Мифы экономики. Заблуждения и стереотипы, которые распространяют СМИ и политики Гуриев Сергей

То же самое происходит в Москве. Несмотря на все усилия столичных властей, город принимает огромное число иногородних и иностранцев. Тем не менее безработицы фактически нет. Приезжие выполняют работу, которую москвичи делать не умеют или не хотят (по крайней мере по рыночным ставкам зарплаты). Москвичи же выигрывают вдвойне: низкие ставки зарплаты приводят к быстрому развитию бизнеса, а цены на строительные, домашние и другие услуги остаются на приемлемом уровне.

Второй стандартный аргумент против иммиграции также вряд ли имеет право на существование: в советское время развитие столицы во многом финансировалось за счет всего остального СССР, поэтому не только иногородние россияне, но и жители СНГ имеют полное моральное право на доступ к московской инфраструктуре.

Самая лицемерная сфера миграционной политики – это борьба с нелегальной миграцией. Московские власти, как и их европейские коллеги, заявляют, что обеспокоены бесправным положением и эксплуатацией нелегальных иммигрантов, именно поэтому они хотят ограничить миграцию. К сожалению, к крепостному положению приезжих приводит именно чрезмерное административное регулирование.

Как ни трудно европейцам и американцам примириться с этим, но в XXI в. в их демократических странах существуют потогонные производства, где фактически возрождено долговое рабство. Это многомиллиардный бизнес: ежегодно посредники предлагают сотням тысяч потенциальных иммигрантов организацию переезда и поддельные документы, получая с каждого десятки тысяч долларов. Например, стоимость нелегальной иммиграции из Китая в США составляет $35–40 тыс. Бедные китайские крестьяне и рабочие не могут позволить себе заплатить такую сумму сразу, поэтому, став иммигрантами, они вынуждены на два-три года после переезда продавать себя в рабство, чтобы расплатиться с посредником. В этом смысле современные китайцы похожи на европейских переселенцев в Америку в XVII–XVIII вв., которые тоже были вынуждены финансировать свой переезд, продавая себя в неволю на несколько лет по так называемому договору сервитута. Впрочем, в отличие от колониальной Америки, в современном обществе сервитутные контракты признаются недействительными, поскольку любые формы подневольного труда запрещены. На чем же основано исполнение современных крепостных контрактов? Не в последнюю очередь и на том, что у иммигранта нет выхода – если он сбежит от своего работодателя, то в лучшем случае дело кончится депортацией.

В том же положении находится и нелегальный рабочий без регистрации или разрешения на работу в Москве – на улицах его ждут бесконечные штрафы и поборы, а то и задержания. Именно поэтому в переговорах с работодателем у него нет никаких прав и аргументов, он вынужден соглашаться на любые условия труда.

Очень много узнать о количестве и положении мигрантов в США позволяют макроэкономические данные, полученные в том числе в результате реформы иммиграционной политики 1986 г. В последние годы количество нелегальных иммигрантов в США оценивается в 10–12 млн человек и продолжает расти. Вокруг нелегальных мигрантов возникла теневая экономика с оборотом в сотни миллиардов долларов, обеспечивающая не только изготовление фальшивых документов и контрабанду людей, но и их проживание и трудоустройство.

Занятость нелегальных мигрантов концентрируется в секторах с низкой капиталоемкостью, где нужен низкоквалифицированный труд, – домашний персонал, рестораны, некоторые отрасли сельского хозяйства и легкой промышленности. Не платя налогов и не производя социальных отчислений, работодатели получают огромные прибыли. Впрочем, и сами мигранты довольны: они зарабатывают и сберегают гораздо больше, чем на родине.

С другой стороны, даже самые высококвалифицированные мигранты не могут рассчитывать на адекватное применение своего человеческого капитала: технологичные и капиталоемкие рабочие места невозможно спрятать от полиции, а для мытья посуды высшее образование не требуется. Поэтому неудивительно, что зарплата нелегалов не учитывает их человеческого капитала и существенно ниже зарплаты таких же работников в легальном секторе. В свою очередь, в нелегальном секторе ни иммигранты, ни их работодатели не имеют стимулов инвестировать в человеческий капитал, поэтому работники с каждым годом все больше отстают от своих сверстников, попадая в ловушку долгосрочной бедности. Вместо знаменитого американского «плавильного котла» нелегальным мигрантам достается пламя под этим котлом.

Когда нет высококвалифицированных рабочих мест в нелегальном секторе, подавляется и механизм положительного самоотбора мигрантов. Легальными иммигрантами становятся в первую очередь квалифицированные работники (для них выигрыш от миграции выше), нелегальные иммигранты, как правило, хуже образованы по сравнению со своими соотечественниками.

За любыми словами чаще всего стоят интересы конкретных групп. Чиновники вряд ли захотят отказаться от статусной ренты. Политикам легко переложить на приезжих вину за рост бедности, неравенства и преступности. Наверное, именно поэтому российское государство и возводит барьеры на пути простых граждан России и СНГ, которые всего лишь хотят иметь право на выбор работы независимо от своего места рождения.

Тем не менее чем дальше, тем более очевидной будет неадекватность запретительной миграционной политики. Демографическая ситуация в России продолжает ухудшаться. Российское население сокращается и стареет, поэтому уже в ближайшее время можно рассчитывать на появление осмысленной стратегии иммиграционной политики.

К сожалению, зарубежный опыт показывает: правительству будет очень трудно реализовать предложения экс-президента Владимира Путина по разработке «осмысленной стратегии иммиграционной политики» и легализации миграционных потоков.

Во-первых, примеры даже относительно успешного решения проблем миграционной политики в других странах можно сосчитать по пальцам одной руки. Во-вторых, в России до сих пор нет надежных источников информации о количестве и незарегистрированных мигрантов. Разброс оценок огромен: их количество может составлять от 1,5 до 10 млн человек, при этом отсутствует надежная информация о квалификации, возрасте и семейном положении незарегистрированных мигрантов. Не представляя себе природу этого явления, трудно определить, какими инструментами миграционной политики нужно и можно пользоваться.

Цель этой политики во всех странах одна и та же: устранить нелегальную миграцию, а легальную – структурировать оптимальным образом с точки зрения экономики и общества. На первый взгляд, в распоряжении властей есть немало механизмов регулирования, однако большинство из них отнимает слишком много политических или финансовых ресурсов и поэтому в полной мере не используется.

Ужесточение охраны границ стоит дорого, и все же не обеспечивает полной гарантии. Депортация – также недешевое удовольствие, особенно если учитывать, что мигрант попытается вернуться. Кроме того, наказание конкретных нелегалов трудноосуществимо по политическим причинам – средний гражданин развитой страны не любит абстрактную иммиграцию, но сочувствует конкретным бедным, но трудолюбивым и предприимчивым мигрантам, перенесшим беспрецедентные страдания.

Самый дешевый и эффективный способ борьбы с нелегальной миграцией – наказание работодателей. Однако последние обладают существенной политической силой, и на практике даже предусмотренные законом санкции не работают. В результате, как правило, речь идет всего лишь о десятках оштрафованных работодателей в год в каждой развитой стране.

Политические причины не позволяют также рационализировать легальную миграцию. В большинстве стран избиратели протестуют против слишком открытой иммиграционной политики, а политики не удосуживаются объяснить им, что закручивание гаек перемещает потенциальных мигрантов в нелегальный сектор. Лишь в нескольких странах (Канаде, Австралии, а совсем недавно и в Великобритании) удалось реализовать систему баллов, при которой легальным иммигрантом может стать каждый, обладающий необходимыми для страны качествами.

Время от времени проблема миграции становится настолько острой, что общество готово решать его любой ценой, и в конце концов вся борьба сводится к амнистиям. Как правило, амнистии проводятся, когда количество нелегальных мигрантов достигает нескольких процентов от численности экономически активного населения. Например, самая масштабная в истории США амнистия 1986 г. легализовала 3 млн мигрантов, а недавние амнистии в Испании и Италии – почти по миллиону. Амнистии всегда сопровождаются обещаниями «начать с чистого листа», не допустить дальнейшего роста нелегальной миграции и сделать эту амнистию последней. Но по вышеупомянутым причинам осуществить это очень трудно, и вскоре приходится проводить новую амнистию. Именно к этой черте сейчас вновь подошли США – там обсуждаются предложения по легализации уже 10 млн человек. По существу речь идет лишь о варианте реформы 1986 г., который, по мнению независимых исследователей, приведет к тем же результатам. Для качественного прорыва необходима политическая воля – либо для рационализации процедур легальной миграции, либо для наказания работодателей.

Россия вполне созрела для амнистии и введения рациональной системы баллов для всех желающих – по крайней мере из стран СНГ. Амнистия позволит выбить почву из-под ног у криминальной среды, кормящейся на нелегальном статусе миллионов приезжих, и даст возможность рационализировать процедуры привлечения легальных мигрантов. В отличие от США и Европы состояние демократии в России позволяет власти проводить реформы, не обращая внимания на недовольство безработных и низкоквалифицированных рабочих, конкурирующих с мигрантами за рабочие места.

Еще одно преимущество амнистии – возможность, наконец, собрать информацию о количестве и качестве находящихся в стране мигрантов. С одной стороны, без этого разработка «осмысленной стратегии иммиграционной политики» так и останется лишь строчкой из президентского послания. С другой стороны, даже самая «осмысленная» стратегия не будет реализована без эффективной борьбы с коррупцией.

Миф 40. Внутренняя миграция не имеет прямого отношения к экономическому развитию, и заниматься ее проблемами не стоит: те, кому надо переехать, и так это сделают

Для России важна не столько внешняя, сколько внутренняя, межрегиональная миграция. И в период экономического роста, и во время кризиса безработица в крупных городах всегда гораздо ниже средней по стране. По разным оценкам, в российских регионах есть резерв 2–3 млн человек, которые ищут, но не могут найти работу – и которые нашли бы ее, переехав в более благополучные регионы.

