплот России на Дальнем Востоке и захрапит только так…

— Я тоже откланяюсь, Степан Осипович, — поднялся Белый. — Благодарю за радушный прием, но действительно необходимо подготовиться к завтрашнему совещанию.

— Понимаю. Не смею задерживать. Прошу передать мой поклон уважаемой Марии Фоминичне.

— Непременно, — улыбнулся генерал. — Благодарю. Кстати, супруга просила вам напомнить наше приглашение захаживать попросту.

— Как только выдастся свободное время — обязательно загляну, Василий Федорович, спасибо!

Вслед за Белым поднялись и Кондратенко с Рейсом. Никитин был явно не прочь задержаться, но, следуя корпоративной солидарности, тоже стал прощаться.

— Пожалуй, и нам пора, Михаил Павлович, — обратился Макаров к Моласу, когда сухопутное начальство удалилось. — Пора и на «Ретвизане» обживаться, и действительно к общению с руководством крепости подготовиться. Пусть молодежь еще погуляет здесь, а наше дело стариковское. Неплохо бы выспаться суметь.

Степан не случайно выбрал именно «Ретвизан» в качестве штабного корабля. Хоть «Цесаревич» и был более удобен для того, чтобы следовать головным в колонне — его башенная шестидюймовая артиллерия позволяла развивать более мощный огонь по носовым румбам, — но именно «Ретвизан» наиболее подходил в плане управления эскадрой. Этот броненосец изначально строился в качестве флагманского, на нем были предусмотрены и каюты для офицеров штаба, и роскошный зал заседаний. Присутствовала даже телефонная связь, а вся мебель была изготовлена из металла, что здорово снижало пожароопасность в бою.

Инженеры фирмы Крампа создавали корабль как будто для моряков американского флота, они отнеслись к проектированию, применяя свои традиционно высокие требования к бытовым условиям. И русских, когда те принимали броненосец у фирмы-строителя, приятно удивило очень многое: и боевой лазарет, размещенный внутри бронированной цитадели, и обилие душевых для кочегаров, просторная прачечная и вообще огромное количество облегчающих труд приспособлений. Вплоть до электрической тестомешалки на камбузе…

— Ну что, Михаил Павлович, я уже сегодня ночую на «Ретвизане», а вас жду завтра к подъему флага с необходимыми бумагами. Надеюсь, что весь мой штаб успеет за сутки переселиться на новое место жительства.

— Думаю, что никаких проблем для этого нет, Степан Осипович.

— Лощинского с командирами канонерок и Матусевича с командирами миноносцев я вызвал к одиннадцати. Надеюсь, что нам хватит часа для предварительного обсуждения ситуации в ожидании Стесселя с остальным сухопутным начальством.

— Все зависит от состояния кораблей, — осторожно ответил Молас, — и в первую очередь от состояния их машин. Меня очень беспокоит «Сивуч»…

— Вот завтра и выясним у Стратановича, в каком состоянии его канлодка, чего сейчас об этом говорить?

Адмиралы обменялись рукопожатием и направились к своим экипажам.

* * *

Командир «Ретвизана» был заранее оповещен, что именно сегодня вечером командующий флотом вместе со своим штабом переселяется на его броненосец. Поэтому капитан первого ранга Щенснович даже не съезжал на берег — вместе со своим старшим офицером лейтенантом Скороходовым они готовили корабль к столь важному событию.

— Здравствуйте, Эдуард Николаевич, — поприветствовал каперанга Макаров, поднявшись на борт. — Ну что, принимайте сначала меня с флаг-офицерами, а завтра пожалует и весь остальной штаб. Не стесним?

— Что вы, ваше превосходительство. — Командир корабля, откозыряв, пожал протянутую руку адмирала. — И я, и моя команда почтем за великую честь, что вы поднимаете свой флаг на «Ретвизане».

— Как ремонт? — не преминул поинтересоваться Степан у провожавшего его в салон Щенсновича.

— Практически уже закончен. Еще пара дней, и можно выходить в море. А если очень нужно — то хоть завтра в бой. Остались покрасочные работы, уборка, мелкие доделки.

— Ну что же, рад слышать. Завтра еще не в бой, завтра у вас на борту состоится совещание с генералами по поводу обороны Цинджоуских позиций, так что будьте готовы, не хотелось бы, чтобы флот ударил в грязь лицом, принимая руководство крепости.

