Мифы экономики. Заблуждения и стереотипы, которые распространяют СМИ и политики Гуриев Сергей

Трудно представить себе экономиста, который возражал бы против удвоения ВВП как национальной идеи. Опыт подавляющего большинства стран показывает, что экономический рост приводит к увеличению благосостояния и повышению качества жизни граждан по всем показателям. Складывается впечатление, что российская власть предпочитает так называемую модель авторитарной модернизации, сочетающую ускорение экономического роста с увеличением централизации власти и ограничением демократических свобод.

Экономические результаты двух президентских сроков Владимира Путина превзошли самые оптимистические ожидания. Однако предпринятые в это время действия по централизации власти зашли слишком далеко. В этой главе мы рассмотрим ключевые риски такого пути – и для экономики страны, и для самой власти.

Современная наука утверждает: экономическое развитие определяется экономическими институтами, которые, в свою очередь, зависят от институтов политических. Поэтому представление о том, что экономику и политику можно разделить, что быстрый экономический рост может продолжаться независимо от степени централизации власти и уровня демократии, – всего лишь миф. Впрочем, политические институты не возникают из ниоткуда; их эволюция во многом обусловлена экономическими факторами. В этом смысле сама централизация власти была вполне предсказуемой. В стране, где экономика во все большей степени зависит от экспорта природных ресурсов, построение централизованной системы управления представляется власти простой и заманчивой возможностью решить все проблемы, в том числе и экономические. Однако диверсификация экономики и долгосрочный экономический рост требуют как раз большей открытости и децентрализации. Добровольно расставаться с властью всегда очень трудно, но без восстановления системы сдержек и противовесов, без свободы слова нельзя победить коррупцию и улучшить деловой климат. Без всего вышеперечисленного не выстроить эффективную систему стимулов внутри самой государственной машины. Без ограничения роли государства в экономике нельзя дать простор частной инициативе, которая единственная может в конце концов обеспечить конкурентоспособность и рост в долгосрочной перспективе.

Миф 28. Политика и экономика независимы друг от друга – можно построить конкурентоспособную экономику и без демократических свобод

Опыт некоторых стран, пренебрегших демократическими свободами ради сверхбыстрого экономического роста, демонстрирует цену такого подхода, которую заплатит не только народ, но и сами власти предержащие.

После распада одной страны президентом избран бывший диссидент-антикоммунист. США оказали ему не только моральную, но и материальную поддержку, но существенную часть американской помощи разворовали, при этом возникло несколько беспрецедентно крупных состояний. Коррупция достигла небывалого уровня, и в конце концов народное возмущение заставило президента уйти в отставку. К власти пришел генерал П., который начал с того, что ужесточил законы по борьбе с коррупцией и арестовал несколько самых крупных предпринимателей (обязанных своими состояниями прежнему режиму). Самый богатый человек страны, контролировавший около 15 % национального богатства, чудом избежал ареста. Впрочем, бизнесмены вскоре вышли на волю: им удалось достичь компромисса с президентом. П. «попросил» их поделиться с государством и обществом; бизнесмены заплатили штрафы в государственный бюджет, а также поддержали несколько общественных инициатив (в частности, подарили землю университету). Впрочем, основная сделка заключалась в следующем: президент обязался не преследовать магнатов до тех пор, пока они способствовали росту экспорта и ВВП. Обе стороны сдержали свое слово. Президент не только не экспроприировал собственность крупных бизнес-групп, но и поддерживал их бюджетными деньгами с помощью субсидируемых кредитов. С другой стороны, за десятилетие экспорт увеличился с пяти до 30 % ВВП, а сам ВВП вырос ровно в два раза (за следующее десятилетие – еще почти в два раза). Впрочем, президент практически уничтожил политическую оппозицию, причем не стесняясь в средствах. Лидер оппозиции К. пережил пять покушений, смертный приговор, несколько эмиграций и похищение из эмиграции; и только вмешательство США спасло ему жизнь.

Экономический рост обеспечил генералу победу на двух выборах подряд. Однако со временем П. уверовал в то, что для продолжения экономического роста президентом страны должен быть он – и только он. Чтобы выдвинуть свою кандидатуру на третий срок, ему пришлось изменить Конституцию. Впрочем, выяснилось, что П. плохо представлял себе степень народного недовольства. Несмотря на практически полное отсутствие демократических институтов, оппозиция почти выиграла выборы (или действительно выиграла, поскольку до сих пор остаются сомнения в том, насколько честно были подсчитаны голоса). Пораженный неблагодарностью избирателей, П. окончательно разочаровался в демократии и объявил себя пожизненным президентом. Через восемь лет его убил ближайший соратник, глава одного из силовых ведомств. Еще через восемь лет правящая военная элита была вынуждена провести выборы президента. Соперничество между двумя лидерами демократической оппозиции позволило генералам удерживать власть еще в течение нескольких лет. Лишь более чем через 30 лет после прихода П. к власти на президентских выборах победил тот самый лидер оппозиции К., который выиграл бы выборы у П., если бы не подтасовка результатов.

Изложенная выше история Южной Кореи представляется столь же актуальной для понимания нашего будущего, как история Северной Кореи – для понимания прошлого. Успехи первой вошли в учебники экономического роста, поскольку ей удалось в течение жизни одного поколения превратить бедную страну в индустриальную, а затем высокотехнологичную державу, повысить доход на душу населения в 12 раз. Не стоит, впрочем, полагать, что воспроизвести экономические достижения Кореи очень легко. Промышленная политика генерала Пака выдерживалась благодаря его способностям угадывать, какие именно отрасли корейской экономики необходимо поддерживать в данный момент. На удивление тогдашних экономических советников, его решения оказались очень точными. Однако по сравнению с сегодняшней Россией его задача представляется не слишком сложной. Уровень глобальной конкуренции был гораздо ниже нынешнего, а последовательность построения индустриальной экономики вполне предсказуема. В постиндустриальную эпоху гораздо труднее угадать, какие отрасли могут завоевать глобальный рынок даже в ближайшем будущем.

Впрочем, корейским генералам не откажешь ни в твердости, ни в последовательности, ни в широте экономического мышления. Правительству в основном удавалось выполнять свои обещания о временной поддержке конкретных отраслей. Промышленная политика переключалась на новые приоритеты, даже когда лоббисты соответствующих подразделений чеболов были против. Кроме того, неотъемлемой частью экономической политики стало развитие человеческого капитала. Доля населения с высшим образованием выросла в шесть раз, а средняя продолжительность жизни увеличилась на 17 лет. Поэтому неудивительно, что около половины феноменального роста было обеспечено за счет увеличения предложения труда в экономике и повышения производительности факторов производства.

С другой стороны, как возместить целому поколению корейцев жизнь без демократии? Судя по результатам выборов 1971 г. и 1990-х гг., а также регулярным, беспощадно подавлявшимся массовым выступлениям против авторитарного режима, это поколение считало, что даже беспрецедентные экономические достижения не стоят тридцати лет несвободы.

Еще печальнее выглядят итоги генеральского правления для самих генералов. Пак Чон Хи был убит (пережив покушение, в котором погибла его жена), а его преемников Чон Ду Хван и Ро Дэ У приговорили к смертной казни и пожизненному заключению за военный переворот и коррупцию. По иронии судьбы их помиловал – уже будучи президентом – Ким Дэ Чжун, чудом переживший режим Пака, Чона и Ро и ставший впоследствии лауреатом Нобелевской премии.

Миф 29. Приписки позволяют обмануть внешних инвесторов, но не угрожают компании

Точно так же можно построить эффективную экономику без независимых источников информации о работе бюрократии

Головокружительный взлет и столь же стремительное падение американской корпорации Enron вошли в историю. Буквально за 15 лет после своего создания Enron превратилась из провинциальной газопроводной компании в седьмую по капитализации корпорацию мира. Enron считали компанией будущего – и с точки зрения оригинальной бизнес-идеи (торговля производными ценными бумагами на поставки энергии), и по способу организации бизнеса (децентрализованное принятие решений), и финансового менеджмента (повсеместное применение «структурированных финансов», позволяющих чудесным образом привлекать капитал без выпуска акций и увеличения задолженности на балансе).

Акционеры были счастливы: те, кто купил акции в начале 1998 г. и реинвестировал дивиденды в покупку тех же акций Enron, учетверили вложенный капитал всего за три года. Вложения в индексные фонды, к примеру, принесли бы им за это время лишь 30 %! Однако в течение всего лишь одного 2001 г. курс акций упал до нуля, ключевые менеджеры были вынуждены уйти в отставку, компания обанкротилась. С тех пор один из высших руководителей компании покончил с собой, несколько человек уже осуждены, многим предъявлено обвинение. Расследование вскрыло огромные проблемы как внутри компании, так и в деятельности инфраструктуры американского фондового рынка – регуляторов, аудиторов, инвестиционных банков.

Интересно разобраться не только в том, как менеджменту удалось заморочить голову инвесторам и, по существу, отобрать у них десятки миллиардов долларов. Хорошо бы понять, почему система приписок привела к полному разрушению бизнеса Enron. Несмотря ни на что, исходная бизнес-идея Enron была действительно замечательной; до самых последних дней существования компании подразделение, торгующее производными ценными бумагами на поставки природного газа, продолжало приносить существенную прибыль. Кроме того, в Enron работали лучшие люди отрасли, окончившие ведущие университеты и обладающие выдающимися творческими способностями. И все же система приписок привела к тому, что компания регулярно принимала ошибочные инвестиционные решения, которые и съели все ее ресурсы.

Менеджмент и исходные акционеры компании были заинтересованы любой ценой поддерживать рост курса ее акций, чтобы успеть реализовать свои опционные контракты и продать акции близоруким инвесторам по сверхоптимистичным ценам, пока обман не раскроется (или до того, как какой-нибудь из «маниловских» проектов вдруг принесет огромную прибыль).

В конце каждого квартала менеджеры «управляли» отчетами так, чтобы – только на бумаге – превзойти ожидания инвесторов. Так и возникла система «структурированных финансов», когда под каждую сделку создавались внебалансовые «инструменты специального назначения», резко снижающие возможность выяснить реальное положение дел. За три года финансовый директор Энди Фастоу зарегистрировал 3 тыс. компаний (включая более 800 офшорных).

В конце концов, высший менеджмент уже и сам не мог определить, принесет данная сделка прибыль или нет. Это хорошо понимали руководители подразделений, которые предлагали все новые проекты (например, расширение изначальной бизнес-идеи за счет новых отраслей и территорий – водоснабжения, электричества, широкополосных коммуникаций, выхода на иностранные рынки). В подавляющем большинстве этих проектов реальная вероятность успеха была ниже приемлемой, однако чудеса финансовой отчетности позволяли докладывать о хороших результатах и получать доход от реализации опционов. Несколько руководителей с треском провалившихся проектов реализовали опционы и акции на десятки миллионов долларов каждый.