Не менее важно, что внутренняя миграция позволит решить одну из ключевых задач, поставленных перед правительством, – сгладить существенные межрегиональные различия в уровне и качестве жизни.

В ставшей уже классической работе американские экономисты Оливье Бланшар и Ларри Кац[55] рассмотрели послевоенные циклы деловой активности в отдельных штатах и показали, как устроено сглаживание региональных различий. Как и регионы в других странах, американские штаты время от времени проходят через серьезные рецессии. Например, в 1987 г. безработица в штате Массачусетс была на три процентных пункта ниже средней по США, а всего через четыре года уже превышала средний уровень на 2 %. Как же экономики штатов справляются с такими испытаниями? Оказывается, что региональный спад сводится на нет за счет оттока трудовых ресурсов, при этом уровень безработицы возвращается к норме уже через семь лет. Высокая мобильность приводит и к тому, что уровень зарплаты почти не реагирует на рецессию, а межрегиональные различия в зарплатах со временем неуклонно сокращаются.

В Европе дела обстоят совсем не так. В 1995 г. Йорг Декрессен и Антонио Фатас воспроизвели расчеты Бланшара и Каца для европейских стран[56]. Для обеспечения сопоставимости авторы выделили 51 регион в 15 странах Евросоюза, так что количество, размер регионов и даже амплитуда региональных циклов деловой активности были похожи на американские показатели. Оказалось, что в Европе мобильность населения гораздо ниже (как между странами, так и внутри стран). Поэтому спад региональной экономики преодолевается, во-первых, за счет других механизмов, а во-вторых, не полностью, в результате каждая рецессия оставляет после себя долгосрочные последствия. Вместо миграции рабочие вытесняются из экономически активного населения: женщины уходят с рынка труда и становятся домохозяйками, а работники старшего возраста «выталкиваются» на преждевременную пенсию.

Другие исследователи отмечают, что различия между Европой и США объясняются в первую очередь зарегулированностью рынка труда и высокой степенью социальной защиты в странах Евросоюза.

В какой степени опыт развитых стран применим к переходным экономикам и в частности к России? В 2004 г. появились две работы, в которых анализ по методу Бланшара и Каца проводился для посткоммунистических стран. В первом исследовании экономисты ЕБРР Фабиан Борнхорст и Саймон Коммандер рассмотрели экономики отдельных регионов в нескольких странах (Чехия, Венгрия, Польша, Болгария, Румыния и Россия)[57]. Во втором – экономисты МВФ Гухун Квон и Антонио Спилимберго ограничились анализом только российских регионов[58]. К их результатам стоит относиться осторожно: временные ряды в странах с переходной экономикой гораздо короче, а качество данных – ниже, чем в развитых странах. Тем не менее выводы вполне соответствуют общепринятым представлениям о нашей экономике. Основной отличительной чертой России является сам уровень региональных различий. Он существенно превышает и европейский, и американский, и тенденции к сближению пока не наблюдается. В остальном механизм реакции на региональный спад в переходных экономиках больше похож на европейский: миграция находится на низком уровне, зарплата почти не меняется, а работники просто уходят из экономически активного населения. При этом российский рынок труда – наименее динамичный из всех восточноевропейских. Впрочем, Квон и Спилимберго указывают еще на одну проблему: если в Европе государственные расходы в депрессивных регионах увеличиваются, чтобы сгладить негативные эффекты спада, в России расходы регионов во время рецессии, наоборот, сокращаются. В результате региональный спад становится еще более болезненным для населения.

Итак, межрегиональная мобильность населения могла бы помочь преодолеть межрегиональные различия в России. Почему же этого не происходит? Самым исчерпывающим определением для нынешней российской экономики является, пожалуй, «индустриальный феодализм». Этот термин придумали – по-видимому, независимо друг от друга – известная российская журналистка Юлия Латынина и американский экономист Ричард Эриксон.

Феодальная власть по определению основана на прикреплении к доменам. Как же происходит прикрепление к территории в индустриализованной экономике, где рабство и крепостное право запрещены законом? Многие предполагают, что все дело в административных и психологических барьерах. Впрочем, на фоне коррупции административные барьеры автоматически превращаются в экономические, то есть стоимость переезда обычно увеличивается всего лишь на сумму не очень большой взятки. Ссылка на «советский менталитет», подразумевающий привычку к пожизненному найму, также не отражает реальность. Оказывается, россияне достаточно часто меняют работу или находят подработку в своем городе. Другое дело, что производство географически концентрировано и спад на градообразующем предприятии означает общегородскую депрессию, так что лишь отъезд из города поможет увеличить зарплату.

Объяснение низкой мобильности следует искать скорее в экономической сфере. В 2004 г. опубликованы работы российских экономистов Юрия Андриенко и Сергея Гуриева, словацкого экономиста Яна Фидрмука, а также американского социолога Теда Гербера[59], посвященные причинам низкой географической мобильности в России. Оказалось, что россияне, как и следовало ожидать, действительно стремятся переехать из регионов с высоким уровнем безработицы, плохими общественными благами и низкими доходами туда, где эти проблемы решены. Однако – и это особенно существенно для самых депрессивных регионов – они не всегда могут найти деньги на переезд. Неразвитый рынок жилья и недоступность кредитов делают переезд невозможным как раз для самых уязвимых слоев населения из самых бедных областей и республик. Они попадают в своего рода «ловушку бедности», когда все так плохо, что надо уезжать, но ехать не на что. Поэтому нередки случаи, когда зарплаты и уровни безработицы даже в соседних регионах отличаются на десятки процентов и даже в разы. Скорее всего, мешают и административные ограничения миграции, преодоление которых требует еще больших средств. Эти искусственные барьеры настолько высоки, что – согласно нашим с Юрием Андриенко расчетам – в «ловушке бедности» оказались около трети российских регионов, в которых проживает почти 30 % населения России.

Возникает парадокс: рабочий хочет уехать из города, где ему платят низкую зарплату, но не может этого сделать именно потому, что зарплата низка. Это и объясняет устойчивость феодальной системы – во многих городах на местном рынке труда практически нет конкуренции. А это приводит к низкой зарплате, что, в свою очередь, фактически прикрепляет работников к земле, так что унаследованная от советской экономики структура промышленности самовоспроизводится. Такое положение дел вполне устраивает предприятия: конкурировать с работодателями из других регионов не нужно и, следовательно, можно платить очень низкую зарплату.

Как показал опыт 1990-х гг., федеральные миграционные программы вряд ли способны на то, чтобы физически перевезти миллионы людей. Кроме того, чиновникам не всегда удавалось правильно предсказать динамику регионального развития и программы ориентировались на вывоз людей из регионов, в которых впоследствии имел место экономический бум и, соответственно, нулевая безработица. Поэтому разумная миграционная политика должна быть направлена в первую очередь на уничтожение барьеров для миграции. Гражданин должен обладать одинаковыми правами и возможностями, независимо от места рождения и прописки. Нужны меры по выводу из тени, а также снижению транзакционных издержек и рисков на рынке покупки и аренды жилья. А главное, нужно сделать все возможное для развития финансовой системы, чтобы россиянин, как и американец, имел возможность получить кредит по разумной ставке, чтобы профинансировать свой переезд в другой город и поиск новой работы.

Миф 41. Российская миграционная политика защищает российских граждан и поощряет приток квалифицированных кадров и туристов из развитых стран

Самый парадоксальный аспект нашей миграционной политики – это отношение к жителям развитых стран и к россиянам, проживающим за рубежом. С экономической точки зрения визовые ограничения на въезд граждан развитых стран стоит вообще отменить в одностороннем порядке. Выгоды от таких туристов, предпринимателей, инвесторов и специалистов очевидны, а бояться иммиграции из США и ЕС нам вряд ли стоит. С точки зрения безопасности визы также перестали играть значимую роль, например, при въезде в США теперь снимают отпечатки пальцев даже у тех иностранцев, которые не нуждаются в американской визе.

С другой стороны, гораздо важнее отношение представителей государства к нашим собственным гражданам. Для большинства россиян, проживающих в США, необходимость продления паспорта или оформления каких-либо российских официальных документов – это болезненное путешествие не столько в пространстве (в нестабильную Россию), сколько во времени (в Советский Союз). Где еще они могут отстоять многочасовую очередь, а после этого – получить невежливый и бессодержательный отказ? Как объяснить тот факт, что российское посольство требует от своих граждан гораздо большего количества документов, чем американские органы власти от чужих им россиян (в том числе и не являющихся постоянными резидентами)? Как убедить сограждан, учащихся или преподающих в американских университетах, в том, что они действительно нужны своей стране, если продление российского паспорта занимает в среднем пять месяцев и стоит огромного количества нервов? Как доказать им, что в сегодняшней России можно не только получить интересную работу, но и сохранить самоуважение?

Можно постараться объяснить это так: мы пока еще слишком бедны для того, чтобы позволить себе роскошь человеческого достоинства. Однако российским дипломатам стоит поучиться у представителей Китайской Народной Республики – государства с подушевым ВВП в несколько раз ниже нашего. В консульстве КНР очередь организована внутри помещения, где есть не только с предупредительные сотрудники и туалеты, но и копировальные машины. При необходимости за работу принимаются все новые и новые сотрудники, так что никто не стоит в очереди больше получаса.