— Не извольте беспокоиться, Степан Осипович, — даже слегка обиделся командир корабля. — Примем Стесселя с его штабом в лучшем виде.

Очередной раз встретившись с Щенсновичем, Степан внутренне хмыкнул: не случайно, ох не случайно каперанг получил на эскадре прозвище «Идальго» — высокий, худощавый, бородка клинышком, усы торчат в стороны, — ну просто вылитый герой Сервантеса. Да и характерец имел тот еще — с начальством не заигрывал, с подчиненных требовал по полной программе, но при этом и заботился о них также, «по полной». И являлся одним из ближайших кандидатов на присвоение адмиральского чина.

Кстати, усиленно растущее количество адмиралов в Артуре уже давно являлось дополнительной головной болью Маркова-Макарова: изначально, до его приезда, их имелось всего четверо — Ухтомский, Лощинский, Молас и Греве. Последнего командующий отправил во Владивосток, но тут же прилетели орлы на погоны Григоровича и Матусевича. А ожидалась новая «стая двуглавых птиц» — в самое ближайшее время придет приказ по поводу Рейценштейна, потом — Вирена, ну и до кучи — Щенсновича. И это по самым скромным прикидкам — последние победы Тихоокеанского флота могут сделать императора и Адмиралтейство более щедрыми, чем в реальной истории. Ну, ладно Рейценштейн — он и так на адмиральской должности, а вот остальных куда девать? Солить? Топить?

С этими мыслями Степан дотопал до своего салона. Спать еще категорически не хотелось, поэтому, попрощавшись с Щенсновичем, адмирал набулькал себе граммов пятьдесят коньяку и продолжил размышлять на данную тему с вариациями.

Ну хорошо — сам с Моласом на «Ретвизане», в этом же отряде «Цесаревич» и «Пересвет» с «Победой», Ухтомский пусть поднимает флаг на «Петропавловске» и командует тремя тихоходами, Лощинский остается при своих канлодках и тральном караване, Григорович при порте, Матусевич… Черт побери! Нечего контр-адмиралу гонять по морю на миноносцах — пусть «начмин» обоснуется либо на «Амуре», либо на «Новике». Рейценштейн, естественно, на «Баяне» при крейсерах… Едреналапоть! «Диана» совершенно не вписывается в компанию «убойной тройки»: «Баян», «Аскольд», «Богатырь» — эта «богиня» и семнадцать узлов с трудом выжимает… А боевая единица сильная, сильнее любого из японских бронепалубников, но именно ЕДИНИЦА. Не была бы «Паллада» в ремонте — эта пара вполне могла бы являться самостоятельным крейсерским отрядом. Но в одном экземпляре — ни богу свечка ни черту кочерга… И в линию не поставишь без броневого пояса, и к остальным крейсерам не присоединишь без потери отрядом двух-трех узлов… И брандвахтой держать такой крейсер неправильно, и в океан на охоту отправлять жалко, тем более с такой дальностью плавания. Да и силуэт у нее больно приметный. Ладно, не снимать же с нее пушки, пусть ходит с броненосцами, тем более что защитник от минных атак из «Дианы» отменный…

А Вирена, в конце концов, можно будет и на «Пересвет» младшим флагманом Первого броненосного отряда пристроить, тем более что пока они с Щенсновичем еще не адмиралы, а там, как говорится, «или эмир умрет, или ишак сдохнет».

К состоявшемуся назавтра совещанию уже были получены известия от Фока: «Японцы начали штурм Цинджоуских позиций». Было решено немедленно отправить к перешейку «Гремящий» и «Отважный» с «Бойким» и «Бурным». «Бобр» и «Сивуч» переводились в Дальний, чтобы находиться поближе к месту вражеской атаки и сменять своих товарищей побыстрее. «Гиляк» все-таки оставили на рейде Порт-Артура — никто не гарантировал того, что японцы не попытаются еще раз закупорить проход брандерами или в очередной раз набросать мин заграждения перед самым Порт-Артуром.

Глава 12 Цинджоу

В результате трехдневных боев дивизиям генерала Оку ценой огромных потерь все-таки удалось выбить русских собственно из города Цинджоу, но на пути японской армии встала высота Наньшань, наглухо запирающая проход через перешеек. Защищала гору бригада генерал-майора Надеина.