Предприниматели, не понаслышке разбирающиеся в проблеме оптимизации налогов, зададут закономерный вопрос: почему же Enron и подобные ему компании не перешли на двойную бухгалтерию, используя один набор документов для внешней отчетности, а второй – для управления компанией и создания стимулов внутри корпоративной иерархии?

Оказывается, схемы приписок, нацеленных на завышение стоимости компании, существенно отличаются от схем сокрытия доходов от налогообложения. Уклонение от налогов автоматически согласует стимулы всех сотрудников, связывая их круговой порукой без потери внутренней эффективности. Если какое-то подразделение добивается успешных результатов и получает зарплату в конверте, у него нет причин доносить в налоговую инспекцию.

В Enron же приписки требовались для того, чтобы выдать плохие результаты за хорошие. Нужно было обеспечить молчание именно тех подразделений, чьи результаты завышали, иначе они могли начать задавать неприятные вопросы. Не случайно знаменитое письмо вице-президента Шеррон Уоткинс о проблемах Enron начиналось с фразы: «Те из нас, кто не разбогател в последние годы…».

Утечка информации о приписках могла привести к резкому падению курса акций компании и лишить высшее руководство многомиллионных доходов. Поэтому менеджмент предпочитал закрывать глаза на провалы подчиненных, вознаграждая их за отчетные, а не за реальные достижения. Это выразилось в распространении краткосрочных опционов по всем уровням корпоративной иерархии. Независимо от реального положения дел все ключевые сотрудники были кровно заинтересованы в том, чтобы инвесторы продолжали верить в сверхъестественные доходы Enron. Система приписок расползлась по всей компании, уничтожая стимулы и разъедая стоимость.

К сожалению, Enron конца 90-х гг. удивительно напоминает не только некоторые российские корпорации, но и саму систему государственной власти, сформировавшуюся в России в последние годы. Посредники американского фондового рынка – аудиторы, рейтинговые агентства, инвестиционные аналитики – не выполнили свои функции честного, непредвзятого контроля над действиями менеджеров Enron. Так же и в России: отсутствие свободных выборов и независимых СМИ, подконтрольность всех ветвей власти одному центру не позволяют контролировать действия бюрократов.

Российские избиратели – акционеры корпорации «Россия» – не могут получить информации о реальном положении дел. Телевизионная картинка, как и отчетность Enron, показывает, что нет поводов для беспокойства. В случае с Enron подавление всех каналов подотчетности привело к потере управляемости. Эта же угроза нависла и над российской властью. Что бы ни делали отдельные чиновники или подразделения госаппарата, высшее руководство вынуждено признавать их успехи. У него не осталось независимых от бюрократии оценок ее деятельности, поэтому создать работающую систему стимулов невозможно.

Если не возродить институты прозрачности и подотчетности бюрократии обществу, то в ближайшем будущем Россия превратится в страну со счастливыми избирателями и неэффективным правящим классом, медленно, но верно упускающую свой шанс догнать развитые страны. Мы удвоим ВВП на бумаге, но опыт Enron не оставляет надежды, что мы удвоим его на самом деле.

Американские инвесторы в конце концов вынесли вотум недоверия руководству Enron, проголосовав ногами. В отличие от них нам некуда бежать. Значит, следует добиваться подотчетности нанятых нами менеджеров.

Миф 30. Можно создать эффективный «рыночный социализм» – экономику с государственной собственностью и конкурентными рынками

Какая экономическая система формируется в России? С одной стороны, на словах высшие руководители страны не подвергают сомнению основные принципы рыночной экономики. С другой – все больше и больше коммерческих компаний переходит в собственность государства, да и остающиеся крупные собственники стараются следовать указаниям чиновников и политиков. Возможна ли рыночная экономика с преобладающей государственной собственностью? Экономику, в которой основными предприятиями владеет государство, но цены определяются конкурентными рыночными механизмами, называют «рыночным социализмом». Теоретически такая система должна быть столь же эффективной, что и капиталистическая, но на самом деле рыночный социализм – это всего лишь утопия. Государство не может удержаться от вмешательства в работу рынков, ограничить конкуренцию, использовать принадлежащие ему активы в политических целях; а отсутствие частной собственности не позволяет создать эффективные стимулы для отдельных компаний.

Сто лет назад итальянский экономист Энрике Бароне[39] доказывал, что эффективный рыночный социализм теоретически вполне возможен. Государство просто должно вычислить функции спроса и предложения и установить те же цены, что и рынок. После этого Людвиг фон Мизес и Фридрих Хайек указали на абсолютную нереалистичность этой модели, поскольку Госплан в принципе не может собрать необходимую для решения этой задачи информацию и, следовательно, неизбежны дефициты одних товаров и перепроизводство других. Однако этот (провидческий!) аргумент не разубедил поклонников рыночного социализма. В 1936 г. польский экономист Оскар Ланге подробно описал, как построить эффективный рыночный социализм[40]. Социализм Ланге не просто не уступает рыночной экономике, он существенно лучше – государство может предупредить появление монополий и справиться со всевозможными недостатками рынка, связанными с экстерналиями и предоставлением общественных благ. Государство определяет правила поведения менеджеров госкомпаний так, чтобы они не уступали в производительности частным предприятиям.

Как ни странно, замедление экономического роста в социалистических экономиках (в том числе и относительно «рыночных» Венгрии и Югославии) и даже распад СССР и СЭВ не убедили сторонников идеи рыночного социализма в ее безнадежности. Более того, в конце 80-х гг. дискуссия развернулась с новой силой. Несколько ведущих экономистов предложили воспользоваться ситуацией в начале переходного периода и попробовать реализовать модель рыночного социализма в чистом виде – построить конкурентный рынок, но оставить средства производства в государственной собственности. Интересно, что в начале 90-х гг. эти предложения были отвергнуты не только разочарованными в социализме странами соцлагеря, но и такими разными экономистами, как Джозеф Стиглиц и Андрей Шлейфер[41]. Нобелевский лауреат Стиглиц – самый влиятельный сторонник государственного вмешательства в экономику, а часто цитируемый экономист Шлейфер – последовательный противник расширения роли государства. Однако оба отметили, что проблемы асимметрии информации, неполноты контрактов и рынков делают невозможным эффективное управление бизнесом в социалистической системе. Только кровно заинтересованные в прибыли частные собственники способны эффективно управлять компанией и создавать для менеджеров адекватные стимулы – как кнуты, так и пряники.

Шлейфер также раскритиковал ключевые предположения Ланге о том, что государство способно выполнять свои обязательства при социализме, и о том, что политики альтруистичны и заботятся только об общественном благе. Отказ от этих действительно наивных предположений полностью уничтожает стройную систему аргументов в пользу рыночного социализма.

Так как государство полностью контролирует всю экономику, фактически являясь крупнейшей и единственной монополией, очевидно, что оно не сможет отказаться от искушения влиять на цены. Власть государства в такой экономике безгранична. Государство не сможет проводить – в ущерб себе – эффективную антимонопольную политику. Поэтому конкурентные рынки при социализме в принципе невозможны.

Кроме того, политики – в демократической или тоталитарной системе – по определению преследуют политические цели, как правило, не имеющие отношения к общественному благосостоянию. Поэтому даже если бы и можно было создать для менеджеров правильные стимулы, у политиков не оказалось бы ни малейшего желания сделать это. Следует сказать, что Шлейфер не испытывал никаких иллюзий по поводу бескорыстности политиков и в капиталистической экономике – просто при рыночном социализме у политиков гораздо больше возможностей для преследования своих интересов.

Сторонники рыночного социализма часто приводят в пример Китай: там удалось добиться впечатляющих экономических успехов без проведения приватизации. Более того, официальные документы китайской компартии описывают экономическую модель КНР именно как «социалистическую рыночную экономику». Крупнейшие предприятия находятся в госсобственности; и на фондовом рынке фактически нет компаний, не контролируемых государством.

Но на самом деле Китай – не очень удачный пример рыночного социализма. В стране все-таки провели достаточно масштабную приватизацию. Приватизация не входила в исходный план реформ, но, когда надежды улучшить работу госпредприятий исчезли, началась приватизация малых и средних госкомпаний и частичная приватизация крупных. Уже в 1999 г. на промышленных госпредприятиях было занято вдвое меньше работников, чем в 1993 г.; вдвое же сократилась и доля госпредприятий в ВВП. Доходы от крупнейших 180 приватизационных сделок принесли более $18 млрд – примерно столько же, сколько вся российская приватизация.

Впечатляющими темпами роста китайская экономика обязана именно развитию частных компаний, в том числе с иностранными собственниками. Все исследования китайского феномена показывают, что приватизация существенно повышает эффективность, причем особенно полезна не частичная приватизация, а переход контрольного пакета в частные руки.

Но, несмотря на быстрый рост экономики, фондовый рынок много лет стагнировал. И это объясняется именно доминированием госпредприятий. Авторитетный экономист Ву Дзиньлянь так охарактеризовал фондовый рынок своей страны: «Китайский фондовый рынок хуже, чем казино, – в конце концов, в казино есть правила»[42].

Все аргументы противников рыночного социализма имеют прямое отношение к реалиям российской экономики. Растут и размер, и роль госмонополий, ресурсы которых все в большей степени используются для политических целей. Именно поэтому госкомпании во всех секторах уступают частным по эффективности. Реформа естественных монополий идет так трудно и медленно именно потому, что создание конкуренции по определению противоречит целям менеджеров госмонополий.

Еще одна ключевая проблема рыночного социализма – это его неспособность внедрять инновации. Новые идеи появляются вне зависимости от экономической модели, но для их доработки и коммерциализации необходимы стимулы, предоставляемые частной собственностью. Даже сам Ланге признавал, что социализм страдает от излишней бюрократизации, что, в свою очередь, не оставляет возможностей для инновационного развития. Опыт последних десятилетий показал: рыночная экономика действительно выигрывает у социалистической в инновационной гонке. Поэтому сценарий инновационного развития и диверсификации российской экономики в принципе несовместим с идеями «рыночного социализма».

Миф 31. Рост ВВП всегда приводит к повышению уровня жизни – независимо от размера госсектора в экономике

Экономистов часто обвиняют в фетишизации роста ВВП. С одной стороны, конечно, этот показатель не учитывает внеэкономические составляющие уровня жизни. Как сказал в 1968 г. Роберт Кеннеди, «ВВП измеряет все, кроме того, ради чего стоит жить»[43]. Но, с другой стороны, опыт подавляющего большинства стран показывает: при прочих равных экономический рост приводит к увеличению благосостояния и повышению качества жизни по всем показателям.