Почему Россия – не Китай, понять трудно. Скорее всего, правящая там партия действительно стремится к повышению эффективности и наказывает нерадивых. Однако очевидно, почему американская бюрократия работает лучше российской. Дело не в том, что американцы богаче, и не в том, что их бюрократы любят свою работу и клиентов от рождения. Например, иммиграционная служба – единственное федеральное агентство, обслуживающее только иностранцев, – работает исключительно медленно и неэффективно. Просто американское правительство действительно подотчетно своему народу. Каждый гражданин, ущемленный в правах государственными чиновниками, обращается – как это ни смешно звучит для российского уха – к своему конгрессмену. И независимо от партийной принадлежности конгрессмена и заявителя такой механизм почему-то приводит к эффективной и дружелюбной организации работы бюрократии. В случае с иностранцами этого, естественно, не происходит.

Получение американского паспорта для россиянина, рожденного в США, занимает у его родителей 15 минут. Для того чтобы получить для него российский паспорт, приходится потратить как минимум 15 часов. При этом все американские клерки, выдающие дополнительные справки и ставящие печати, сочувственно качают головой. Как в известном советском анекдоте про красный флаг на границе[60], при слове «Россия» они буквально вздрагивают и говорят: «Мы обязаны вас предупредить, что российскому консульству недостаточно того, чего хватает остальным, – нужна закорючка здесь и тут, пожалуйста, будьте осторожны с этой запятой, а то консульство, как это часто бывает, вам откажет и придется обращаться к нам снова».

Недоумение американского бюрократа по поводу отношения России к своим гражданам – это, в конце концов, его личное дело. Гораздо важнее объяснить нашим детям, как любить Родину, в которой и для входа в свою собственную страну приходится преодолевать административные барьеры.

Проблема, у которой нет решения

Бессмыслица – искать решение, если оно и так есть. Речь идет о том, как поступать с задачей, которая решения не имеет. Это глубоко принципиальный вопрос[61].

Аркадий и Борис Стругацкие. Понедельник начинается в субботу

Нет, пожалуй, ни одной области экономической политики, в которой сосредоточено столько лицемерия и лжи, как в миграционной. Политики и эксперты хорошо понимают, что у этой проблемы приемлемого решения просто нет. С одной стороны, устранение барьеров для миграции – это самый простой способ сглаживания неравенства в современном мире и преодоления страданий людей, родившихся в бедных регионах. Оценки показывают, что это самый прямолинейный путь к повышению суммарного всемирного благосостояния – гораздо более действенный, чем все остальные экономические реформы вместе взятые.

С другой стороны, различия между бедными и богатыми странами настолько высоки, что немедленное открытие границ приведет к тектоническим изменениям, предсказать последствия которых не возьмется никто. Но даже если барьеры разрушаются постепенно, могут возникнуть серьезные проблемы. Переток трудовых ресурсов из бедных стран в богатые приводит к снижению уровня жизни многих (но далеко не всех!) жителей богатых стран. В принципе, выигрыш мигрантов больше, поэтому можно представить себе ситуацию, когда принимающая сторона берет с мигрантов плату, чтобы компенсировать потери. Проблема заключается в том, что у мигрантов, как правило, денег нет, а появиться они могут только после переезда. Единственно возможное решение – это возродить договор сервитута, по которому мигрант первые несколько лет после переезда расплачивается с принимающей стороной. Именно так и происходила колонизация США европейцами в XVI–XVIII вв. Однако это решение фактически означает продажу мигрантов во временное рабство, что морально неприемлемо для современного общества. Впрочем, пока лицемерное сочувствие по отношению к мигрантам продолжает править бал, договоры сервитута уже в полной мере возрождены в нелегальном секторе миграции, только плату с приезжих получает не государство, а коррумпированные чиновники и организованная преступность.

Ситуация с миграцией в России во многом напоминает положение дел с международной миграцией. Впрочем, у нас надежд на рациональное решение больше – демографические проблемы, общие язык и культура у россиян и потенциальных мигрантов в конце концов разрушат все барьеры как для внутренней, так и для внешней миграции.

Глава 9

Экономика образования и науки

Трудно угадать, какую нишу займет Россия в мировом разделении труда через 10 лет. Впрочем, очевидно: для обеспечения высокого уровня жизни недостаточно хорошего инвестиционного и предпринимательского климата, необходим (и, возможно, достаточен) высокий уровень образования. А для того чтобы система высшего образования была конкурентоспособной в обозримом будущем, нужно действовать сейчас. Иначе даже в случае успеха структурных реформ Россия станет развивающейся страной со средним уровнем доходов, но не догонит развитые страны даже за 30 лет.

Общество не до конца осознает всю глубину проблем российского образования. Несмотря на бурный рост количества учреждений и специальностей, качество образования оставляет желать лучшего. Преподаватели молодого и среднего возраста уехали за границу или предпочли работу в частном секторе. Те, кто постарше, уйдут на пенсию в ближайшие 5–10 лет. Финансируемые государством образовательные программы не востребованы в экономике: выпускники естественно-научных и инженерных факультетов работают не по специальности или уезжают за границу. Низкий спрос рынка труда на российское образование ярче всего отражается в количественных оценках важного показателя – так называемой рентабельности инвестиций в человеческий капитал. В развитых странах каждый дополнительный год образования при прочих равных приводит к увеличению зарплаты на 10 %, в России – лишь на 4–5 %. Другими словами, неэффективность высшего образования дорого обходится российской экономике: производительность труда специалиста с пятилетним высшим образованием могла бы быть выше на четверть[62].

Большинство россиян убеждены: образование и наука – это классические общественные блага, которые государство должно предоставлять бесплатно. В этом мы не одиноки – многие европейцы тоже считают, что в этой сфере рыночным отношениям нет места. У нас, как и в Европе, в секторе образования и науки доминируют государственные университеты и исследовательские институты.

В то же время в США (и во многих развивающихся странах) ключевую роль играют как раз частные университеты, которые являются лидерами образовательной и исследовательской деятельности. Какая модель лучше? В мировом академическом сообществе уже не осталось сомнений: именно американские вузы на голову превосходят своих конкурентов. Туда стремятся попасть лучшие студенты со всего мира. В рейтингах качества исследований американские университеты занимают 17 из 20 ведущих позиций.

Чем обусловлено лидерство американских университетов? Почему им удается привлекать огромные финансовые ресурсы и лучшие таланты? Как это ни странно, но ответ можно найти как раз с помощью экономического анализа. Ключевую роль в успехе американских университетов играют стимулы, конкуренция, гибкость в структуре управления и финансирования.

Еще один миф, связанный с образованием, – это заблуждение по поводу того, что американский опыт неприменим в России. Отдельные истории успеха в европейских и развивающихся странах показывают, что стимулы и конкуренция работают не только в американской образовательной системе. К тому же некоторые достижения уже можно наблюдать и в России.

Миф 42. Рыночные механизмы неприменимы в сфере образования и науки

Главная проблема российского образования в том, что его считают частью «социальной сферы», а не производственной отраслью. В программах правительства и ведущих политических партий реформа образования обсуждается в разделе социальной политики. Если же принять точку зрения, что высшее образование – часть рыночной экономики, хотя и очень специфическая, а университеты – корпорации, то сразу становится ясно, как создать эффективные стимулы для развития этого сектора. Как и в других отраслях, в образовании нужна рыночная конкуренция. Именно на ее создание и нацелена проводимая сейчас реформа вступительных экзаменов, включающая введение единого госэкзамена и реализацию принципа «деньги следуют за студентом» (чем больше студентов, тем богаче вуз). У этой реформы много оппонентов, но она – всего лишь первый шаг на пути создания эффективного рынка образования. Ее реализация необходима, но никак не достаточна для создания настоящей конкуренции.

Не нужно изобретать велосипед: важные институциональные изменения давно реализованы не только в образовании других стран, но и в российской корпоративной среде. В первую очередь, это прозрачность и принципы современного корпоративного управления. В отличие от ведущих российских компаний российские университеты даже не публикуют годовых отчетов. Как инвесторам удалось внедрить в российской бизнес-среде моду на прозрачность, так и обществу – крупнейшему инвестору в российском образовании – нужно сделать прозрачность и подотчетность модными в университетах. Государство, студенты, абитуриенты и родители должны знать, на что тратятся деньги и как принимаются решения.

Кроме того, нужна система независимого мониторинга качества. Образование – продукт особенный, и его потребительская стоимость полностью не проявляется и в момент «покупки», и даже через некоторое время после окончания обучения. Для эффективной работы такого рынка необходим институт независимых рейтинговых агентств, подобных тем, что существуют в других сферах. Например, на рекламном рынке специальные агентства измеряют долю и рейтинг аудитории СМИ. Эти организации могли бы, используя данные о карьере и заработках выпускников, исследовательских успехах преподавателей, предоставить обществу информацию не только о процессе производства знаний внутри университета, но и о его результатах.

Необходимо развивать институт студенческих кредитов. Подобно тому, как потребительский кредит заметно расширяет рынок товаров длительного пользования, студенческие займы умножают возможности образовательного бизнеса. Это, в первую очередь, относится к ведущим университетам, дипломы которых позволяют добиться самого существенного роста зарплаты выпускников. Хорошее образование стоит дорого и недоступно для многих абитуриентов, которые вполне могли бы расплатиться после окончания учебы. Институт образовательных кредитов – это не только рыночный способ достижения социальной справедливости (платное, но доступное образование), но и фактически единственная возможность заработать деньги в этом секторе, во многом определяющем конкурентоспособность страны на мировом рынке.