Митрофан Александрович выведен в бессмертной эпопее Степанова дряхлым старичком… На самом деле ему было в 1904 году шестьдесят пять лет — не юноша, конечно, но и совсем не старик, а уж энергии у него хватало на нескольких тридцатилетних.

Первой волне пошедших на штурм японцев врезали от всей души. Русской, широкой, загадочной и размашистой. И в реальной истории японцы понесли, наверное, самые страшные потери именно под Цинджоу, а уж теперь…

Казалось бы: насколько серьезно могут повлиять на результаты столь масштабной битвы несколько дополнительных десятков малокалиберных пушек и пулеметов? Сколько вражеских жизней они смогут забрать в довесок к имеющимся возможностям? Несколько сотен? Тысячу?..

Но ведь каждый убитый или раненый враг — это оставшийся в живых свой боец, а он может уничтожить еще одного врага, а может и не одного.

Четвертая дивизия генерала Оку покрыла своими телами подступы к высоте, после чего японцы перешли к артиллерийской дуэли с защитниками перешейка. Причем сначала удача была на стороне атакующей стороны — со своих закрытых позиций орудия страны Ямато стали исправно перемешивать с землей стоящие относительно открыто русские пушки. Но тут в драку вмешался флот. Тот, который под Андреевским флагом.

«Гремящий» и «Отважный» вошли в бухту Хэнд и стали методично разносить вдребезги и пополам как японские батареи, позиции которых отлично просматривались с моря, так и любые, сколь-нибудь заметные скопления пехоты. Девяти — и шестидюймовые снаряды обрушились на укрепления и боевые порядки японских войск. А корабельная пушка выпускает в единицу времени снарядов больше, чем сухопутная батарея такого же калибра — механизмы и электричество на боевом корабле имеются в достатке. И это совсем не тот случай, о котором говорил Нахимов: «Пушка на берегу стоит корабля в море» — артурцам пришлось иметь дело не с береговыми батареями противника, а открытыми для обстрела с моря полевыми. Лебедев и Цвингман подвели свои канонерки к берегу настолько близко, насколько было возможно, даже разворачиваться они смогли только с помощью миноносцев. Благодаря их огню атаки японских войск в центре и на левом фланге были отбиты с большими потерями для наступавших. С наступлением темноты «Гремящий» и «Отважный» вместе с эсминцами вернулись в Дальний, где своей очереди вступить в бой назавтра ожидали «Бобр», «Сивуч» и «Бесшумный» с «Беспощадным» — русский флот не собирался предоставлять никаких передышек рвущимся на Квантунский полуостров врагам.

Русские канлодки натворили только за один день таких дел, что Оку немедленно запросил помощи у адмирала Того.

Командующему Соединенным флотом отнюдь не улыбалось сейчас, когда еще не все корабли, побывавшие в последнем сражении, стали полностью боеготовы (а «Асаму» вообще пришлось отправить на ремонт в Сасебо), снова вступать в бой с Тихоокеанской эскадрой русских. К тому же имелись агентурные сведения о вводе в строй «Ретвизана» и «Цесаревича».

Поэтому было решено оказать помощь армии со стороны Печелийского залива, на правом фланге наступления. Туда направился отряд капитана второго ранга Ничияма в составе «Цукубы», «Хейена», «Акаги» и «Чокай». Прикрывали переход Шестой боевой отряд и «Ниссин» с «Якумо», которым были приданы Третий отряд истребителей и Девятый отряд миноносцев под общим командованием контр-адмирала Того Масамичи, младшего брата командующего Соединенным флотом страны Ямато.