Насколько оправданно предположение о прочих равных в применении к российскому росту? Будет ли стремительное увеличение роли государства в ведущих отраслях экономики способствовать росту ВВП и приближать обещанное россиянам счастье к 2010 г.?[44] Нужно всего лишь задуматься об используемых во всем мире – и в России – правилах подсчета ВВП.

Рост ВВП не всегда сопровождается повышением уровня жизни. Представьте себе, что рядом с вашим офисом, где вы паркуетесь – обычно без проблем и бесплатно, вдруг появился знак платной стоянки и бравый молодой человек взял с вас 50 руб. Органы государственной статистики тут же зафиксируют факт оказания услуги, и, соответственно, российский ВВП вырастет почти на 50 руб. (за вычетом расходов на форму, бляху и бланки квитанций). Вы удивитесь, ведь еще вчера вы спокойно оставляли машину на том же месте (и никто не угрожал вам проколоть колеса за неуплату), поэтому ваш уровень счастья от потребления этой «услуги» не изменился, а 50 руб. вы уже лишились.

Перечень замечательных услуг можно продолжать до бесконечности. Армия частной охраны приближается по численности к Вооруженным силам РФ и зарабатывает до 1 % ВВП. В Москве на каждом углу стоят (но не простаивают) автомойки, которые берут за свои услуги лишь немногим меньше, чем в США. При этом даже в северных штатах США машину можно мыть раз в сезон, а за грязные машины не штрафуют. Выпускники российских государственных школ платят огромные деньги за подготовительные курсы вузов. Замечательно работают посреднические конторы по оформлению документов при органах власти всех уровней и бюро по «согласованию» строительных проектов.

Что общего у всех этих услуг? Получается, что ВВП увеличивается за счет того, без чего можно было бы обойтись, если бы государство хорошо делало свою работу, обеспечивая качество услуг (например, поддержание чистоты и порядка на улицах), которые оно должно предоставлять по закону. До тех пор, пока государство неконкурентоспособно, существенная часть роста ВВП – это не доходы, а расходы граждан на защиту от государства. Нормальная жизнь в России – дорогое удовольствие.

ВВП, произведенный внутри самого госсектора, имеет еще меньшее отношение к качеству жизни. По определению добавленная стоимость частного предприятия – это стоимость произведенной им чистой продукции. А как определить добавленную стоимость министерства, которое ничего, кроме общественных благ, не производит? Или предприятия ЖКХ, которое продает свои услуги по субсидируемым или, как говорят российские статистики, по «экономически незначимым ценам»? Как узнать стоимость, создаваемую такими учреждениями? Ответ прост: в этом случае добавленная стоимость считается по затратам: чем больше в министерстве фонд заработной платы, тем полезнее считается его продукция для потребителей-граждан. Все миллиарды рублей, зарытые в землю при строительстве высокоскоростной магистрали Москва – Санкт-Петербург, вошли в российский ВВП по номиналу.

Речь идет не о трюке, а об общепринятом подходе к измерению ВВП. До тех пор пока роль госсектора невелика или хотя бы не меняется во времени, искажение оценки ВВП несущественно или, по крайней мере, одинаково вчера, сегодня и завтра. Но факт остается фактом: чем больше затраты государственных поставщиков на предоставление нерыночных услуг, тем выше официальный ВВП.

Даже в том случае, когда государственные предприятия предоставляют рыночные услуги, за которые потребитель платит из своего кармана, все опять-таки не так просто. Если государству удается ограничить конкуренцию, то соответствующее монопольное повышение цен будет выглядеть как увеличение добавленной стоимости, хотя потребитель вряд ли заметит улучшение качества услуг. В принципе Госкомстат должен отследить изменение цен и соответствующим образом уменьшить темпы роста реального ВВП, однако на практике такое повышение цен часто выдается за добавление новых услуг или повышение качества старых.

Великобритания может похвастаться несколько более высоким ВВП на душу населения, чем ее извечный соперник Франция. Тем не менее мало кто может поспорить с тем, что жить лучше во Франции – с ее солнцем, морем, вином и кухней. Неудивительно, что во Франции гораздо больше англичан, чем французов в Великобритании.

В России довольно суровый климат, поэтому для обеспечения, скажем, португальского уровня жизни нам придется не догнать, а существенно обогнать Португалию по уровню подушевого ВВП. Неэффективность государства только усиливает дискомфорт, обусловленный географией. Ползучее наступление государства на бизнес и частную жизнь граждан необязательно приводит к сокращению отчетного ВВП, но как будто понижает среднегодовую температуру.

В том же выступлении в 1968 г. Роберт Кеннеди напомнил, что «ВВП не включает ни осмысленность дискуссии в обществе, ни порядочность наших политиков и чиновников»[45]. Набирающая силу экспансия государства и неизбежное снижение эффективности его работы не противоречат росту ВВП, но и не способствуют улучшению жизни.

Миф 32. России грозит распад

Единственное спасение – централизация власти, даже если она и приведет к негативным экономическим последствиям

Если чрезмерная централизация власти скорее опасна для экономического роста, то, может быть, для нее есть другие, более серьезные оправдания? В последнее время все чаще обсуждается идея о том, что приоритетной целью государственной политики должно быть сохранение национальной целостности российского государства. Выбор удачен: величие цели позволяет использовать для ее достижения любые средства: отмену региональных выборов, установление контроля над СМИ, консолидацию власти в парламенте, даже если эти меры и не являются оптимальными с точки зрения экономического роста.

Насколько обоснованы опасения российского руководства, связанные с распадом страны? На этот вопрос трудно дать точный ответ. Но возникшая в последнее время политико-экономическая теория размеров государства позволяет по крайней мере понять основные факторы, обусловливающие дезинтеграцию и объединение государств. Достаточно полный обзор последних теоретических и эмпирических исследований в этой области содержится в опубликованной в 2003 г. книге Альберто Алесины и Энрико Сполаоре «Размер государств»[46].

Теория Алесины – Сполаоре очень проста. Чем больше государство, тем ниже удельные издержки производства общественных благ (например, безопасности, социального обеспечения и т. д.) и прочих услуг, которые это государство предоставляет гражданам. Крупные государства обладают преимуществом большого внутреннего рынка, необходимого для развития как индустриальной, так и постиндустриальной экономики. Но если страна настолько велика, что ее население слишком разнородно, то ее гражданам трудно прийти к согласию, какие именно общественные блага должно предоставлять государство, каким должен быть размер государства и, следовательно, уровень налогообложения.

Даже этот простейший анализ достоинств и недостатков размеров государств позволяет сделать нетривиальные выводы. Во-первых, международная торговля снижает роль большого внутреннего рынка: по существу, для стран с доступом на мировой рынок размер внутреннего не имеет значения. Поэтому по мере глобализации вполне естественно ожидать – как это и происходило после Второй мировой войны – успешного функционирования очень небольших государств вроде Гонконга и Сингапура. Во-вторых, эту же тенденцию подкрепило появление наднациональных организаций, так или иначе предоставляющих глобальные общественные блага, – оборонных альянсов, МВФ, Всемирного банка, Интерпола и др.

В-третьих, при прочих равных авторитарные государства больше демократических. Дело в том, что в авторитарном государстве выбор системы налогообложения и направлений деятельности правительства отражает интересы лишь правящей элиты, которая однороднее населения в целом. Чем больше государство, тем большую ренту собирает правящее меньшинство, единственное ограничение его аппетита – это возможность массовых протестов. Поэтому внутренне неоднородные государства при демократизации имеют склонность к дезинтеграции. Неудивительно, что демонтаж коммунистической системы привел к появлению новых стран.

На первый взгляд, эта теория подтверждает правоту кремлевских стратегов. Для сохранения большого государства необходимо изолировать страну от внешнего мира, выстроив барьеры для торговли и инвестиций, консолидировать власть в руках единого центра, подавить демократические механизмы, институты гражданского общества и другие способы влияния разнородных избирателей на власть.

Представленный выше аргумент не выдерживает серьезного анализа. Даже если пренебречь тем обстоятельством, что такой подход ставит интересы государства выше интересов граждан, все равно опасность распада России сильно преувеличена. В отличие от Советского Союза, Россия – вполне однородная страна. По данным последней переписи, 79 % населения относят себя к титульной национальности и почти все граждане владеют русским языком. Самый широко используемый количественный показатель неоднородности (индекс этнолингвистической фракционализации) в России ниже, чем в США, Индии, а также чем в шести странах «старой» Европы, где наблюдается процесс дальнейшей интеграции.

К тому же демократизация, скорее всего, приведет не к полной дезинтеграции, а к вполне разумной децентрализации – компромиссу между управлением большой страной из единого центра и ее полным распадом. Опыт Чечни наверняка отбил у региональных лидеров охоту мечтать о полной автономии. В то же время трудно представить, как можно эффективно управлять 145-миллионной страной как унитарным государством, а ведь именно это подразумевает отмена губернаторских выборов.

И США, и Индии именно при помощи децентрализации удается справляться с существенной межрегиональной неоднородностью, сохраняя при этом эффективность предоставления общественных благ на национальном уровне. Вот почему эти государства остаются и большими, и вполне демократическими.

Возможно, в 1990-е гг. децентрализация в России зашла слишком далеко. Впрочем, легко представить себе и способ решения этой проблемы. Референдумы по объединению субъектов федерации показали: российские граждане понимают, что слишком маленькие регионы с населением в десятки тысяч жителей нежизнеспособны. Наверное, именно восстановление настоящего федерализма и референдумы по укрупнению регионов и помогут обеспечить настоящее единство России, основанное на консенсусе граждан, а не правящей «элиты».

Миф 33. Экономический рост не зависит от модели социального перераспределения от богатых к бедным, поэтому Россия должна выбрать более щедрую европейскую модель

Кроме удвоения ВВП, Россия поставила цель за десять лет сократить бедность вдвое. В развитых странах существуют два очень разных подхода к борьбе с бедностью. В Европе предпочитают перераспределение доходов в пользу бедных за счет высоких налогов и регулирования. В США полагают, что бедные должны помочь себе сами и надо всего лишь создать условия для вертикальной мобильности – согласно этому принципу каждый человек, который беден сегодня, может разбогатеть уже завтра. Высокие налоги и чрезмерное регулирование подавляют предпринимательство и не позволяют создавать рабочие места. Поэтому американские налоги гораздо ниже, а экономический рост – на 1 % в год выше, чем в Европе. В США доля госрасходов в ВВП составляет около 30 %, в то время как в Великобритании – 37 %, в континентальной Европе – около 45 %, а в Скандинавии – более 50 %. При этом США гораздо больше тратят на оборону, так что различия в уровне социальных расходов еще внушительнее.