Образовательный кредит создает стимулы для самих университетов соответствовать требованиям рынка труда. Университет – это не совсем производственная корпорация, и его руководитель необязательно получает выгоду от того, что его основной продукт – выпускники – востребован рынком. Даже если работодатели готовы платить за внедрение современных образовательных программ, эти суммы, как правило, существенно ниже издержек, связанных с внедрением новых программ. Дело в том, что большая часть выигрыша от рыночной стоимости образования достается не работодателю, а выпускнику. Хорошее образование по определению резко повышает мобильность его обладателя и, следовательно, усиливает его переговорную позицию на рынке труда. Поэтому за образование, пользующееся рыночным спросом, нужно собирать деньги с основных его потребителей – студентов. Без кредита плата за обучение станет неподъемной для большинства абитуриентов, и нельзя будет отбирать студентов по качеству; а без хороших студентов хорошего образования не бывает. Если же у студентов есть доступ к студенческим кредитам, дискриминации по финансовым возможностям больше не будет. Конечно, после окончания вуза кредит придется отдавать, поэтому студенты пойдут учиться только на те программы, которые позволят найти высокооплачиваемое место работы. Это, в свою очередь, заставит ректоров изучать рынок труда, создавать пользующиеся спросом программы и убеждать студентов в ценности конкретных образовательных программ.

Не обойтись и без реструктуризации отрасли: слияний и поглощений, выхода на рынок новых игроков, в том числе и негосударственных вузов. По аналогии с пакетом законов о дебюрократизации необходимо выравнивать условия конкуренции для государственных и частных вузов как на бумаге, так и на деле.

Создание реальной конкуренции на образовательном рынке ни в коем случае не означает ухода государства из образования. Оно может и должно финансировать фундаментальные исследования в вузах, стипендии для талантливых и нуждающихся студентов, субсидировать процентные ставки по студенческим кредитам. Однако именно рыночные институты позволят повысить эффективность государственного участия в высшем образовании и создать условия для притока частных денег. Впрочем, для привлечения крупных пожертвований необходимы совершенно особые институты – так называемые инвестиционные (капитальные) фонды.

Опыт других стран, и в первую очередь США – лидера в области науки и образования, а также их интеграции, показывает: для создания современных исследовательских университетов недостаточно просто увеличить финансирование, сформировать конкурентную среду, внедрить принципы дерегулирования и прозрачности. Нужно еще изменить систему финансирования, управления и стимулов внутри университетов.

В рейтингах американских университетов, ранжированных по качеству исследований, сразу можно заметить лидерство частных заведений. Почему это так? Привычное объяснение – «частные университеты богаче» – не полностью отражает ситуацию. В США госуниверситеты имеют доступ ко всем тем же источникам финансирования, что и частные, плюс государственный бюджет. Безусловно, государственные университеты не могут назначать слишком высокую плату за обучение, но, вопреки распространенному мнению, это не основной источник дохода ведущих частных университетов. Например, в бюджете Принстонского университета плата за обучение составляет лишь около 20 % всех доходов, а всем нуждающимся студентам (таких более половины) предоставляются скидки или даже бесплатное обучение.

Главное преимущество частных университетов – более гибкая и эффективная система управления, чем в бюрократизированных государственных университетах. Это повышает их «инвестиционную привлекательность» и позволяет привлекать больше пожертвований.

Главную роль в управлении университетами играют советы, которые в разных заведениях называются по-разному – советы попечителей, наблюдательные советы или даже «корпорации» (например, в Гарварде и Массачусетском технологическом институте). Именно совет отвечает за то, чтобы деятельность вуза соответствовала его миссии. Поэтому неудивительно, что совет принимает активное участие в работе университета, а его президент (по-нашему – ректор) подотчетен совету в той же или даже в большей степени, как генеральный директор компании подотчетен совету директоров.

Совет, в частности, отвечает и за разумное использование привлеченных средств. Неслучайно ведущие частные университеты – это как раз те, кому удалось накопить самый большой капитал (инвестиционный фонд), проценты с которого позволяют финансировать до 40 % расходов заведения. По данным на 2007 г., инвестиционный фонд Гарварда составлял $35 млрд (на 19 тыс. студентов), Йеля – $22 млрд (11 тыс. студентов), Стэнфорда и Принстона – по $16–17 млрд (на 15 тыс. и 7 тыс. студентов соответственно), Массачусетского технологического института – $10 млрд (на 10 тыс. студентов).

Столь долгосрочный источник финансирования, как инвестиционный фонд, позволяет поддерживать систему высокооплачиваемых пожизненных (tenure) и долгосрочных (tenure-track) контрактов для профессоров. Именно эта система и обеспечивает правильные стимулы для передовых научных исследований. Долгосрочный горизонт предоставляет ученому возможность сконцентрироваться на серьезных научных проектах, а не на тех, которые дают быстрый, но не всегда прорывной результат. Безусловно, претенденты на пожизненные контракты проходят очень жесткий отбор. Зато, получив такой контракт, старшие профессора больше не опасаются конкуренции со стороны молодых талантливых коллег, а, наоборот, помогают им: от научной репутации всего университета зависит и их процветание. При этом молодые ученые, которые стремятся получить пожизненный наем, вынуждены работать с наибольшей отдачей. А ведь производительность ученого максимальна как раз в молодости.

Именно собственный капитал делает университет или научный институт похожим на корпорацию. Однако при этом в ней нет акционеров, материально заинтересованных эффективно контролировать менеджмент. Поэтому так важно сформировать эффективный и компетентный совет, которому был бы подотчетен президент университета и управляющие инвестиционными фондами[63]. Совет, в частности, отвечает за определение соотношения использования и реинвестирования доходов от инвестиционного фонда и за разумное расходование средств.

Как и в случае с акционерными обществами, чем лучше корпоративное управление и прозрачен менеджмент, более активен и компетентен совет директоров, тем легче привлечь внешние ресурсы и тем больше будет капитальный фонд.

С другой стороны, оценить качество работы ректора университета не так легко: для оценки его эффективности простых критериев нет. Кроме того, скорее всего, работа ректора принесет плоды через десятилетия.

Именно поэтому так важно сформулировать миссию, разработать стратегический план с измеримыми показателями успеха и создать совет, который сможет следить за выполнением всего намеченного. Поэтому к членам совета надо предъявлять очень серьезные требования. Они должны знать, как устроена научная и преподавательская работа, как управлять большой организацией и финансировать ее. Они должны быть обеспеченными людьми, чтобы уделять работе в совете много времени и заботиться в первую очередь о своей репутации, а не о материальных благах. Кроме того, работа в совете должна стать исключительно уважаемой и престижной в обществе.

Можно ли воспроизвести успех американских частных университетов в российских государственных? Нет никаких причин считать это нереальным. И в США есть примеры штатов, поставивших себе задачу построить ведущие госуниверситеты и успешно реализовавших ее. Например, штаты Среднего Запада – Мичиган, Висконсин и Миннесота – создали госуниверситеты, которые входят в первую или вторую десятку по различным дисциплинам. Штат Калифорния выстроил разные системы стимулов для учебных университетов (Калифорнийский университет – California State University) и для элитных исследовательских университетов (университет Калифорнии – University of California). При этом последние (особенно Беркли и UCLA в Лос-Анджелесе) на равных конкурируют с частными университетами.

У России есть средства для формирования начальных капиталов нескольких исследовательских университетов. Кроме того, в нашей стране наконец-то появляются возможности для формирования эффективных советов. Первое поколение успешных предпринимателей и топ-менеджеров начинает отходить от дел, а эмигрировавшие в Америку и Европу ученые достигли достаточно многого в своей научной карьере для того, чтобы принять участие в судьбе своих российских alma mater. Поэтому нет сомнений, что при желании нам удастся создать если не 200, то хотя бы 20 эффективных и компетентных советов.

Миф 43. Привлечь квалифицированные научные кадры в Россию невозможно

Поэтому надо бороться с отъездом ученых, даже ценой ограничения их возможностей повысить квалификацию

Даже если в российских исследовательских университетах удастся создать эффективные стимулы и привлечь весомые ресурсы, это еще не гарантирует успеха. Необходимо понять, как справиться с утечкой мозгов, поскольку в образовании и науке, как в никакой другой отрасли, ключевым активом всегда будут люди. В принципе утечка мозгов не всегда вредна: современная наука не знает границ, и мобильность научных кадров повышает их ценность – только при условии, если удастся наладить обратный поток. Принято считать, что это сделать невозможно.

Но это дело отнюдь не безнадежное. В частном секторе возвращение выпускников ведущих бизнес-школ стало будничным явлением. В последние годы достигнуты первые успехи и в академическом секторе. В частности, постоянный профессорский состав Российской экономической школы (РЭШ) полностью формируется за счет молодых российских экономистов, вернувшихся после обучения или работы в западных университетах.

Как же РЭШ удается ежегодно нанимать два-три человека в год на международном рынке труда, конкурируя на равных с американскими и европейскими университетами? Потенциальных «возвращенцев» необходимо убедить, что их научная карьера сложится в России ничуть не хуже, чем в США. Для этого необходимы две составляющие. Во-первых, это, безусловно, ресурсы: высокая зарплата, разумная преподавательская нагрузка. Важна также научная инфраструктура – отличная библиотека, отдельный кабинет, быстрый доступ в Интернет, оборудование в естественных науках или базы данных в гуманитарных.

Однако только высокой зарплаты и хороших условий труда недостаточно. Необходимо, чтобы сложилась критическая масса научных кадров. Ученые возвращаются не в пустые коридоры родного института, а к коллегам, с которыми интересно вместе работать и обсуждать научные проблемы. В отсутствие научной среды молодой ученый рискует потерять свою конкурентоспособность, лишившись шансов сделать научную карьеру. В разных областях науки минимальный размер исследовательского коллектива, обеспечивающий институциональную устойчивость, должен насчитывать не менее 10–20 ученых.

Необходимость создания критической массы «возвращенцев» порождает замкнутый круг. Для того чтобы вернуть ученых завтра, нужно вернуть достаточное количество людей сегодня, а они, в свою очередь, приедут только в том случае, если кто-то уже приехал вчера, поэтому особенно важно сделать первый шаг (или, скорее, «большой скачок»). Опыт РЭШ показывает, что это возможно, но намного труднее, чем кажется на первый взгляд. Тем не менее шансы на успех есть. Например, РЭШ успела завоевать международный авторитет – и уже чувствуется: чем дальше, тем легче возвращать кадры. И хотя путь известен и свет в конце тоннеля вполне различим, очевидно, что первый этап в наборе этой самой критической массы требует огромных усилий и серьезных ресурсов.