Сказать, что защитников высоты Наньшань неприятно удивил обстрел их левого фланга с моря — практически ничего не сказать. Солдаты и офицеры квантунского гарнизона уже успели привыкнуть к мысли, что флот их в обиду не даст, что подтвердилось как вчера, так и нынешним утром — «Бобр» и «Сивуч» старательно обкладывали своими снарядами японские позиции, очень успешно обкладывали, ведь у этих, пусть и более стареньких, канонерок имелось по несколько дополнительных стосемимиллиметровых пушек. Каковых их более молодые «коллеги» «Гремящий» и «Отважный» не имели. Так что приходилось полкам генерала Оку еще более лихо, чем вчера. Пока не загрохотало с запада…

Японцы включили в состав атакующего артиллерией русские позиции отряда корабли с максимально крупнокалиберной артиллерией, которая могла располагаться на мелкосидящих судах. Пушки хоть и старенькие, но тяжелые. И снаряды имели соответствующие…

В общем, отряд капитана второго ранга Ничияма стал творить зеркальное тому, что делали русские канлодки на противоположном берегу перешейка. Тяжелые морские орудия здорово подрасковыряли левый фланг обороны горы Наньшань, к тому же японская пехота не оставляла сомнений по поводу своего упорства и мужества в бою. Даже русские стрелки и артиллеристы, посылая пули и шрапнель в батальоны, идущие по грудь в воде, пытавшиеся форсировать мелководье для атаки русского берега, поражались настойчивости атакующих. Передававших свое знамя из рук в руки до самого последнего неубитого бойца. Убивали и последнего. Плавали за утонувшими знаменами, но восхищение храбростью и упорством атаковавшей японской армии высказали позже в своих мемуарах очень многие из российских офицеров.

Однако довольно скоро японские канонерские лодки обстрел прекратили и отошли в Печелийский залив.

И ничего удивительного — Макаров, как только узнал о такой наглости со стороны противника, как прорыв в залив Желтого моря прямо мимо главной базы российского флота, в первую же высокую воду вывел из Порт-Артура все, что несло на себе Андреевский флаг и давало более тринадцати узлов. Даже «Амур». В порту, кроме клиперов и «Забияки», из боевых кораблей не выбрали якорей только ремонтирующиеся «Петропавловск», «Пересвет» и «Аскольд». Плюс «Гиляк» с четверкой «соколов» для охраны рейда. И «Всадник» с «Гайдамаком» тоже оставались в распоряжении Лощинского.

Выход эскадры из Артура не остался незамеченным — «Такасаго» и «Иосино», которых адмирал Того предусмотрительно направил наблюдать за выходом из Порт-Артура, начали передачу по радиотелеграфу.

«Баян» с «Богатырем» успели выйти и сблизиться с вражескими разведчиками, но тем уже удалось если и не передать своему командующему, какие корабли вышли из порта (мощная радиостанция «Баяна» немедленно стала глушить эфир искрой), но и при этом командующий Соединенным флотом мог понять — русские покинули рейд.

Степана, пока крейсера и броненосцы вытягивались на внешний рейд, как говорится в классике кинематографа, «терзали смутные сомнения» — Того действовал по принципу: «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю…» Или: «Ты знаешь, что я знаю, что ты знаешь…»

В смысле, командующий Объединенным японским флотом понимал, что отправлять вокруг Квантунского полуострова, с кончика которого скалила зубы Артурская эскадра, достаточно слабый отряд — авантюра чистейшей воды, и понимал, что это понимает Макаров. А значит, и не ожидает русский адмирал такой оголтелой наглости со стороны противника. Чем можно попытаться воспользоваться. Тем более что маршал Ояма ПРОСИЛ помочь армии. А не выполнить эту «просьбу» для флота совершенно невозможно. Особенно после недавних событий, когда Третья эскадра не смогла сберечь целых шесть транспортов с бойцами и прочими грузами… Адмирал Катаока теперь оправдывается перед богами, а перед императором ответ держать командующему флотом. За весь флот. И нужно как можно скорее реабилитироваться.

К тому же русские канонерки и миноносцы возле перешейка тоже под ударом — не посмеет Макаров оставить их без прикрытия. А если посмеет — будет за это наказан…

Степан, конечно, не мог читать на расстоянии мысли Того, но пытался их просчитывать.

— Поднять сигнал: «Полтаве», «Севастополю», «Богатырю», «Диане» и «Амуру» с миноносцами Второго отряда следовать в Печелийский залив. Обнаружить противника, атаковать его и уничтожить.

Флаги взлетели до места, и Ухтомский, державший сейчас флаг на «Полтаве», повел подчиненные ему корабли на юг.