Почему в Европе и США настолько различаются уровни перераспределения? Какой подход к борьбе с бедностью будет преобладать в России? Пока что российское государство декларирует европейский уровень социальных расходов, а на практике масштабы перераспределения соответствуют скорее американским. Но рано или поздно нам все же придется определиться, какой именно уровень перераспределения должен стоять за положением статьи 7 Конституции о том, что «Российская Федерация – социальное государство».

Развитые страны во многом похожи. Но с точки зрения как идеологии перераспределения, так и фактического уровня перераспределения США действительно стоят особняком. С легкой руки американского политолога Сеймура Липсета в последнее время вновь вошел в оборот термин «американская исключительность» (American exceptionalism), впервые употребленный Алексисом де Токвилем еще в 1835 г. В вышедшей в 2004 г. книге «Борьба с бедностью в США и Европе»[47] гарвардские экономисты Альберто Алесина и Эдвард Глейзер с цифрами в руках пытаются определить, насколько верны распространенные объяснения американской исключительности.

Оказывается, что стандартные экономические рассуждения из учебников не выдерживают критики. Эффективность перераспределения в Европе не выше, чем в США. Потребность в перераспределении больше как раз в Америке, поскольку неравенство в уровнях доходов до налогообложения там существенно выше. Казалось бы, это не так страшно, раз в США действительно действует принцип вертикальной мобильности. Принято считать, что это так и есть – американцы полагают, что можно добиться успеха упорным трудом. Большинство европейцев, напротив, уверены: причина бедности – вовсе не лень, и из ловушки безденежья самостоятельно не выбраться, в то время как высокие доходы богатых обусловлены в первую очередь удачей, а не усердием. Однако данные исследований показывают, что уровень вертикальной мобильности в США не выше, чем в Европе, и дети богатых на обоих континентах с большей вероятностью получают хорошее образование и высокооплачиваемую работу, а бедные действительно не могут выбраться из ловушки бедности. При этом американские бедные работают столько же часов в неделю, как и их европейские собратья. Кроме того, хотя на словах американцы и винят бедных в их проблемах, на деле частная благотворительность в США на порядок масштабнее европейской, причем это объясняется не только и не столько налоговыми льготами.

Поскольку экономические теории не объясняют американской исключительности, нам придется обратиться к политическим и историческим корням перераспределения. Современная политическая экономия утверждает: перераспределение менее вероятно при мажоритарной выборной системе и существенной децентрализации бюджетного процесса. Именно такая система сформирована в США еще в XVIII в. – отцы-основатели страны представляли интересы богатейших слоев населения. В Европе же современные политические институты возникли позже, под давлением левых движений. Почему же США, в отличие от Европы, удалось избежать перехода к политическим институтам перераспределения в XIX–XX вв.? Оказывается, что все дело в иммигрантской природе и этнической неоднородности населения Америки. Уже Маркс и Энгельс знали, что призрак коммунизма бродит именно по Европе, и в то же время считали маловероятным приход левых партий к власти в США. Этническая неоднородность позволила богатым расколоть бедные слои населения по национальному признаку, что и предотвратило возникновение сильной социалистической партии.

Именно поэтому нынешний приток иммигрантов из бедных стран – серьезная угроза для социальных государств Европы. Растущая иммиграция увеличивает национальную неоднородность, а этим пользуются ультраправые политики, набирающие популярность в некоторых европейских странах.

Россия, намеренно или нет, выстраивает политическую систему, более склонную к европейской модели перераспределения. Поэтому, несмотря на все усилия экономического крыла правительства, пытающегося сдержать рост государственных расходов, сдвиг экономической политики влево неизбежен. Риски такого сценария очевидны – европейское социальное государство эффективно только при наличии закрытых границ, а также честной и компетентной бюрократии. А в России с ее высоким уровнем – и объективно необходимым – ростом иммиграции этот подход к борьбе с бедностью окажется слишком дорогим с точки зрения экономического роста.

Рост без свободы

Можно ли разделить экономику и политику? Есть ли шанс у политики «авторитарной модернизации», сочетающей быстрый и устойчивый экономический рост с централизацией власти и подавлением независимой прессы? Рост ценой ограничения политических прав и свобод – это миф. Время подобных решений в России прошло. Страна стоит перед вызовами постиндустриальной эпохи, когда для экономического роста необходима децентрализованная, свободная экономическая система. Централизованная же система может провести индустриализацию, но не способна создать среду для созидательного разрушения, основанную на частной инициативе, человеческом капитале и беспрепятственном обмене информацией.

Модель «авторитарной модернизации» опасна не только для экономики, но и для самой власти. Без сдержек, противовесов и обратной связи власть быстро теряет чувство реальности, что в случае России может привести не только к замедлению экономического роста, уличным протестам и другим проявлениям недовольства, но и к развалу страны. Чтобы предотвратить эти угрозы, необходимо вернуть часть полномочий регионам, восстановить выборы губернаторов, обеспечить независимость СМИ и ограничить вмешательство государства в экономику.

Проблемы глобализации – еще один пример единства экономистов, представляющих разные страны и течения. Как и в вопросах важности защиты прав собственности и проведения ответственной макроэкономической политики, экономисты едины в том, что свободная торговля полезна для экономического роста. В этом им приходится противостоять демагогам, пытающимся использовать экономическую неграмотность политиков в своих групповых интересах. Впрочем, если наказание за безответственную макроэкономическую политику наступает достаточно быстро (см. главы 2 и 4), то противодействие глобализации обходится экономике дорого, скорее, в долгосрочной перспективе. А поскольку от протекционизма некоторые отрасли существенно выигрывают, его вред не так очевиден.

Поэтому и возникают дискуссии о «всемирном заговоре». Цель его якобы в том, чтобы с помощью глобализации американские корпорации смогли выкачивать прибыли из всего мира, в том числе и за счет потогонных условий труда в развивающихся странах. Центром заговора объявляются не только Всемирный банк (одна из миссий которого – как раз борьба с бедностью), но и Всемирная торговая организация (ВТО), которую обвиняют в беспрекословном следовании интересам США.

В этой главе мы докажем, что ВТО – самая демократичная международная организация, помогающая бедным странам так или иначе отстаивать свои интересы. Кроме того, именно глобализация позволила сотням миллионов людей, в первую очередь в Индии и Китае, вырваться из ловушки бедности.

По иронии судьбы и в самих США тоже хватает людей, недовольных глобализацией. Американцы как огня боятся «аутсорсинга» – утечки рабочих мест в бедные страны (опять-таки главным образом в Индию и Китай). Средний американец искренне полагает, что Китай скоро начнет производить все товары и услуги в мире, и тогда американцам нечем будет зарабатывать на хлеб. Успехи Поднебесной трудно подвергнуть сомнению. Тем не менее простой экономический анализ показывает: Китай не может экспортировать сразу все товары и услуги – этого просто не выдержит курс доллара.

В России дискуссия о глобализации имеет несколько важных особенностей. Наша экономика унаследовала от советской несколько больших отраслей, построенных в тепличных условиях СЭВ и не приспособленных для глобальной конкуренции. Любой водитель знает, что новый российский автомобиль не может конкурировать с десятилетним немецким или японским ни по цене, ни по качеству. Однако лоббистам удается внушить водителям (или, по крайней мере, их представителям в парламенте), что российская экономика в целом проиграет без ограничительных пошлин на ввоз автомобилей. При этом говорят, что без развития автомобильной промышленности у России нет будущего.

Считается, что если все неконкурентоспособные отрасли будут вытеснены внешними конкурентами, то заменить российские товары окажется нечем: на покупку импортных у россиян не хватит денег. Это не соответствует действительности – впрочем, как и то, что Россия проиграет от вступления в ВТО. Но, помимо защиты свободной торговли как таковой, ВТО защищает и интересы бедных стран, причем в большей степени, чем любая другая международная организация.

Еще один миф заключается в том, что России следует отгородиться от финансовой либерализации. Действительно, если иностранный капитал не идет к нам, а российский продолжает утекать, не стоит ли ужесточить ограничения на вывоз капитала? Это на первый взгляд очевидное решение может привести к самым негативным последствиям в виде снижения стимулов к труду и накоплению сбережений, особенно среди высококвалифицированных россиян.

Миф 34. Протекционизм по определению соответствует нашим национальным интересам

В чем состоит национальный интерес во внешнеторговой политике? Распространенная точка зрения такова: прежде всего – в продвижении своих товаров на внешний рынок и в защите внутреннего рынка от импортных товаров. Поэтому либерализация внешней торговли, устранение барьеров для импорта в одностороннем порядке наносят ущерб экономике страны и могут быть предприняты только в ответ на такие же уступки со стороны других стран.

Эта позиция несостоятельна с точки зрения экономической науки. В долгосрочной перспективе протекционизм вредит национальным интересам, а либерализация торговли выгодна даже в одностороннем порядке.

На первый взгляд это неочевидно. Например, при снижении пошлин на импортные автомобили российские автолюбители выигрывают, зато производители отечественных автомобилей – проигрывают. Но оказывается, вопреки распространенной точке зрения, экономический выигрыш потребителей всегда превышает потери производителей.

Что происходит при повышении импортных пошлин? Представим, например, что на машину, стоящую $5 тыс., пошлина повысилась на $1 тыс. В результате цена на эти иномарки повышается на столько же, ввоз сокращается и их место занимают отечественные машины (также продаваемые по более высоким ценам из-за снижения конкуренции). Часть покупателей иномарок переключится на отечественные автомобили, заплатив более высокую цену, однако другая часть откажется от покупки.

Суммарный выигрыш производителей будет складываться из увеличения прибыли на двух потребительских аудиториях. Во-первых, им удастся по более высокой цене продать свои автомобили тем покупателям, которые и так собирались покупать отечественные машины. Величина этого выигрыша станет в точности равна величине потерь лояльных покупателей, то есть разнице между старой и новой ценой.

Во-вторых, российские производители расширят свою аудиторию за счет покупателей, которые до введения пошлин предпочитали иномарки. Такой выигрыш не компенсирует потерь потребителя. Для завоевания этого сегмента рынка производителю нужно либо повысить цену менее чем на $1 тыс., либо повысить качество (например, установить более мощный двигатель). В первом случае производитель получает дополнительно такую же сумму, которую тратит покупатель, но покупатель при этом страдает из-за более низкого качества купленной машины. Если же производитель добивается сравнимого уровня качества, потратив на это, например, $600, то при введении пошлин цена действительно вырастет на $1 тыс., но прибыль производителя будет равна всего лишь $400, а проигрыш каждого потребителя составит все туже $1 тыс.