Миф 44. Реформировать Российскую академию наук нереально – ее сотрудники не заинтересованы в переменах и сокращениях, а чиновники некомпетентны

По накалу страстей обсуждение реформы фундаментальной науки уступает, пожалуй, только дискуссиям о монетизации льгот. Точки зрения правительства и реформируемой академии категорически не совпадают, и, несмотря на временные перемирия, трудно ожидать успешного и окончательного разрешения спора. Главный источник конфликта состоит в том, что стороны говорят на разных языках. Правительство рассматривает РАН как эдакий Газпром с мозгами и недвижимостью вместо месторождений и газопроводов. То есть как госкорпорацию, которую необходимо вернуть под контроль собственника, реструктурировать, повысив ее прозрачность и эффективность. Академия считает себя уникальным объектом национального достояния, отличительным атрибутом Великой державы и хранителем традиций; а свою продукцию – настолько уникальной, что управление РАН нельзя доверить никому, кроме ученых.

Интересно, что обе стороны все же приходят к согласию сразу по нескольким ключевым пунктам: фундаментальные исследования нужно финансировать из госбюджета, а поскольку хорошие исследования должны оплачиваться высоко, на всех денег не хватит. Действительно, при самых оптимистичных сценариях развития российской экономики бюджет РАН в сопоставимых ценах будет в несколько раз меньше дореформенного уровня. В то же время зарплаты ученых на Западе не стоят на месте, а растут на 4 % в год в долларовом выражении – именно такие темпы роста закладывают в свои бюджеты финансисты американских университетов, чтобы удержать собственные кадры. Даже если абсолютно необходимая и неизбежная интеграция исследовательских институтов с образовательными увенчается успехом, преодолеть убийственное финансовое отставание от зарубежных коллег в обозримом будущем нам не удастся. И правительство, и руководство академии понимают: ученые, особенно молодые, очень мобильны, поэтому для поддержания международного уровня необходимо сократить фронт работ и сконцентрировать ресурсы на оставшихся направлениях.

Главный вопрос в том, кто должен проводить сокращения. Чиновники в принципе не могут отличить хорошие и перспективные исследования от плохих. В то же время очевидны проблемы и самореформирования академии. Во-первых, трудно преодолеть корпоративную солидарность. Эта проблема не является специфичной для научных организаций. Корпорация, управляемая сотрудниками, не может эффективно решить эти задачи. Во-вторых, даже для заданного уровня сокращения трудно определить, кого именно следует сокращать. На уровне руководства академии необходимо оценивать относительные успехи различных наук. Например, математики должны будут решать, насколько российские философы более конкурентоспособны в мировой науке, чем физиологи. На уровне отделений академии возникнут серьезные конфликты интересов между друзьями и соперниками в руководстве отделений.

Как же такие проблемы решаются в других странах? Оказывается, их опыт вряд ли может быть нам полезен. В большинстве стран, включая научную сверхдержаву США, наука развивалась децентрализованно и в каждой дисциплине возникло несколько конкурирующих центров. Как и в других отраслях экономики, конкуренция позволяет генерировать информацию о сравнительном уровне качества. То же самое происходит и в Европе. Хотя во многих европейских странах структура науки напоминает советскую – в каждой отрасли исследований создан один суперинститут, – конкуренция все же возникла на уровне объединенной Европы. Этому способствовал и тот факт, что значительная часть исследовательского бюджета распределяется через структуры Евросоюза. Впрочем, конкуренция все же была и остается ограниченной, что, по-видимому, и предопределило отставание Европы от США.

И все-таки выход есть. За последние 15 лет в известных западных университетах и исследовательских центрах возникла огромная диаспора российских профессоров. Многие из них заинтересованы в сотрудничестве с Россией, но в нынешних политических условиях рассчитывать на их возвращение, наверное, наивно. Однако их участие в управлении подразделениями академии – например, в качестве членов советов – вполне возможно. На стороне представителей российской научной диаспоры – международная репутация, неоспоримая квалификация и отсутствие конфликта интересов. Как это ни парадоксально звучит, но, чтобы остановить утечку мозгов, нужно спросить совета у предыдущих поколений уехавших ученых.

Бизнес на мозгах

Образование и наука – самые главные отрасли в экономике XXI века. Как же наладить эффективное производство «мозгов» и их правильное использование? Это хотя и не вполне обычный, но все-таки бизнес, который подчиняется экономическим законам. В образовании и науке есть рынок продуктов – идей, и есть рынок труда. Они формируют стимулы к инвестициям в человеческий капитал и к его применению в той или иной области знаний, в той или иной стране. Научно-образовательная отрасль отвечает на вызовы рынков с помощью создания особых структур, завоевывающих все большую популярность не только в США, но и во всем мире. Это вертикально интегрированные исследовательские университеты, которые управляются советами директоров, обладают капиталом и необычными долгосрочными трудовыми контрактами. Экономический анализ стимулов исследователей и преподавателей в американских университетах показывает: в отличие от все более отстающей традиционной европейской (и советской) модели – все эти причудливые институты вполне жизнеспособны в рыночной экономике.

Глава 10

Зачем нужны экономисты

Законы экономики отменить нельзя. Даже если они неудобны[64].

Ларри Саммерс

В середине XIX в. Томас Карлайл назвал экономику «мрачной наукой» (dismal science) в сравнении с «веселой наукой» (gay science) – поэзией[65]. С тех пор экономистов постоянно критикуют представители точных наук за постоянные ошибки в прогнозах и общественных – за слишком формальное описание поведения людей. Несмотря на это, профессия экономиста остается престижной – ее выбирают десятки тысяч молодых людей во всем мире. Ученые-экономисты зарабатывают больше своих коллег математиков и историков, поскольку их влияние на управление странами и международными организациями трудно переоценить. Но способна ли экономическая наука внести вклад в разработку экономической политики или хотя бы предсказать будущее?

В этой главе мы обсудим четыре ключевых мифа, связанных с полезностью экономики. Несмотря на прогресс науки в последнее десятилетие, обширное использование моделей и огромные массивы данных, экономисты по-прежнему не могут точно прогнозировать развитие экономики, особенно в развивающихся странах. Даже учитывая все недостатки экономического моделирования, оно все равно весьма полезно для анализа и разработки экономической политики. Дело в том, что альтернативой экономическому анализу являются интуитивные рассуждения, основанные на стереотипных представлениях об экономике, которые, скорее всего, внутренне не согласованы и еще менее адекватны. Поскольку экономика – это очень сложная система действующих лиц и взаимодействий между ними, формальные модели экономики более адекватны, чем интуитивные представления о ней. Как сказано в книге Дианы Койл «Секс, наркотики и экономика»[66], «…если здравый смысл и экономика вступают в противоречие, то неверным оказывается здравый смысл».

Широко распространена точка зрения, что России не нужны свои ученые-экономисты мирового уровня. Действительно, если законы экономики универсальны, то достаточно лишь специалистов, которые могли бы их просто применять в России. Так, транзистор работает в любой стране мира, независимо от того, где он изобретен и произведен. Однако такая точка зрения ошибочна. Экономика все-таки отличается от физики с ее универсальными законами. И странам, проходящим через полномасштабную трансформацию экономики, необходимы свои профессионалы высочайшего класса.

Миф 45. Россия вполне может обойтись без экономистов международного уровня

Каждый первый уик-энд января в одном из крупных городов Америки проводится ежегодная конференция Американской экономической ассоциации (АЭА). Это, без сомнения, самый значительный научный форум по экономике в мире, поскольку на него съезжаются 7–8 тыс. человек – существенная часть АЭА, которая насчитывает около 20 тыс. членов в США и в других странах.

Кроме почти двух тысяч докладов, на этой конференции по традиции проводится самая настоящая биржа труда экономистов. Около тысячи выпускников докторантур проходят собеседования с потенциальными работодателями – университетами всего мира. Глядя на тысячи высокооплачиваемых профессоров, из года в год переполняющих центры больших городов, трудно не задаться вопросом: зачем вообще нужны экономисты? Почему американское общество считает нужным тратить миллиарды долларов в год на поддержание многочисленных факультетов экономики? Почему другие страны считают нужным нанимать ученых-экономистов из числа выпускников американских докторантур? Нужны ли такие ученые России?

Мне как экономисту, конечно же, хотелось бы утверждать, что квалифицированные специалисты способствуют ускорению экономического роста. И действительно, большинство лучших экономистов мира работают в развитых странах, а безусловным лидером в этой науке является богатейшая страна мира – США. Даже по данным Европейской экономической ассоциации, среди 10 лучших факультетов экономики в мире нет ни одного неамериканского, а среди 50 лучших – от силы 15 европейских и канадских. Факультеты экономики развивающихся стран, способные конкурировать с западными, можно пересчитать по пальцам двух рук, а в странах с переходной экономикой – по пальцам одной руки.

Корреляцию между уровнями развития экономики и экономической науки могут объяснять по-другому: именно богатым странам по карману иметь сильные экономические школы, а бедные вынуждены импортировать знания. Казалось бы, что в этом плохого? Ведь компьютеры и холодильники работают по всему миру независимо от национальности их изобретателей. Если законы экономики так же универсальны, то для экономического развития не так важно, в какой стране они открыты.