— «Цесаревичу» держать в кильватер «Ретвизану», «Победа» — за «Цесаревичем», — продолжал командовать Макаров. — «Баяну» держаться на траверзе «Победы» в сорока кабельтовых, «Новику» — в пятидесяти кабельтовых впереди по курсу отряда броненосцев. Курс норд-ост семнадцать градусов. Миноносцы Первого отряда идут в замке, в десяти кабельтовых от «Победы».

Около получаса потребовалось на построение, и отряды Макарова и Ухтомского разошлись. Каждый по своим делам…

— На Золотой горе колбасу поднимают! — с некоторыми нотками восторга в голосе крикнул сигнальщик. Все на мостике «Ретвизана» развернулись в сторону берега.

Действительно, над силуэтами берегового хребта обозначился аэростат, медленно набиравший высоту.

— Молодец Развозов! — не сдержал эмоций Молас. — Скоренько управился. Значит, сегодня крепость будет иметь связь и с нами, и с отрядом Ухтомского. Да и с консульством в Чифу тоже.

— Не торопитесь ликовать, Михаил Павлович, — слегка приземлил своего начштаба Макаров. — Поднять антенну дело, конечно, немаловажное, но нужно, чтобы и все остальные составляющие беспроволочного телеграфа работали безупречно. К тому же связь с Чифу у нас будет односторонней — они нас слышат, а мы их нет. И нет никакой уверенности, что слышать и слушать они нас будут постоянно.

— Экий вы пессимист, Степан Осипович.

— Это вы должны быть пессимистом. Согласно занимаемой должности, — улыбнулся в бороду командующий флотом. — А я реалист. И если будет необходимо передать какие-то важные сведения в консульство, то непременно отправлю туда «Буракова», чтобы быть уверенным, что адресат действительно получил сообщение…

Связь, будь она неладна!..

Ну да, связист на первый взгляд отнюдь не героическая специальность для военного — в атаки не ходит, из пушек не стреляет, мины не ставит и их же не извлекает, понтонные переправы под огнем не наводит, а вот поди ж ты — нет связи, и о любом взаимодействии вверенных ему частей и подразделений полководец может забыть. С самых древних времен. Даже если сражение ведется в зоне видимости — даже в этом случае нужен какой-нибудь лихой адъютант или ординарец, который сможет как можно быстрее доставить распоряжения командующего из штаба на левый (правый) фланг…

А уж если ведется целая война, то полководец почти наверняка согласился бы пожертвовать целым полком, а то и дивизией, чтобы быть уверенным, что юный офицер с пакетом все-таки доскакал до армии его коллеги-напарника-союзника, и полки-дивизии-корпуса-армии встретятся в нужном месте и в нужное время. Что их совместный удар не будет направлен в пустоту или что их не «сожрет» поодиночке превосходящий по силам противник. А также не сомневаться на предмет того, что данный пакет попал в руки противника — тогда вообще можно «воду сливать».

Связь — нервы армии. Глаза и уши (разведка) могут увидеть и услышать, но необходимо, чтобы эта информация дошла до мозга (штаба). Мозг может проанализировать эту информацию, но необходимо, чтобы она дошла до ног, которые донесут кулаки туда, куда нужно, и тогда, когда нужно. И очень хочется, чтобы эту «пару кулаков» там не встретили три пары оных…

А связь в начале двадцатого века была аховой. То есть, конечно, не на уровне расторопных адъютантов с пакетами или лазутчиков со вшитой в бедро гильзой с донесением (хотя и такое бывало). Телефон, телеграф, радио бог Марс принял на вооружение немедленно, по мере появления данных продуктов работы ученых-физиков и инженеров, но техническое качество исполнения упомянутых средств связи пока было самым примитивным.

Нет, та, что осуществлялась по проводам, отличалась относительной надежностью, но телефон действовал на расстоянии пары-тройки километров, а телеграф… Да, этот «бил» далеко, но доверять ему можно было только на своей территории — если трассу прохождения кабеля захватил противник — все: или просто перережут, или даже еще успеют какую-никакую дезинформацию втюхать.