Следует учесть также проигрыш и тех потребителей, которым придется вообще отказаться от покупки как иностранного, так и отечественного автомобиля. Например, те, кто готов платить за машину $5700, до введения пошлин купили бы машину за $5 тыс., сэкономив $700.

Остается еще одно важное обстоятельство: с оставшихся ввозимых иномарок можно собрать пошлины. Казалось бы, что может быть лучше – пополнить бюджет за счет налогов с иностранцев? Однако из-за изменения цен налоговое бремя перемещается с иностранных производителей на российских покупателей. Россия – лишь небольшая часть глобальной экономики. Даже полное закрытие нашего рынка вряд ли повлияет на мировые цены на автомобили, поэтому цены внутри страны вырастут ровно на величину пошлин и всю величину налога заплатят российские потребители.

Либерализация торговли выгодна, даже если другие страны не придерживаются принципов честной конкуренции. Например, когда страны ЕС субсидируют свое сельское хозяйство, это действительно несправедливо по отношению к российским производителям продовольствия. Однако и в этом случае снижение импортных пошлин выгодно для России: выигрыш потребителей, покупающих еду по заниженным (за счет европейских налогоплательщиков) ценам, превышает проигрыш производителей.

Итак, даже односторонняя либерализация увеличивает национальное благосостояние. Почему же большинство стран продолжает защищать свои рынки от конкуренции?

Ответ прост: даже в самых развитых странах политический процесс далек от совершенства. Отраслевые группы интересов обладают гораздо большим влиянием на экономическую политику, чем плохо организованные представители потребителей. Типичный пример – ограничения импорта стали в США, введенные в 2002 г. Несмотря на огромные издержки, которые понесли потребители стали, в том числе и играющие важную роль в экономике США автомобилестроители, лоббистам американских производителей стали удалось добиться своего. Помимо потребителей, в политическом процессе не представлены и молодые, растущие отрасли, которые пока уступают зрелым (не всегда конкурентоспособным) отраслям в размере и, следовательно, в политическом влиянии.

Другой аргумент в пользу протекционизма основан на огромной роли некоторых стран в международной торговле. В отличие от России, США и ЕС представляют собой значительную часть глобальной экономики, поэтому их торговая политика существенным образом влияет на мировые цены. Так что при повышении тарифов часть бремени переносится с потребителей на иностранных производителей. Ограничения импорта стали привели не только к убыткам американских потребителей стали, но и к снижению цен на всех остальных рынках и, следовательно, к потерям всех неамериканских производителей. Естественно, для России этот аргумент не актуален.

Еще один довод в защиту протекционизма – аргумент, связанный с развивающейся отраслью. Такую отрасль стоит некоторое время защищать (тарифами или квотами), до тех пор пока она не станет конкурентоспособной в глобальной экономике, и лишь затем можно открывать рынок. Этот аргумент имеет право на существование при соблюдении двух условий: во-первых, в случае защиты отрасль должна развиваться опережающими по сравнению с иностранными конкурентами темпами, во-вторых, исходное отставание в конкурентоспособности должно быть небольшим. Защита каждой отрасли приводит к потерям благосостояния, поэтому протекционизм должен быть крайне избирательным и ограниченным во времени. Если защищать все отрасли, реальный курс рубля вырастет, выигрыш каждой отрасли будет невелик, а потери благосостояния – огромными.

На практике аргумент, связанный с развивающейся отраслью, используется обычно для того, чтобы обосновать отраслевой, а не национальный интерес. В большинстве развивающихся стран, чья промышленная политика основана на ограничении импорта, происходило одно и то же. Каждая отрасль объявляла себя почти конкурентоспособной. Защиты, естественно, добивались политически сильные, а не действительно растущие отрасли. Более того, лоббистам обычно удавалось превратить временную защиту в постоянную. При этом из-за отсутствия конкуренции у предприятий не было стимулов к повышению эффективности, поэтому «почти конкурентоспособным» отраслям так и не удавалось избавиться от этого «почти» и они требовали продления периода защиты. К статическим потерям благосостояния добавлялись и динамические, поскольку длительная защита неэффективных отраслей создавала искусственные стимулы для перетока труда и капитала и сдерживала развитие более конкурентоспособных секторов.

У свободной торговли много врагов. Трудно представить себе предпринимателей, не заинтересованных в ограничении конкуренции. Тем не менее надо помнить, что благосостояние страны – это благосостояние ее граждан, а им протекционизм обходится очень дорого.

Миф 35. Наша экономика неконкурентоспособна, поэтому для России нет места в мировом разделении труда

В Глобальном рейтинге конкурентоспособности 2008 г. Россия занимает 51-е место (из 134) – это намного лучше, чем 70–80-е места несколько лет назад, но все еще позади Индии и Китая. Часто можно слышать: низкая конкурентоспособность означает, что для России нет места в мировой экономике. Действительно, если снизить импортные пошлины, то разве не будут все российские товары вытеснены импортными? Ответ кажется очевидным: российские компании не могут конкурировать на равных с компаниями западных стран и стран Юго-Восточной Азии, поэтому в случае либерализации внешней торговли все российское производство будет вытеснено импортом.

Эти вопросы регулярно поднимаются не только в России, но и в развитых странах. Практически те же аргументы приводились и в США – при обсуждении вытеснения американских товаров японскими, и в Японии – когда рассматривалось перемещение производства в Китай.

Может ли страна полностью потерять внутренние и внешние рынки и перейти на потребление импортных товаров? Конечно же, нет: кто не работает, тот не ест. Чтобы оплачивать импорт, необходим приток конвертируемой валюты, поэтому страна не может импортировать все товары, не экспортируя при этом ничего. Приток валюты может быть обусловлен иностранными инвестициями, но не надолго, поскольку инвесторы не заинтересованы бесконечно вкладывать средства в экономику, не репатриируя прибыль.

Нельзя представить себе и страну, которая только экспортирует и ничего не импортирует. Полученная валюта сама по себе не имеет ценности и будет рано или поздно потрачена на покупку импортных товаров. В принципе иностранную валюту можно накапливать в качестве резервов, но и у такой политики есть предел: если резервы слишком велики, то спекулянты начнут игру на повышение курса национальной валюты.

Поэтому неудивительно, что даже в самых конкурентоспособных странах импорт ненамного уступает экспорту, а иногда и превышает его. Например, в последние годы в Китае сальдо торгового баланса (превышение экспорта над импортом) составляло всего лишь около 5 % ВВП – существенно меньше, чем в России (у нас это соотношение составляло 10–15 % ВВП вплоть до кризиса 2008/09 г.). В США, которые возглавляют рейтинги конкурентоспособности, сальдо торгового баланса отрицательное.

Объяснение того, почему в мировом разделении труда найдется место для всех стран, предложено еще Дэвидом Рикардо. Его теория сравнительного преимущества гласит: даже если одна страна обладает абсолютным преимуществом перед другой в производстве всех товаров, место в мировом разделении труда найдется для обеих. Каждая страна будет производить те товары, в которых у нее есть сравнительное преимущество.

Простым примером, иллюстрирующим теорию сравнительного преимущества на микроэкономическом уровне, может служить делегирование полномочий внутри компании. Легко представить ситуацию, когда президент компании разбирается в финансах лучше финансового директора. Тем не менее, если превосходство президента в области стратегического управления еще более существенно, он делегирует решение финансовых вопросов своим подчиненным. Рабочее время президента ограниченно, поэтому ему стоит сосредоточиться на той работе, в которой у него есть сравнительное преимущество и которая дает компании максимальную отдачу даже с учетом того, что финансами занимается менее компетентный специалист.

Аналог цены рабочего времени в национальной экономике – это уровень зарплаты в стране. Действительно, производительность труда важна не сама по себе, а по сравнению с зарплатой. Если производительность труда очень высокая, но зарплата еще выше, товар будет производиться за рубежом, даже если там производительность ниже. В равновесии зарплата установится таким образом, что отрасли с более высокой производительностью останутся конкурентоспособными в мировой экономике. Продукция остальных окажется вытеснена импортом, который будет оплачен валютой, заработанной в конкурентоспособных отраслях.

Уровень жизни в стране в конечном счете определяется средней производительностью труда. Участие в международном разделении труда позволяет сосредоточить ресурсы в отраслях с более высокой производительностью и тем самым повысить уровень жизни. Низкая конкурентоспособность страны означает не только (и не столько) низкую производительность труда, сколько неспособность перераспределить ресурсы в пользу более эффективных отраслей.

Как же узнать, в чем именно наше сравнительное преимущество? Не получится ли так, что преимущество сырьевых отраслей в производительности труда настолько велико, что все остальные отрасли погибнут? Вряд ли: Россия – не Кувейт, и доходов от экспорта нефти на всех не хватит. Поэтому вытеснение неконкурентоспособных компаний приводит к высвобождению и удешевлению (в долларовом выражении) рабочей силы, что создает стимулы для роста в других не сырьевых отраслях. Развитие российской экономики после 1998 г. показало, что и при существующем уровне жизни (даже при сверхвысоких ценах на нефть) конкурентоспособными являются и те отрасли, на которые авторы проектов защиты отраслей давно махнули рукой: пищевая и текстильная, отдельные отрасли сельского хозяйства, как, впрочем, и тяжелое машиностроение.

Выигрыш от международного разделения труда обусловлен межотраслевой мобильностью ресурсов в каждой стране. Если отрасль становится неконкурентоспособной, ресурсы переориентируются на более производительное использование. В частности, рабочие также должны перейти на более эффективные предприятия или в более конкурентоспособные отрасли. Однако мобильность рабочей силы в России невысока, поэтому встраивание в мировую экономику приводит к серьезным социальным проблемам. Означает ли это, что нужно отложить реструктуризацию неконкурентоспособных предприятий и передать ее в наследство следующему правительству? Не стоит ли продолжать защищать неконкурентоспособные отрасли, избегая, пусть и за счет существенных потерь потребителей, нежелательных социальных последствий?

Социальная справедливость – лишь предлог для защиты слабых отраслей от внешней конкуренции. Внешнеторговая политика приспособлена для решения социальных проблем примерно так же, как разбрасывание денег с вертолета – для борьбы с бедностью. Защищая слабые отрасли, государство субсидирует собственников предприятий и делает это за счет потребителя (а в итоге – за счет национального благосостояния). В городах с градообразующими предприятиями, работающими в таких отраслях, рыночная власть, как правило, сконцентрирована в руках работодателей – поэтому именно им, а не работникам достается основная часть выгод от введения торговых барьеров.