Именно верой во всесилие современной «неоклассической» экономики и руководствовался Джон Уильямсон, автор так называемого Вашингтонского консенсуса. В 1989 г. «Вашингтонский консенсус» был сформулирован как «наименьший общий знаменатель» рекомендаций экспертов по экономической политике для стран Латинской Америки. Позже он был интерпретирован как набор универсальных рецептов для всех развивающихся стран. После того как эти рецепты взяли на вооружение экономисты и реформаторы развивающихся и переходных экономик, на «Вашингтонский консенсус» возложили ответственность не только за успехи, но и за неудачи реформ. В конце 1990-х гг. среди экономистов, в том числе и внутри Всемирного банка, сформировалось понимание необходимости нового, «поствашингтонского», консенсуса. Смысл его заключается в том, что универсальные рецепты, не учитывающие «институциональные особенности» конкретной экономики, обречены на провал. К сожалению, новый консенсус пока не дает четкого инструментального определения экономических институтов и способов их измерения, а главное – их построения.

«Вашингтонский консенсус» описывал не только бюджетную дисциплину, приватизацию, либерализацию финансового рынка, обменного курса и внешней торговли, но и принципы прав собственности, снижение налоговых ставок, дерегулирование, увеличение госрасходов на здравоохранение, образование, инфраструктуру. С этими положениями и сейчас согласно большинство экономистов, однако становится все более очевидным, что весь список реализовать нелегко. Кроме того, чтобы достичь намеченных результатов, реформы должны быть легитимными в глазах большинства граждан. Поэтому при определении последовательности и скорости реформ стоит делать все возможное, чтобы большая часть населения получала осязаемые выгоды на протяжении всего процесса реформирования. Если же это условие не выполняется, то реформы либо останавливаются, либо могут даже обратиться вспять.

Стартовые условия – распределение доходов и человеческого капитала, отраслевая структура экономики, экономическая география – в разных странах различны, поэтому оптимальный пакет реформ для каждой страны будет свой. Гарвардский профессор Дани Родрик, один из самых известных критиков «Вашингтонского консенсуса», говорит о нем так: «Все экономисты согласны с ключевыми принципами неоклассической экономики, которые во многом совпадают с целями “Вашингтонского консенсуса” (права собственности, исполнение контрактов, конкуренция, ответственная денежная и бюджетная политика), однако это само по себе не дает универсальных рецептов реализации этих целей»[67]. Детальный анализ успешных пакетов реформ, проведенный Родриком и другими ведущими экономистами в «Справочнике экономического роста» и сборнике статей «В поисках процветания»[68], показывает, что добиться устойчивого экономического роста сумели прежде всего те страны, которые нашли подходящие именно для них пути достижения неоклассических целей. При этом избранные ими стратегии роста необязательно совпадали с рекомендациями стандартных учебников.

Вот почему для успешного экономического развития каждой стране нужны ученые, которые не только разбираются в хитросплетениях современной науки, но и хорошо знают местные особенности. Как показал опыт Китая и Индии, даже необязательно иметь выдающиеся университеты, достаточно мощной научной диаспоры. (Впрочем, сейчас и в этих странах прилагаются серьезные усилия по построению конкурентоспособных национальных центров экономической науки.) Однако эти специалисты должны быть не только «читателями», но и «писателями», то есть не просто ориентироваться в самых последних достижениях экономической науки, но и работать на ее переднем крае, чтобы при необходимости разработать новые модели, подходящие для страны. И поскольку проблемы развивающихся и переходных экономик носят комплексный характер, нельзя ограничиваться какой-нибудь одной областью исследований. Необходимо, чтобы сложилась диаспора ведущих специалистов сразу в нескольких отраслях экономики, а также в таких областях, как политология, социология и право. Это, в свою очередь, означает, что привлекать «штучных» экономистов недостаточно – нужно создать целые научные центры с 20–30 профессорами в каждом.

Съехавшиеся на ежегодную конференцию Американской экономической ассоциации выпускники хороших докторантур в США рассчитывают на стартовую зарплату в $70–110 тыс. в год. Это примерно на 1,5 порядка превышает уровень дохода квалифицированных кадров в развивающихся странах. Тем не менее многие бедные страны готовы платить сопоставимую зарплату, чтобы создать собственную экономическую науку и перестать зависеть от универсальных рецептов из учебников для первого курса.

Годовой бюджет полноценного факультета экономики международного уровня в России составляет несколько миллионов долларов. Это, конечно, немало, но и не так много, если нас интересует качество экономической политики и долгосрочный экономический рост.

Миф 46. Социальные и экономические реформы нужно реализовывать быстро и без раздумий – просчитать их последствия все равно невозможно

Часть работы экономистов заключается в том, чтобы предотвращать ошибки. Это гораздо труднее, чем их совершать, но и гораздо интереснее[69].

Роберт Солоу, лауреат Нобелевской премии по экономике (1987)

Как показало обсуждение результатов монетизации льгот 2005 г., отношение к извечным вопросам русской интеллигенции остается прежним. Как и 150 лет назад, гораздо проще ответить на вопрос «кто виноват?», чем на вопрос «что делать?» и, тем более, – «с чего начать?». Действительно, все специалисты в один голос говорят, что сама идея монетизации верна, но вот подходящий способ ее реализации в спешке не успели разработать. При этом пока вообще не появились предложения о том, как, собственно, надо было делать реформу. По-видимому, никто не знает, сколько на самом деле людей использует различные виды льгот, насколько они ценят эти льготы и т. д. А ведь без этих данных нельзя разработать систему денежных компенсаций, которая удовлетворила бы всех бывших льготников. Может быть, авторы реформы были правы? Если и сейчас нет конкретных предложений, как следовало осуществлять монетизацию, то надо было просто начинать реформы и проводить их как получится?

Замечательный пример успешной социальной реформы – мексиканская Национальная программа образования, здравоохранения и питания (Programa Nacional de Educacion, Salud, у Alimentacion – PROGRESA), проведенная в конце 1990-х гг. Ее вдохновитель – экс-президент Мексики Эрнесто Седильо – с гордостью рассказывает, что для подготовки этой программы провели исследовательскую работу стоимостью $10 млн – небольшая сумма для проекта с годовым бюджетом в $1 млрд, но беспрецедентно огромная для исследовательских расходов в развивающейся стране.

Кроме того, правительство Мексики одновременно с началом реализации программы заказало проверку ее эффективности американскому Институту исследований международной продовольственной политики (International Food Policy Research Institute – IFPRI). Впечатляющие результаты, полученные учеными института, не только доказали пользу так называемой социальной инновации Мексики, но и стали поводом для расширения масштабов программы с 500 до 50 тыс. населенных пунктов.

Успех программы отражают не только оценки самих авторов и независимых исследователей. Настоящим свидетельством международного признания стало то, что сразу несколько стран Латинской Америки решили последовать примеру Мексики и разработали аналогичные программы. Впрочем, самое ценное подтверждение правильности выбранной стратегии – то, что мексиканская оппозиция, выигравшая выборы 2000 г. (после полувекового господства партии Седильо), не только не свернула программу, но и увеличила ее бюджет и распространила ее действие на другие населенные пункты.

На первый взгляд, между программой PROGRESA и реформой монетизации льгот нет ничего общего. PROGRESA выплачивала денежные субсидии бедным семьям за то, что они инвестировали в свое здоровье и образование. Однако и эта программа, и монетизация льгот, как и все другие социальные реформы, представляют собой всего лишь реструктуризацию контракта гражданина с государством. И с точки зрения каждого гражданина реформа является успешной, если она улучшает его баланс налогов, уплаченных государству, и благ, полученных от государства. Очевидно, что монетизация льгот в России ухудшила положение многих избирателей, а PROGRESA улучшила – или, по крайней мере, не ухудшила – положение большинства мексиканцев. Бедные получили стимулы к инвестициям в человеческий капитал и, в конце концов, – в здоровье и образование. Богатые, не затронутые реформой, вначале просто ничего не потеряли, оттого что собранные с них налоги были потрачены на борьбу с бедностью более разумным способом. В долгосрочной же перспективе они выиграли (и немало!) от роста человеческого капитала в стране.

Для определения количественного эффекта – и, следовательно, целесообразности – конкретной реформы исследования должны удовлетворять двум условиям. Во-первых, они должны проводиться независимыми специалистами и быть выполнены на высоком уровне. Это условие нередко нарушается: как и во многих других странах, в России общество понимает, что авторы реформ часто преследуют свои цели. Более того, даже если реформаторы искренне хотят принести пользу обществу, они склонны переоценивать эффект реформ: они примеривают их на тех потенциальных «бенефициаров», которые хотят в них участвовать. Во-вторых, для того чтобы дать точную оценку, необходима случайная и репрезентативная выборка. Если бы монетизации льгот в России предшествовало исследование такой выборки, трудно было бы не заметить недостатки реформы. В то же время, если опираться на выборку государственных телеканалов, интервьюирующих пенсионеров, безоговорочно поддерживающих правительство, то авторы реформ обречены на самоуспокоенность – вплоть до начала реформы.

Вот почему так нужны исследователи, независимые от государства и заинтересованных групп, и инвестиции в базы микроэкономических данных, которые были бы всем этим исследователям доступны. Пока же, к сожалению, некоторые микроэкономические данные, которые имеются у Росстата, охраняются как государственная тайна, а лучшие открытые базы данных по российским домохозяйствам и населению находятся во Всемирном банке и университете штата Северная Каролина.

С одной стороны, хорошие исследования нельзя провести за неделю и даже за месяц. Они обычно занимают от одного до трех лет, в зависимости от сложности реформы. С другой стороны, структурные реформы всегда нужно проводить быстро – потому, что «окно возможностей» для их проведения всегда ограничено. И все-таки, как показывают события вокруг монетизации льгот, сделанное на скорую руку все равно приходится переделывать. Российское общество еще раз убедилось, что реформы нужно готовить, и для их успеха необходимы серьезные количественные исследования с использованием обширных массивов микроэкономических данных.

Опыт PROGRESA говорит о том, что сделанное на совесть не отменит даже пришедшая к власти оппозиция. В то же время не исключено, что именно неподготовленные реформы и приведут эту оппозицию к власти.