А с радио совсем грустно — «дальнобойность» станций беспроволочного телеграфа составляла максимум несколько десятков миль от антенны до антенны. При отсутствии естественных препятствий между ними. В виде горного хребта, например. То есть в открытом море корабли могли переговариваться на шестидесяти милях, но если между ними находился какой-нибудь гористый мыс, не слышали друг друга и в десяти…

Да, Гульельмо Маркони уже три года назад умудрился передать многократно повторяющуюся букву «S» аж через Атлантический океан, но он использовал специальную стационарную радиостанцию, а боевые корабли и сейчас могли поддерживать хоть сколько-нибудь сносную связь по беспроволочному телеграфу не далее чем в двадцати-сорока милях друг от друга. И то только те, на которых стояли самые мощные станции. Но теперь Степан мог надеяться, что с помощью ретрансляции с Золотой горы ему и Ухтомскому получится слышать друг друга и общаться. Ведь существовал хоть и исчезающе малый, но шанс, что в Печелийском заливе сосредоточились главные силы адмирала Того, тогда придется бросить все и идти на выручку…

— Есть телеграмма от Ухтомского, ваше превосходительство! — заскочил на мостик лейтенант Шереметьев.

— Так читайте скорее!

— «На входе в залив крейсера «Ниссин» и похожий на «Якумо». Противник отошел и начал передачу. Глушу искрой».

* * *

Глушила передачу с «Ниссина» радиостанция «Богатыря», одна из самых мощных на Тихоокеанском флоте. Но сигнал тревоги все-таки успели принять на «Суме» и ретранслировать его суть на отряд кавторанга Ничиямы. Тот понял, что пора спасать свои канонерки — идут такие серьезные ребята, которые могут и третью своего бортового залпа оставить на поверхности только ошметки от кораблей подчиненной ему группы.

Обстрел левого фланга русских позиций на перешейке немедленно прекратили и под проклятия своих сухопутных коллег стали полным ходом отходить, чтобы в преддверии спускающейся с небес темноты успеть спрятаться в подходящих бухтах. Где и ждать: повезет — не повезет, найдут — не найдут…

— Два дыма на левом крамболе!.. Третий!

Матусевич, на этот раз поднявший свой флаг на «Богатыре», вскинул к глазам бинокль и повернулся в указанном сигнальщиком направлении. На горизонте действительно виднелись дымки, происхождение которых необходимо было выяснить в самое ближайшее время.

— Передайте на «Севастополь», — не отрывая оптики от глаз, бросил адмирал. — И запросите разрешение на разведку. — Хоть они с Ухтомским теперь имели одинаковые чины, но командовал операцией все-таки князь, так что срываться без его разрешения не следовало.

— Ну что, Александр Федорович, — оглянулся на командира крейсера начальник минных сил. — Думаю, что необходимо сбегать к этим дымам. Ставлю червонец против рубля, что это неприятель.

— Не приму ставки, ваше превосходительство, — отмахнулся Стемман. — Понятно, что японцы — кто еще рискнет здесь сейчас разгуливать во время военных действий. Да еще и группами…

— С «Севастополя» передали: «Добро», — отмел последние сомнения крик сигнальщика.

— Курс норд-вест шестьдесят градусов, иметь ход девятнадцать узлов, передать на «Диану»: «Следовать за мной!» — начал сыпать распоряжениями Матусевич. — То же на «Расторопный» и «Сторожевой».

— Не поспеет за нами «Диана» с такой скоростью, — попытался урезонить адмирала командир крейсера.

— Знаю. Просто пусть стараются как могут. Нам их ждать недосуг. А если бой завяжется — как подвинтят — так подвинтят…

Когда начальнику Шестого боевого отряда доложили, что на его крейсера надвигается «Богатырь», а за ним следует еще один большой крейсер русских, Того-младший даже не встревожился:

— Поднять сигнал: «Отходить к устью залива. Иметь ход пятнадцать узлов. «Суме» — двенадцать узлов. Радио на «Ниссин»: «Идти навстречу».

Адмирал невозмутимо поднес бинокль к глазам и стал сосредоточенно высматривать каждый маневр приближающегося русского крейсера. А «Богатырь» был тем еще игроком в намечающейся катавасии — его бортовой залп практически равнялся таковому от всего Шестого боевого японцев, а уж когда подоспеет «Диана» — сынам Аматерасу останется только молиться…

— Двухтрубный японец отстает! — азартно выкрикнул сигнальщик.

— Ну, этого мы точно догоним, — хищно выдохнул Стемман.