Задачи социальной политики необходимо решать при помощи инструментов, способных поддержать не предприятия, а конкретных людей в период переквалификации и поиска работы. Впрочем, наилучшая защита работников – это конкуренция работодателей на рынке труда. И чтобы защитить их при помощи конкуренции, необходимы такие меры, как повышение (опять-таки!) профессиональной и географической мобильности; активная политика занятости; улучшение среды, в которой работает малый бизнес; развитие финансовой системы с целью предоставления населению доступа к кредитам и сбережениям по рыночным ставкам; развитие системы последипломного образования. Об этом (и не только) – глава 8.

Повышение мобильности рабочей силы – сложная задача. Но ведь именно страны с наиболее мобильной экономикой как раз и занимают первые места в рейтингах конкурентоспособности.

Миф 36. Финансовая глобализация опасна для бедных стран, поэтому России стоит отгородиться от глобальных рынков капитала

Глобальные рынки капитала похожи на реактивные самолеты. Они быстрее, удобнее и лучше доставляют вас туда, куда вы хотите попасть. Но и падения намного более драматичны[49].

Ларри Саммерс, бывший глава Национального экономического совета США

Авторы рыночных реформ в России полагали, что либерализация в конце концов приведет к росту иностранных инвестиций – со всеми вытекающими положительными последствиями. Однако, несмотря на присвоение инвестиционного рейтинга и заметное улучшение корпоративного управления, в России по-прежнему остро стоит проблема оттока капитала. Почему капитал продолжает бежать из страны, даже несмотря на экономический рост, инвестиционные рейтинги и политическую стабильность? Насколько опасна финансовая либерализация? Не следует ли выстроить барьеры на пути утечки капитала, чтобы в России остались хоть какие-нибудь средства для инвестиций? Как это ни странно, но происходящее в России не слишком отличается от ситуации в большинстве развивающихся стран.

В мировой финансовой системе были устранены практически все барьеры на пути движения капитала, воздвигнутые в первой половине XX в. – во время двух мировых войн и Великой депрессии. Индекс глобальной интеграции рынка капитала наконец-то превзошел свой исторический максимум, достигнутый в 1913 г. Однако, несмотря на рухнувшие барьеры и видимость абсолютной финансовой глобализации, переток капитала между странами не очень велик – особенно по сравнению с движением капитала внутри развитых стран. Американские экономисты Брайан Хендерсон, Нарасимхан Джигадиш и Майкл Вайсбах приводят данные Security Data Corporation[50] о привлечении финансовых ресурсов в 1990–2001 гг. За эти годы в мире было выпущено на $3,4 трлн новых акций. Из них только 6 % проданы иностранным инвесторам. Даже если исключить американские компании, этот показатель составит всего 9 %. При этом большая часть трансграничного перетока капитала приходится на богатые страны – на инвестиции развитых стран в корпорации в других развитых странах или на бегство капитала из развивающихся стран. По данным МВФ[51] за 1996–2004 гг., чистый приток инвестиций в акционерный капитал из развивающихся стран в развитые составил $60 млрд. Схожая ситуация, хотя и не столь драматичная, наблюдается на рынке долговых инструментов.

С точки зрения неоклассической экономической теории такая ситуация в принципе невозможна. Если капитал абсолютно мобилен, он должен устремиться туда, где его применение принесет большую выгоду – в развивающиеся страны, богатые трудовыми ресурсами и отчаянно нуждающиеся в капитале. Более того, в соответствии с этими представлениями интеграция глобального рынка капитала может резко сократить разрыв между бедными и богатыми странами. Даже если трудовые ресурсы не мобильны и не могут перетекать в экономики с более высокой производительностью, приток капитала в страны с изобилием трудовых ресурсов должен решить эту проблему.

Экономисты старались не обращать внимания на вопиющее несоответствие теории и практики до тех пор, пока можно было делать вид, что финансовая глобализация еще не состоялась. Однако в 1990 г. будущий нобелевский лауреат Роберт Лукас все же задался этим вопросом в статье «Почему капитал не перетекает из богатых стран в бедные?»[52]. И предложил несколько возможных ответов: «Стимулы для инвестиций в развивающиеся страны низки из-за отсутствия человеческого капитала, риска экспроприации инвесторов и монополизма». С тех пор уровень конкуренции на международном финансовом рынке заметно вырос. Благодаря усилиям правительств развивающихся стран и международных организаций проблема человеческого капитала также стала менее острой. Тем не менее отток капитала из бедных стран продолжается.

Это действительно объясняется экспроприацией инвесторов – со стороны государства и со стороны корпоративных инсайдеров, как отметил Рене Штульц[53], президент Американской финансовой ассоциации в 2005 г. Если уровень защиты прав инвесторов слишком низок, то капитал будет покидать страну, даже если ее экономика очень сильно нуждается в инвестициях.

Отсюда следует, что финансовая либерализация может быть очень опасной для развивающихся стран. Этой точки зрения придерживается и нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц. В стране с неэффективным, коррумпированным правительством и плохим корпоративным управлением устранение барьеров приведет к бегству капитала и, скорее всего, к снижению инвестиций. Кроме того, финансовая либерализация увеличивает вероятность кризисов в бедных странах.

Впрочем, финансовая автаркия рано или поздно приводит к застою и, следовательно, к отставанию от других стран. Если даже и удастся закрыть границы для утечки капитала, то уменьшатся доходность и устойчивость финансовых вложений граждан, а значит, и снизятся стимулы к сбережениям внутри страны. Кроме того, без давления международных финансовых рынков не будет и стимулов улучшать корпоративное управление и снижать политические риски. Это, в свою очередь, еще в большей степени сократит стимулы к сбережениям внутри страны. Ведь проблем у инвесторов хватает – кроме низкой доходности и высокого риска, обусловленного отсутствием глобальной диверсификации, они страдают от незащищенности прав собственности. В конце концов это повлияет и на стимулы к труду, особенно у высококвалифицированного среднего класса. Зачем много работать, если необходимый минимум и так обеспечен, а безопасность и доходность сбережений обеспечить невозможно?

Аргументы Штульца как нельзя лучше описывают ситуацию в России в последние годы. Несмотря на все проблемы и отрицательные тенденции в системе образования и здравоохранения, человеческий капитал в России остается на достаточно высоком уровне – по крайней мере по сравнению с другими странами с тем же уровнем доходов. При этом выгода от глобальной диверсификации огромна, так как доходы ведущих российских компаний напрямую зависят от мировых цен на сырье.

Очевидно, что именно выход на международный рынок капитала заставил крупнейшие российские компании значительно улучшить корпоративное управление. Ведь в условиях глобализации рынки не только жестоко наказывают компании с плохим управлением и страны с высокими политическими рисками, но и платят огромную премию за снижение этих рисков.

Вспомним печально известный пример ЮКОСа. История компании до 2003 г. показывает важность корпоративного управления для повышения капитализации и притока капитала, а в последние два года – доказывает, что экспроприация инвесторов со стороны государства может легко обратить поток капитала и разрушить инвестиционный климат. Именно так ведут себя правительства многих развивающихся стран, и именно поэтому их экономики никак не могут сократить разрыв с экономиками богатых стран.

Миф 37. Антиглобалисты защищают интересы бедных во всем мире

Движение антиглобалистов набирает силу: выступления – правда, пока малочисленные и мирные – становятся нормой и в Москве. Чего хотят антиглобалисты? Бытует мнение, что это очень разнородное движение, не имеющее конструктивной программы действий и объединенное лишь общим врагом – транснациональными корпорациями. К сожалению, это не совсем так.

По иронии судьбы глобализация позволяет достаточно легко получить доступ к публикациям антиглобалистов. Их веб-сайты доступны на разных языках, а книги можно заказать в интернет-магазинах. С работами идеологов антиглобализма может ознакомиться каждый. Когда их читаешь, невозможно отделаться от ощущения дежавю. В манифестах и воззваниях антиглобалистов узнаешь до боли знакомые мотивы – из материалов по истории КПСС, диалектическому материализму и политической экономии. Как правило, антиглобалисты не ссылаются на классиков марксизма-ленинизма, но в полной мере пользуются их терминами и аргументами.

Список претензий к современному устройству мира у них длинный. Капиталистическое общество насквозь прогнило, в нем царствует дух накопления. Не только массовая культура, но и андеграунд проплачены транснациональными брендами. Молодежь не хочет мириться с тем, что ее уже с детства зомбируют (в духе пелевинского «поколения П») рекламисты с Мэдисон-авеню. Интеллектуалы встревожены, что теряется культурная разнородность, мир становится слишком одинаковым и, возможно, неспособным противостоять социальным вирусам будущего. Моралисты не приемлют условия труда в развивающихся странах, где на заводах крупных корпораций отсутствуют профсоюзы, используется детский труд, не соблюдаются нормы охраны окружающей среды. Бюрократов беспокоит постепенное снижение роли национального государства. Никого не радуют и регулярные кризисы мировой финансовой системы.

Именно это разнообразие жалоб создает впечатление, что антиглобалисты не способны объединиться. Однако попробуем судить по делам. Как ни странно, предложения всех этих движений в конце концов сводятся к одному и тому же – любой ценой ограничить перемещение капитала (и особенно – его переток из развитых стран в развивающиеся). Действительно, заперев капитал в национальных границах (или хотя бы в границах ОЭСР), можно вернуть мир к старому доброму капитализму, в котором все вышеперечисленные проблемы решены.

К сожалению, это лишит страны третьего мира шансов на развитие и рост. Ведь именно иностранные инвестиции позволяют создать рабочие места с зарплатой выше прожиточного минимума и разорвать порочный круг бедности, нехватки средств и низкой производительности. Таким образом, даже самые идеалистически настроенные антиглобалисты помогают протекционистам – бюрократии и профсоюзам развитых стран – в их борьбе против рабочих третьего мира. Цель этой борьбы – любой ценой отстоять права европейских и американских работников продолжать получать от $10 до $20 в час (например, в текстильной промышленности), в то время как китайские работники могут сделать ту же работу за 25–50 центов. Гораздо удобнее делиться с бедными странами долями процента своих доходов в виде международной помощи, чем предоставить им шанс на равных конкурировать за рабочие места. Национальной политической элите и профсоюзам развитых стран довольно легко удалось практически запретить трудовую миграцию из бедных стран. Теперь они пытаются остановить отток капитала, который непрерывно ищет более дешевые возможности для производства. В борьбе с мобильностью капитала используют и косвенное средство – защиту рынков развитых стран. В бедных странах инвестиционно привлекательными становятся именно экспортирующие отрасли экономики, ведь внутренний спрос (в долларовом выражении) слишком мал. Поэтому, запретив – под предлогом заботы об окружающей среде или условиях труда – экспорт из развивающихся стран, можно полностью лишить эти страны инвестиций.