Миф 47. С помощью межстрановых исследований экономического роста можно обосновать любую экономическую политику

Нам известно, что существуют известные величины. Есть вещи, о которых известно, что они известны. Нам также известно, что есть известные неизвестные. Другими словами, мы понимаем, что некоторых вещей мы не понимаем. Однако существуют также неизвестные неизвестные – те, неизвестность которых нам неизвестна[70].

Дональд Рамсфельд, бывший министр обороны США

Один из самых главных вопросов экономической науки – откуда берется экономический рост и от чего он зависит? Как правило, участники дискуссий на эту тему ссылаются на «мировой опыт»: как ни парадоксально, он помогает обосновать противоположные точки зрения на то, что способствует и что препятствует росту.

Как правило, под «международным опытом» исследований экономического роста подразумеваются попытки ученых дать эконометрически обоснованный ответ на вопрос, почему одни страны растут быстрее других. Важность этого вопроса трудно переоценить. Например, в 1960–1990 гг. темпы роста средней страны в Африке к югу от Сахары не превышали 1 % в год, а совокупный прирост ВВП составлял 30 %. Если сопоставить эти данные с 7 %-ным ростом в Южной Корее (что за 30 лет привело к увеличению ВВП на душу населения в 7,4 раза), то трудно не согласиться с лауреатом Нобелевской премии Робертом Лукасом: «Как только начинаешь об этом думать, трудно переключиться на что-нибудь еще»[71]. Поэтому, как только в конце 1980-х гг. появились надежные данные по экономическому росту за послевоенный период для 100 стран, было проведено множество исследований факторов, влияющих на темпы долгосрочного роста.

Эти исследования по определению рассматривают не кратковременные колебания ВВП вокруг долгосрочного тренда, а параметры самого этого тренда. Поэтому, если не ограничивать выборку только развитыми странами (для которых имеются данные более чем за сто лет), приходится рассматривать послевоенный период в каждой стране как одно наблюдение. Таким образом, исследователи не могут сказать, в какой степени изменения различных переменных влияют на рост в данной стране, а вынуждены сравнивать средние темпы роста разных стран. Такой подход накладывает серьезные ограничения. Так как на рост влияет много факторов, эффект каждого из них имеет место лишь «при прочих равных» и зависит от того, какие другие факторы включены в эконометрический анализ. Например, количество человеческого капитала (доля людей со средним образованием или среднее количество лет образования) положительно влияет на темпы роста, однако стоит добавить в регрессию качество человеческого капитала (например, результаты национальной сборной на международных олимпиадах по математике) – и эффект количества человеческого капитала становится статистически незначимым.

Оказывается, что именно качество образования (а не коррелированное с ним «количество» образования) положительно влияет на рост. Однако, если данные по качеству недоступны, исследователь придет к выводу, что главное – это количество образования, и будет рекомендовать органам власти выбрать экстенсивное развитие системы образования вместо его реформирования.

Таким образом, результаты анализа существенным образом зависят от того, какие переменные в нем учтены, а какие – отброшены, например, из-за недостатка данных. Именно поэтому в научных изданиях можно встретить прямо противоположные выводы: первые указывают, что размер государства влияет на рост отрицательно, вторые – что его эффект незначим, а третьи – что его эффект положителен. Как правило, более поздние работы дают более надежные результаты.

К счастью, в последние годы проведено много исследований по выявлению устойчивых факторов роста, которые всерьез влияют на рост в большинстве вариантов постановки задачи. Этих факторов не так много. При прочих равных бедные страны растут быстрее (поэтому сравнение темпов роста Китая и России пока не вполне правомерно, а вот отставание России от Кореи по темпам роста должно вызывать серьезное беспокойство). Образование и здоровье (например, средняя продолжительность жизни в стране) положительно влияют на рост, а государственное вмешательство – отрицательно. При этом в первую очередь важен не размер, а качество государства (бюджетный дефицит, инфляция, избыточное регулирование, коррупция).

Для роста, как мы уже отмечали выше, очень важны экономические и политические институты – права собственности, качество правовой системы, финансовая система. На него влияют также географические и исторические факторы, предопределяющие уровень развития институтов: расположение страны (умеренный, а не тропический климат, доступ к торговым путям), колониальное прошлое, язык и религия, этническая неоднородность, наличие природных ресурсов. Оказывается, что изобилие природных ресурсов (и преобладание их доли в экспорте страны) плохо влияет на рост, оказывая негативное воздействие в первую очередь на качество экономических институтов.

Достаточно сложным остается вопрос о влиянии на рост неравенства и открытости. При прочих равных более однородные и более открытые страны растут быстрее, однако в обоих случаях не так-то легко ответить, что является причиной, а что – следствием. Специальные эконометрические методы позволяют показать: неравенство действительно замедляет рост, но при этом оно само зависит, например, от количества природных ресурсов. Когда природная рента растет, неравенство усиливается, обостряются социальные конфликты, становятся неэффективными экономические институты, замедляется рост.

Какие же можно извлечь уроки из «международного опыта»? С одной стороны, Россия располагает инфраструктурой индустриальной экономики и огромным (для нашего нынешнего ВВП) уровнем образования. С другой стороны, высокое неравенство, этнолингвистическая неоднородность, преобладание природных ресурсов в экспорте и неэффективное правительство резко снижают потенциал роста. Следовательно, для удвоения ВВП при реформировании акценты должны быть расставлены таким образом.

• Административная реформа и реформа госслужбы.

• Реформа образования и здравоохранения.

• Адресная социальная политика и борьба с бедностью.

• Реформа финансового сектора.

Поддержание высоких темпов роста ВВП потребует значительных усилий от власти и от общества. Насколько оправданны эти жертвы? Принесет ли экономический рост обещанное счастье? Исследования динамики изменения около 80 показателей уровня жизни наглядно демонстрируют, что самые разнообразные показатели качества жизни действительно улучшаются с ростом ВВП на душу населения. Однако эта зависимость носит скорее долгосрочный характер, причем для большинства показателей запаздывание (лаг) зачастую превышает десять лет. И вполне возможно, что благами экономического роста воспользуются в основном следующие поколения россиян. Впрочем, это лишь подчеркивает правильность выбора высоких темпов экономического роста в качестве национальной идеи.

Миф 48. Экономисты умеют давать точные прогнозы на несколько лет вперед

Тот факт, что экономические модели Федеральной резервной системы – лучшие в мире – проваливались четырнадцать кварталов подряд, не означает, что они отлично сработают в пятнадцатом квартале[72].

Алан Гринспен, бывший глава Федеральной резервной системы США

Экономисты-практики, особенно те, кто работает в частном секторе и международных организациях, часто пересматривают свои же прогнозы. Ученые-экономисты, напротив, стараются не давать прогнозов вообще. Насколько можно верить прогнозам в краткосрочной перспективе? Одна из распространенных точек зрения такова: использование количественных методов в экономике теперь позволяет обогнать метеорологов по качеству прогнозов. Это легко проверить – нужно всего лишь посмотреть на прогнозы, сделанные год назад, и сопоставить их с реальными данными.

Проблемы экономического прогнозирования становятся особенно заметны в период резкого изменения темпов роста. В России увеличение этого показателя отмечалось в 2000 г. (когда с 6 % в 1999 г. они поднялись до 10 %) и в 2003 г. (с 4 % в 2002 г. до 7 %). Прогнозы экспертов на 2000 г. вряд ли можно считать удачными, поскольку в начале этого года экономисты считали, что ВВП вырастет на 1,5 % (фактическое значение, напомним, составило 10 %). В конце 2002 г. подавляющее большинство прогнозов предсказывало российской экономике темпы роста не выше 4 % в год. Выводы проведенного в январе-феврале 2003 г. опроса ведущих российских экономистов (работающих как в исследовательских организациях, так и в частном секторе) гласили: «Ухудшение экономической конъюнктуры в четвертом квартале 2002 г. еще больше утвердило экспертов во мнении, что по темпам роста ВВП 2003 г. будет для России хуже предыдущего года». При этом темпы роста ВВП в 2003 г., предсказанные экспертами, должны были составить лишь 3,9 %. Не более оптимистично выглядит и официальный прогноз Минэкономразвития: 3,5 %. Прошло всего лишь полгода, и эксперты (как и Минэкономразвития) повысили прогноз до 6–7 %.

Не лучше обстоят дела и у западных коллег, в том числе и экономистов МВФ (пожалуй, самой сильной команды макроэкономистов в мире). Убедиться в ошибочности их макроэкономического прогнозирования можно, сравнив фактические и прогнозные темпы роста, публикуемые в ежегодных отчетах «Перспективы мирового развития» (World Economic Outlook). Весной 1999 г. экономисты МВФ предсказывали российской экономике спад 7 % (в действительности рост составил 6 %); прогноз на 2000 г. говорил о повышении на 1,5 %, а на 2003 г. – на 4 % (сравните эти прогнозы с вышеприведенными реальными данными). Аналогичные прогнозы сделаны и экспертами, опрашиваемыми журналом Economist.

Прогнозисты ошибаются не только насчет будущего, но даже насчет настоящего – прогнозы роста российской экономики в 2006 г., сделанные World Economic Outlook весной и даже осенью 2006 г., разошлись с реальностью на 1–1,5 процентных пункта. Та же ситуация наблюдалась и осенью 2007 г. Стоит ли говорить о кризисном 2009 г.? Еще в сентябре 2008 г. прогноз роста российской экономики составлял 7,5 % в год, и с тех пор снижался на 1 процентный пункт каждые две недели – в октябре он составил уже 5,5 %, в ноябре – 3,5 %, в начале 2009 г. – уже –3 %, а к середине года – 7 %.