— Не догоним, Александр Федорович, — осадил каперанга адмирал. — Но погоняемся. Временно. Передать на «Диану» и миноносцы: «Курс норд-вест, осмотреть подходы к бухтам. В случае обнаружения неприятеля — атаковать!»

— Думаете, японцы нас за нос водят, — понял каперанг, — пытаются увести от своих канонерок?

— Более чем уверен, — отозвался Матусевич. — И эта «хромая утка» нам специально подсунута — от «утят» нас увести хочет. Как только приблизимся на дистанцию поражающего огня — быстро выдаст все свои паспортные узлы и улепетнет под защиту отряда и броненосных крейсеров, которые наверняка уже идут навстречу. Не уважают нас японцы — дураками считают. Ну и пусть себе, не будем их разочаровывать, временно сымитируем погоню за этим «подранком»… А светлейший пусть ловит прячущиеся по углам японские канонерки.

Светлейший князь Ливен, командир «Дианы», потратил на поиски не так уж и много времени — буквально через четверть часа после отворота на норд по курсу обнаружился дым, который немедленно стали преследовать. А еще через непродолжительный отрезок времени уверенно опознали японскую канонерку, которая на всех своих немногих узлах пыталась спастись от надвигающейся махины русского крейсера.

На зуб «богине охоты» попался «Чокай» — кораблик грозный для берега, но практически не представлявший опасности для своего нынешнего преследователя, который только по водоизмещению превосходил жертву в десять раз. Да, на канлодке имелась крупная, двухсотдесятимиллиметровая пушка, но дальнобойность этого короткоствольного орудия была по меркам морского боя просто смешной.

— Даже топить неудобно эту калошу, а, Андрей Александрович? — весело посмотрел на своего командира старший офицер «Дианы».

— Очень даже удобно, — не принял шутливого тона Ливен. — А высшая доблесть для военного, по-моему, не геройски погибнуть в бою с превосходящими силами противника, а поймать его в тот момент, когда он слабее, и уничтожить. Ну, или заставить сдаться.

— Полностью согласен, — слегка смутился Семенов. — Но думаю, что от японцев белого флага мы не дождемся.

— Разумеется. Но выполнить необходимые формальности все-таки стоит. Сигнальные! Поднять: «Предлагаю спустить флаг и сдаться».

Никто не удивился, когда в ответ на взлетевший на мачту флажный сигнал японец грохнул выстрелом. Снаряд лег с большим недолетом.

— Ну вот. Действия по протоколу завершены. Начинайте, Леонид Леонтьевич.

Старший артиллерист крейсера лейтенант Иванов-15-й удовлетворенно кивнул, и через минуту баковая шестидюймовка послала во врага первый пристрелочный снаряд.

Когда всплески начали приближаться к борту «Чокая», капитан второго ранга Ямадауми понял, что чуда не произойдет — помощи ждать неоткуда, а маленькой канонерке вполне хватит трех-четырех попаданий калибром в шесть дюймов, чтобы взять курс по направлению к морскому дну. А попадания не замедлили последовать. Сначала взрывом уничтожило кормовое орудие и на юте разгорелся пожар, потом пробило борт с разрывом в машинном отделении — корабль почти полностью потерял ход и окутался паром. Даже на мостике были слышны вопли обваренных в утробе корабля кочегаров и машинистов. А следующий снаряд избавил командира канонерки от созерцания дальнейшего разрушения и уничтожения «Чокай» — разметало как мостик, так и всех, кто на нем находился…

С совсем уже убийственных десяти кабельтовых «Диана» прошлась по корпусу гибнущей канонерской лодки шквалом еще и трехдюймовых снарядов, после чего очередной японский корабль был вычеркнут из списков Объединенного флота.

— Горизонт чист. Ловить вроде больше некого. Прикажите спустить катер, Владимир Иванович. Попробуем вытащить из воды этих горемычных японцев, что уцелели в бою.

Катер немедленно спустили, катер отвалил от борта «Дианы», и те, кто еще совсем недавно прикладывал все силы, чтобы затоптать в волны японских моряков, рисковал собой, чтобы отобрать у пучины жизни этих же самых японцев…

Подняли из воды с «Чокая» двадцать семь человек. Ни одного офицера среди спасенных не было.

Страницы: «« « 345678910 » »»