Антиглобалисты часто выдают себя за защитников интересов работников в бедных странах, ведь глобализация создает там рабочие места без социальных гарантий, профсоюзов и оплаты сверхурочных. Однако (преднамеренно или нет) не обсуждается альтернатива: что будет, если транснациональный капитал не придет в страну третьего мира? К сожалению, у ее жителей нет возможности выбирать между плохими и хорошими рабочими местами – речь идет о выборе между плохой работой и безработицей. Потому они и соглашаются на невероятно низкую по западным меркам зарплату, ведь иначе обрекают себя на жизнь впроголодь – без шансов вырваться из ловушки бедности и дать детям (хотя бы начальное) образование.

Поэтому солидарность пролетариев всех стран – миф, который, по-видимому, сознательно культивируется западными профсоюзами. Нет более жестокой конкуренции, чем между американскими и бангладешскими текстильными рабочими. И те, и другие изо всех сил пытаются привлечь транснациональный капитал. Разница лишь в том, что первые бьются за богатую жизнь, не желая переучиваться и получать новую, постиндустриальную профессию, а последние отстаивают права на пропитание для себя и своих детей. При этом работники развитых стран активно используют самые нечестные методы конкуренции. А работников третьего мира защитить некому, кроме ВТО, как это ни парадоксально. Именно эта организация, и особенно раунд переговоров, начатый в Дохе (Катар), – единственная надежда бедных стран на доступ к рынкам и, следовательно, инвестициям. Именно поэтому ВТО так ненавидят антиглобалисты, считая врагом номер один. При всех своих недостатках и неравенстве сил (развитые страны имеют гораздо больший вес в ВТО) только в ней – в отличие от других международных организаций – голос бедных стран имеет значение, особенно теперь, после вступления в нее Китая.

Еще одно опасное заблуждение: антиглобалистов считают безобидными, поскольку глобализацию остановить якобы невозможно. К сожалению, это не так. Вспомним, как в начале XX в. волну, казалось бы, всемогущей глобализации обратили вспять. Потребовалось почти сто лет, чтобы восстановить уровень интеграции мировой экономики 1913 г. Конечно, предыдущая волна глобализации остановлена Первой мировой войной, а, может быть, также и Второй, но ведь и сейчас международные отношения далеки от безоблачных.

События 2001–2002 гг. показывают, что даже республиканская администрация США – на словах самый ярый приверженец свободной торговли – может довольно легко пойти на поводу у протекционистов, поэтому нельзя относиться к антиглобализму как к детской забаве. Нужны серьезные усилия по разоблачению несостоятельности антиглобализма и его лицемерной природы по отношению к бедным странам. Необходимы дискуссии с романтиками-идеалистами антиглобализма и с конструктивными антиглобалистами. В конце концов, достижение большинства их целей возможно без уступок протекционистам, которые предлагают слишком простые, но, к сожалению, слишком дорогие для развивающихся стран решения.

Миф 38. В ВТО вступать не стоит, ведь эта организация помогает богатым странам эксплуатировать бедные

Российская экономическая политика по-прежнему непредсказуема – прогнозы роста и инфляции меняются практически в реальном времени, не говоря уже об отсутствии стратегии экономического развития хотя бы на среднесрочную перспективу. Тем не менее и в этой политике есть свои инварианты. Уже несколько лет российское правительство обещает своим гражданам вступление в ВТО через год-полтора. За это время в этой организации сменились два гендиректора, начался и приостановился новый глобальный раунд переговоров, а вступление России ожидается по-прежнему через год-полтора.

Россия неизбежно станет членом ВТО – это очевидно. В современном мире сопротивляться глобализации невыгодно и бессмысленно. И весь вопрос сводится к тому, когда вступать, на каких условиях, а главное, как получить от этого максимальную выгоду.

Противники немедленного вступления аргументируют свою позицию так: промышленности, сельскому хозяйству и сектору финансовых услуг нужно дать время для реструктуризации, чтобы подготовиться к конкуренции в открытой экономике. Но в случае промышленности и сельского хозяйства этот аргумент не вполне корректен, ведь вступление в ВТО ни в коей мере не снизит уровень защиты отечественного производителя. Дело в том, что тарифы в России (по меркам стран, вступающих в ВТО) не очень высоки и позиция российских переговорщиков предполагает изначальное повышение тарифов по многим пунктам и лишь затем их постепенное снижение. Более того, на переговорах речь идет о субсидиях сельскому хозяйству в таких размерах, которые российский бюджет не скоро сможет себе позволить.

Но тарифы и субсидии – не главное. Основное средство защиты отечественного производителя в последнее время – низкий обменный курс рубля. Именно поэтому ориентированная на внутренний рынок часть российской промышленности – своего рода промышленный средний класс, вставший на ноги после девальвации 1998 г., будет защищен не тарифами. Да, приток иностранного капитала, в том числе и в сектор услуг, способен оказать повышающее давление на обменный курс рубля (как это происходит в большинстве развивающихся и переходных экономик, вступающих в ВТО). С другой стороны, Россия всегда может управлять обменным курсом с помощью накопления притока капитала в Резервном фонде.

Впрочем, обменный курс не позволяет адресно защищать конкретные отрасли. Поэтому с приоритетами промышленной политики и уровнем тарифов стоит определиться именно на этапе вступления. Ведь тарифы фиксируются не на год или два. И лишь в исключительных случаях члены ВТО могут временно повышать тарифы, если есть на то экономическое обоснование, а также применять нетарифные меры защиты внутреннего рынка.

Тарифная стратегия – лишь один из фрагментов ответа на основной вопрос о месте России в глобальной экономике. Как именно мы хотим встроиться в систему международного разделения труда? В чем наше преимущество перед другими странами? Помимо природных ресурсов, Россия располагает относительно дешевой квалифицированной рабочей силой, поэтому у нас все еще есть шанс специализироваться не только на природных ресурсах, но и на продуктах и услугах, требующих хорошего образования. Его легко упустить: если сегодняшние тенденции будут усугубляться, система образования рискует существенно деградировать уже очень скоро.

Быстрое вступление в ВТО поможет ускорить переход к постиндустриальной структуре экономики за счет привлечения иностранных инвестиций в сектор услуг, в том числе информационных, и усовершенствования охраны авторских прав, столь необходимых для развития сектора программного обеспечения. Однако инвестиции в новый сектор приходят, только если есть критическая масса работников с современным образованием. Возникает положительная обратная связь: более образованные страны быстрее повышают производительность, главным образом в новых секторах, а инвестиции в новую экономику, со своей стороны, приводят к еще более быстрому накоплению человеческого капитала. Поэтому одновременно со вступлением в ВТО нужно срочно начать строить новую систему подготовки и переподготовки кадров. Без реформы образования вступление в ВТО превратит страну в сырьевой придаток с медленно снижающимся уровнем жизни – по мере проедания капитала. В то время как откладывание вступления сделает ее сырьевым придатком с еще более низким уровнем жизни, ведь часть доходов от экспорта сырья будет уничтожаться неэффективным производством.

Кроме защиты свободной торговли вообще, ВТО как глобальная организация обладает несколькими полезными для России качествами. Экономические исследования показывают: глобальные торговые соглашения имеют множество преимуществ перед региональными, особенно для стран, которые не играют ведущей роли в мировой торговле. К их числу, к сожалению, пока относится и Россия.

В конце концов, ВТО – единственная глобальная экономическая организация, в которой у каждого члена есть один голос и решения принимаются на основе консенсуса. Это, конечно, приводит к затягиванию их принятия. Но при этом следует помнить, что ВТО, в отличие от других организаций, гораздо больше защищает интересы стран с небольшим ВВП.

Если бы не было ВТО, экономические сверхдержавы могли бы безнаказанно закрывать свои рынки для продукции маленьких стран. При этом последние не имели бы ни стимулов, ни возможностей предпринимать ответные меры. Во-первых, если экономика занимает небольшую долю глобального рынка и не способна повлиять на мировые цены, то протекционизм бьет в первую очередь по ее собственным интересам. Во-вторых, даже если бы малая страна и начала торговую войну, то сверхдержава этого просто не заметила бы – потеря рынка не так важна. Поэтому сверхдержава могла бы легко проводить политику «разделяй и властвуй», будучи уверенной, что ни одна из небольших стран не нанесет ответного удара.

ВТО как раз и решает проблему координации наказания за протекционизм. Ключевые принципы ВТО – взаимность и недискриминационность – означают, что большая страна не сможет по-разному ограничить свободу торговли с различными партнерами, и она получит один и тот же отпор от всех сразу. И поскольку в ВТО теперь входят почти все страны мира, ответные меры могут быть болезненными даже для США.

Каким бы абстрактным ни казался вышеописанный механизм, он действительно работает. Угроза наказания заставляет вести себя прилично даже торговые сверхдержавы. В истории ГАТТ (Генерального соглашения по тарифам и торговле – предшественника ВТО) и ВТО было несколько случаев, когда небольшие страны, к примеру Коста-Рика, Израиль, Чили, Гонконг, заставляли отступить гигантов вроде США, ЕС и Великобритании. Можно вспомнить отмену квот на импорт стали в США в декабре 2003 г. После того как ВТО поставила американские квоты вне закона и определила срок начала санкций, стальные нервы президента Джорджа Буша не выдержали. Он хорошо понимал: если весь мир сосредоточит ответные ограничения, например на импорте цитрусовых из США, то на победу во Флориде на президентских выборах 2004 г. надеяться не стоит. Всячески отрицая факт, что его решение продиктовано ВТО, Буш все же отменил квоты за несколько дней до начала ответных мер.

Еще одно достоинство ВТО – это определенность экономической стратегии. В развивающихся странах и странах с переходной экономикой, где от экономической политики зависит очень многое, инвесторы готовы платить большие премии за механизмы, обеспечивающие ее предсказуемость. Этого легко добиться участием в международных соглашениях. Например, приняв решение о вступлении в ЕС еще в начале 1990-х гг., страны Центральной и Восточной Европы резко улучшили свой инвестиционный климат.

Вступление в ВТО подразумевает гораздо менее широкий круг обязательств, чем вступление в ЕС. Тем не менее и этого может быть достаточно, чтобы убедить иностранных инвесторов, что правила игры будут понятными и не станут произвольно меняться в среднесрочной перспективе. Поэтому неудивительно, что в странах, вступающих в ВТО, наблюдается рост прямых иностранных инвестиций. Именно такими соображениями руководствовался Китай, который при вступлении в ВТО в одностороннем порядке взял на себя больше обязательств, чем требовалось. Вопреки апокалиптическим предсказаниям российских скептиков, китайская экономика продолжила стремительно расти. Кроме того, после вступления Китая в ВТО в 2001 г., ежегодные прямые иностранные инвестиции в китайскую экономику увеличились в 1,5 раза, а объем заключенных контрактов – в 2,5. Этот рост выглядит особенно впечатляюще на фоне глобального спада прямых иностранных инвестиций, учитывая, что и начальный уровень был не маленький.