Сопоставление прогнозов с фактическими значениями за несколько лет позволяет сделать простой вывод: прогнозы обладают двумя качествами – «постоянством» и «непостоянством». Постоянство заключается в том, что прогнозы очень сильно напоминают итоги предыдущего года (как известно, «лучший прогноз погоды на завтра – это сегодняшняя погода»). Но, поскольку экономическая конъюнктура все-таки меняется, прогнозы на следующий год пересматриваются вместе с ней. Это показывает и анализ прогнозов на два года вперед: как правило, прогноз на 2001 г., сделанный в начале 2000 г., практически совпадает с прогнозом на 2000 г. и серьезно отличается как от фактического значения, так и от прогноза, сделанного в начале 2001 г.

Безусловно, строить прогнозы для российской экономики очень трудно. Во-первых, открытая экономика в огромной степени зависит от изменчивых внешних факторов, например от цен на нефть. Во-вторых, происходящие серьезные структурные изменения затрудняют экстраполяцию. Поэтому интересно проверить, насколько выше качество прогнозов для мировой экономики в целом (которая по определению замкнута) и для развитых стран (где роль структурных изменений гораздо ниже). Те же «Перспективы мирового развития» (World Economic Outlook) показывают, что величина ошибки существенно ниже (впрочем, необходимо помнить, что темпы роста мировой экономики в два-три раза ниже, чем российской). Для мировой экономики в целом ошибка прогноза на один год в среднем (за исключением кризисных лет 1997–1998 гг.) составляет 0,7 % в год, на два года вперед – 1,3 %.

Аналогичные ошибки получаются и для развитых стран. С другой стороны, прогнозы темпов роста мировой экономики и экономик развитых стран также страдают от постоянства и непостоянства: прогнозы ближе к итогам предыдущего года и очень серьезно пересматриваются по мере поступления новых данных.

Итак, несмотря на все успехи экономической теории, прогнозы остаются адаптивными. Экономисты по-прежнему не могут предсказать завтрашние тенденции, поэтому прогнозы основаны на экстраполяции сегодняшних и вчерашних. Нетрудно понять, почему это происходит. Рассмотрим три возможных способа прогнозирования: субъективные ожидания экспертов, простые эконометрические модели и сложные (структурные) модели. Простые модели экстраполируют на завтра тенденции, наблюдаемые во временных рядах сегодняшних и вчерашних данных, поэтому они по определению не могут предсказать эффект структурных изменений в экономике. Субъективные прогнозы отражают интуицию эксперта, которая, по существу, тоже основана на простой модели, пусть и неформализованной.

Гораздо более перспективны структурные модели, в которых описано поведение основных экономических агентов и сведены макроэкономические балансы. В принципе структурные модели позволяют предсказать и величину структурных изменений (возможность которых заложена в модель), и их влияние на экономический рост. Первые структурные модели возникли в 1950-е гг. и пользовались огромной популярностью вплоть до 1970-х, когда необходимость их пересмотра стала очевидной. Сегодняшнее отношение к первому поколению этих моделей лучше всего сформулировано в обзоре профессора Пенсильванского университета Фрэнсиса Диболда – одного из авторитетных макропрогнозистов: «Сообщения о кончине больших макроэкономических моделей НЕ являются преувеличенными»[73]. Современные структурные модели отличаются от аналогов 1950-х гг. эконометрическим подходом к оценке параметров (вместо так называемой калибровки параметров). Кроме того, сегодняшние модели в большей степени опираются на недавние достижения макроэкономической теории, основанной на анализе микроэкономического поведения компаний и потребителей.

Однако стоит отметить: эти преимущества новых моделей существенно затрудняют их использование для прогнозирования российской экономики. Во-первых, макроэкономические модели, построенные для развитых стран, нужно существенно адаптировать для описания микроэкономических взаимодействий в российской экономике (в том числе учитывая неразвитость ключевых рынков или их монополизацию). Во-вторых, у нас по-прежнему не хватает длинных временных рядов макроэкономических данных, позволяющих получить надежные оценки для большого количества параметров.

И все же, если понимать, как экономические прогнозы устроены и чего от них можно ожидать, они могут оказаться очень полезными. Простые модели позволяют получить точку отсчета: что бы произошло, если внешние условия, структура экономики и экономическая политика оставались бы неизменными. Сложные модели в общих чертах помогают проводить сценарные расчеты и предсказывать реакцию экономики на изменения внешней среды. Даже ошибаясь в прогнозе, экономисты обычно угадывают, повысятся или нет темпы роста.

Главное – помнить об ограниченной точности прогнозов. Как и метеорологи, экономисты не несут прямой материальной ответственности за свои ошибки.

В защиту экономистов

Если бы экономистам удалось создать о себе впечатление скромных и компетентных людей – например, таких как дантисты, это было бы просто замечательно[74].

Джон Мейнард Кейнс, английский экономист, государственный деятель

Над экономистами-практиками подсмеиваются не только обыватели, но и их коллеги-ученые. Экономика – самая точная и формальная из общественных наук. Поэтому представители других общественных направлений презирают экономистов за то, что они обедняют в своих моделях сложную систему человеческих взаимоотношений и упрощают концепцию личности человека. Впрочем, если судить по меркам точных наук, экономика по-прежнему только преодолевает первые ступени развития, и физики, предсказывающие природные явления с точностью до десятого знака после запятой, не могут без улыбки смотреть на уровень точности экономических прогнозов. Однако именно это и делает экономику одной из самых интересных областей знаний. Она уже сформировалась как наука со своим аппаратом и методологией проверки гипотез, но все еще не может ответить на самые важные из стоящих перед ней вопросов (как, например, физика 300 лет назад). Это привлекает в экономику самых способных и мотивированных ученых.

Не только в этой главе, но и во всей книге я пытался убедить читателя, что современной экономической науке известно об окружающем нас мире не так уж мало – особенно если учесть его огромную и постоянно растущую сложность. Эти знания не только удовлетворяют любопытство кабинетных ученых, но и активно применяются в экономической политике по всему миру.

Впрочем, еще важнее четко понимать, что экономической науке до сих пор не известно. Профессиональная этика ученого требует не выдавать гипотезы и спекуляции за научные результаты. Поэтому в этой книге я пытался выделить и те области знания, в которых у экономистов пока нет однозначного ответа на волнующие всех нас вопросы. К сожалению, таких сфер все еще очень много – но именно это обстоятельство и делает работу ученого-экономиста такой интересной.

Вместо заключения

После обсуждения десятков экономических проблем становится ясно только одно: простых ответов в экономике нет. У каждого решения есть свои достоинства и недостатки, поэтому в каждом случае необходимо взвешивать все «за» и «против».

Именно таким должно быть заключение к этой книге в представлении последователей главного экономического мифа – «о нерешительности экономистов и неоднозначности экономической науки». Это мнение хорошо отражают несколько известных шуток.

Только в экономике можно получить Нобелевскую премию за противоположные точки зрения.

Президент Трумэн попросил найти ему однорукого экономического советника, а не экономиста, который бы все время говорил: «С одной стороны (on one hand)… с другой стороны (on the other hand)…».

Если в комнату поместить двух экономистов, то получится два мнения; если же один из этих экономистов – Лорд Кейнс, то получится три мнения.

На самом деле в этих шутках только доля правды. Экономисты придерживаются единой точки зрения по поводу важности стимулов, прав собственности, конкуренции, ответственной бюджетной и денежной политики. Они верят и в универсальность экономических законов, то есть проповедуют так называемый экономический империализм – применимость основных принципов экономики и в других областях знаний. Экономическая логика работает и в Америке, и в Европе; как в политике и социологии, так и при анализе естественных монополий и научных учреждений.

В этой книге как раз и приведены примеры ситуаций, в которых, вопреки распространенным стереотипам, экономическая логика приводит к однозначным решениям. Я надеюсь, что мне удалось убедить читателя в том, что экономика – не только полезная и правильная, но и интересная наука.

Об авторе

Сергей Гуриев – доктор экономических наук, ректор Российской экономической школы и президент Центра экономических и финансовых исследований и разработок (ЦЭФИР), профессор экономики Morgan Stenley. Его профессиональный опыт включает в себя работу не только в России, но и за рубежом – он преподавал на факультете экономики Принстонского университета в США. Профессор Гуриев регулярно публикует научные работы в ведущих международных изданиях, таких как American Economic Review, Journal of European Economic Association и Journal of Economic Perspectives. Не менее востребован он и в российской деловой прессе – на протяжении многих лет является постоянным автором газеты «Ведомости» и журнала «Форбс».

Продолжить чтение
Страницы: «« 1234

Читать бесплатно другие книги:

Солдатский долг
Солдатский долг
Рокоссовский Константин
На долю Константина Рокоссовского выпало немало испытаний. Он участвовал в трех войнах – Первой миро...
Один хороший трейд. Скрытая информация о высококонкурентном мире частного трейдинга
Один хороший трейд. Скрытая информация о высококонкурентном мире частного трейдинга
Беллафиоре Майк
Частный трейдинг или proprietory trading пока еще мало освещен в русскоязычной литературе. По сути д...
Времетрясение. Фокус-покус
Времетрясение. Фокус-покус
Воннегут Курт
«В феврале 2001 года случилось невиданное доселе событие – времетрясение, – рассказывает нам один из...
Финансист. Титан. Стоик
Финансист. Титан. Стоик
Драйзер Теодор
Легендарная «Трилогия желания» – самое масштабное по размаху и замыслу повествование о жестоком мире...
Скандал – не повод жениться!
Скандал – не повод жениться!
Мазуркевич Наталья
Отправляясь в путешествие, будь готова ко всему! Мари и приготовилась: к несвежим продуктам, слишком...
Новые признания экономического убийцы
Новые признания экономического убийцы
Перкинс Джон
В предыдущей книге «Исповедь экономического убийцы» Джон Перкинс разоблачает разрушительные махинаци...