В России проблема реализации стратегии правительства стоит еще острее, чем в Китае. С одной стороны, например, никто не отменял так называемую программу Грефа на 2001–2010 гг. С другой стороны, если прочитать этот документ сейчас, то очевидно, насколько малая доля обещанного была реализована. То же самое относится и к другим попыткам сформулировать стратегию экономического развития.

За откладыванием вступления в ВТО стояли самые разные причины, в основном обусловленные отдельными группами интересов – собственниками автомобилестроительных предприятий, банков и страховых компаний. В принципе при вступлении можно оговорить существенные защитные пошлины для отдельных отраслей на конкретный срок. Однако в России отраслевые лоббисты привыкли действовать по-другому. Например, автопром, получив «временную защиту» в обмен на обещания повышения конкурентоспособности, не успокоился на достигнутом и вновь потребовал не только продления, но и повышения пошлин и запрета импорта автомобилей с правым рулем. Защитные пошлины позволяют удерживать высокие цены на автомобили, и это обходится российским потребителям в несколько миллиардов долларов в год. К тому же протекционизм вряд ли приведет к повышению конкурентоспособности российских автомобилей.

С самого начала отраслевые лоббисты успешно использовали отсутствие осведомленности о ВТО. Впрочем, в этом случае правительство провело серьезную разъяснительную работу, включая регулярно поддерживаемый сайт в Интернете wto.ru, ряд публикаций в СМИ и сотни семинаров и круглых столов в разных регионах. Противники вступления вполне обоснованно требовали проведения тщательных исследований влияния членства в ВТО на выпуск продукции и занятость в отдельных отраслях. Опять-таки, в отличие от других направлений экономической политики, где решения принимались без предварительных расчетов, в этом случае правительство заказало несколько исследований у государственных и независимых экспертов. Все расчеты показали, что страхи перед вступлением в ВТО сильно преувеличены. Напротив, оно может принести серьезные выгоды: увеличение ВВП на несколько процентных пунктов и существенный рост иностранных инвестиций.

Теперь, по-видимому, у противников вступления остался один аргумент: членство в ВТО не так важно по сравнению с двусторонними соглашениями и региональными торговыми блоками, например на пространстве СНГ. Но он вряд ли убедителен. Во-первых, многие страны СНГ скоро вступят в ВТО и будут уже сами диктовать России условия вступления. Во-вторых, объем торговли со странами СНГ в четыре раза меньше, чем со странами дальнего зарубежья. И в-третьих, членство в глобальной торговой ассоциации существенно выгоднее членства в региональных торговых блоках.

Глобализация для всех

Современная волна глобализации оказалась ничуть не слабее предыдущих, к тому же она устояла перед серьезными испытаниями – ни протесты антиглобалистов, ни фактически мировая война с терроризмом не смогли ее остановить. Нынешний уровень развития технологий позволяет резко снизить технологические издержки перемещения идей, товаров, капитала и людей. Ключевую роль теперь играют не расстояния и транспортные расходы, а протекционизм, политическая демагогия и коррупция. Именно эти барьеры стоят на пути дальнейшей глобализации.

С другой стороны, так ли это плохо? Ведь и нынешний уровень экономической интеграции вызывает серьезную озабоченность как в развитых, так и в развивающихся странах. Если приглядеться внимательнее, аргументы противников глобализации очень напоминают аргументы противников конкуренции. Это естественно: конкурентов не любит никто. Тем не менее конкуренция приносит всем нам и немедленные, и долгосрочные выгоды. Она не только способствует более эффективному распределению ресурсов и снижению цен, но и заставляет прилагать усилия для повышения эффективности в будущем.

Безусловно, от увеличения конкуренции проигрывают малоэффективные предприятия, трудовые ресурсы и государства. Можно ли компенсировать потери людей, пострадавших от глобализации? В принципе, да: во многих странах глобализация сопровождалась как экономическим ростом, так и сокращением бедности. Это требует эффективной и целенаправленной социальной политики. Именно на компенсацию отдельных издержек глобализации, а не на бессмысленное сопротивление ей и должны быть направлены усилия российского общества и государства. В конце концов, у России – как у Индии и Китая – есть все предпосылки для получения серьезных выгод от глобализации. Нужно только суметь воспользоваться шансами.

Впрочем, в одном отношении нынешняя волна глобализации существенно отстает от предыдущих. До сих пор не идет даже и речи о либерализации миграционных потоков. Об этом – в следующей главе.

В ближайшие годы Россию ожидает серьезный демографический кризис. Население будет не только быстро уменьшаться, но и стареть, поэтому без пересмотра миграционной политики не обойтись. В этой области существует множество мифов, главный из которых заключается в том, что проблема международной миграции имеет решение.

С точки зрения экономики миграция – как международная, так и внутренняя – безусловно, полезна. Мигранты переезжают из тех мест, где их способности применимы в меньшей степени, туда, где они могут лучше проявить себя. А поскольку международные различия в уровнях заработной платы на порядок выше различий в доходности капитала и цен на товары, то с точки зрения роста мирового ВВП и суммарного благосостояния всего человечества свобода миграции несравнимо важнее вопросов международной торговли, интеграции рынков капитала и даже коррупции.

Проблема в том, что полное устранение барьеров на пути миграции может привести к выравниванию заработной платы – например, между Северной и Южной Америкой. Такая перспектива, несомненно, не вызывает большого энтузиазма у работников в США, хотя, конечно, спасла бы от голода и болезней сотни миллионов людей в развивающихся странах. Однако благосостояние жителей развивающихся стран беспокоит избирателей развитых стран в гораздо меньшей степени, чем их собственное, поэтому серьезные изменения в регулировании миграции вряд ли возможны.

Даже если предположить, что свободная миграция невозможна в принципе, мифы все равно остаются. Населению богатых стран хочется верить – и политики способствуют этим заблуждениям, – что можно построить систему регулирования миграции, которая отбирала бы только «правильных» приезжих и уничтожила бы нелегальную миграцию. Дело в том, что любая система отбора легальных иммигрантов закрывает возможность законного въезда для целых категорий жителей бедных стран. А международные различия в уровнях жизни настолько велики, что иммигранты все равно станут проникать в страну, пусть и при помощи огромных взяток. При этом строгие меры борьбы с нелегальной иммиграцией внутри страны (например, поголовная депортация всех обнаруженных нелегалов) могут быть контрпродуктивны, так как ставят иммигрантов в еще большую зависимость от их работодателей. Единственная эффективная мера – как раз борьба с работодателями в теневом секторе, но зачастую политики в этом не заинтересованы: работодатели представляют собой серьезную политическую силу.

Еще один миф заключается в том, что миграционная политика должна быть основана на взаимности: если российским гражданам трудно переехать в США, то и американцам следует закрыть дорогу в Россию. Как и в случае с международной торговлей (глава 7), одностороннюю либерализацию вполне можно оправдать, и многие развивающиеся страны действительно выигрывают от отмены ограничений на въезд граждан богатых стран. Впрочем, еще важнее открыть двери не только гражданам развитых стран, но и гражданам России, проживающим в этих странах.

У нас остро стоит проблема не только внешней, но и внутренней миграции. Однако причин для отчаяния нет – барьеры, стоящие на пути внутренней миграции, не только нужно, но и можно устранить, о чем свидетельствует опыт экономики США. Впрочем, не стоит надеяться, что, как только будут отменены все административные барьеры для мобильности, рынок труда сам определит, как должна развиваться миграция. К сожалению, в современной России главным барьером для миграции является неразвитость финансовых рынков и рынков жилья, а эту проблему решить гораздо труднее.

Миф 39. Ограничивать иммиграцию – в наших национальных интересах

В большинстве развитых стран миграционная политика базируется на лицемерии и двойных стандартах. Россия быстро учится у европейских соседей. В то время как высшие руководители страны заявляют о поддержке трудовой миграции, законы и подзаконные акты все больше ее ограничивают. Казалось бы, миграция из стран СНГ позволяет справиться с демографическими проблемами, не нарушая целостности национальной культуры. Откуда же взялось представление о том, что мигранты – люди второго сорта? Кому они мешают и почему? Насколько искренни заявления властей об их борьбе с бесправным положением нелегальных иммигрантов?

Негативное отношение к иммигрантам свойственно не только российской власти. В развитых странах в последние десятилетия наблюдается резкий рост ограничений на въезд рабочей силы. Нынешняя волна глобализации, которая уже превзошла предыдущую (1870–1913) по степени интеграции рынков продукции и капитала, существенно отстает с точки зрения создания глобального рынка труда. Сто лет назад свободное перемещение рабочей силы было ограничено лишь транспортными издержками. Теперь же, когда они стали существенно меньше годовой заработной платы на новом месте, главную роль стали играть административные барьеры, при этом международная мобильность трудовых ресурсов снизилась на порядок. Как и вокруг «Москвы-2042» в произведении Владимира Войновича[54], вокруг богатых стран фактически выстроено кольцо враждебности визовых барьеров, гораздо более непроницаемое, чем железный занавес.

Это явление объясняют двумя причинами. Во-первых, развитие демократии в богатых странах привело к тому, что право решающего голоса в политических процессах в ХХ в. перешло от работодателей к низкоквалифицированным рабочим. Как правило, средний иммигрант начинает свою карьеру с рабочих мест, не требующих высокой квалификации, поэтому, хотя в целом экономика и выигрывает от миграции, такие рабочие могут проиграть от увеличения конкуренции на рынке труда.

Во-вторых, резко возросла роль государства в предоставлении общественных благ. Поэтому граждане богатых стран считают несправедливым, что иммигранты бесплатно получают доступ к инфраструктуре, созданной предыдущими поколениями.

Насколько эти опасения оправданны? Экономические исследования показывают, что в современном мире влияние миграции на положение рабочих принимающей страны незначительно. В США города, куда приезжают мигранты, не отличаются от других динамикой показателей рынка труда, безработицы и зарплаты. Это верно и в периоды сверхинтенсивной миграции. Например, когда в 1980 г. Фидель Кастро дал разрешение на свободный выезд кубинцев через порт Мариэль, в Майами немедленно прибыли 125 тыс. иммигрантов (7 % экономически активного населения Майами). Несмотря на это, динамика показателей рынка труда по сравнению с другими городами не изменилась. Кубинцы не отняли рабочие места у американцев, а создали новые.