Из третьего мира – в первый. История Сингапура (1965–2000) Ли Куан Ю

Глава 24. Отношения с Австралией и Новой Зеландией

Неожиданное вторжение Японии в Сингапур в декабре 1941 года драматическим образом изменило представления австралийцев о Сингапуре. Примерно 18,000 австралийских военнослужащих, не имевших никакого боевого опыта, вместе с 70,000 британских и индийских солдат, безо всякой поддержки с воздуха, не смогли устоять против закаленной в боях японской императорской армии. К моменту капитуляции Сингапура в феврале 1942 года примерно 2,000 австралийцев было убито, более 1,000 ранено, и примерно 15,000 сдались в плен.

Более трети пленных умерло от недоедания, болезней и жестокого обращения, особенно на строительстве печально известной Бирманской железной дороги. Многие обелиски, стоящие на военном кладбище Содружества наций Кранчжи в Сингапуре, являются безмолвными свидетелями жертв, принесенных австралийцами за родину и короля. Захват в плен японской императорской армией тысяч австралийских солдат в Сингапуре навсегда останется в памяти австралийцев как катастрофа, уступающая только разгрому в Галлиполи (Gallipoli) в ходе Первой мировой войны. Но Сингапур расположен к Австралии намного ближе и является стратегически более важным для Австралии. Поэтому после Второй мировой войны Австралия продолжала поддерживать старые связи с Великобританией, а ее войска вернулись в Сингапур, чтобы помочь в подавлении коммунистических повстанцев в Малайе.

Австралийский воинский контингент располагался в Малайе до тех пор, пока Великобритания не объявила о выводе своих войск, расположенных к востоку от Суэцкого канала. Я убеждал премьер-министра Австралии Джона Гортона продлить сроки пребывания австралийских войск в Малайе. В январе 1969 года, на конференции премьер-министров стран Британского Содружества наций в Лондоне, Гортон провел предварительную встречу с британским министром обороны Дэнисом Хили, премьер-министром Новой Зеландии Китом Холиоуком, Тунку и мною, чтобы обсудить новую оборонительную доктрину Малайзии и Сингапура. Гортон очень волновался, его жесты и тон голоса показывали, что он не хотел брать на себя ответственность за оборону Малайзии и Сингапура. Он знал, что этот груз ляжет в основном на плечи Австралии, ибо Великобритания постепенно сокращала свое военное присутствие в регионе.

Мы пришли к соглашению отложить принятие решения до нашей следующей встречи в Канберре в июне того же года. К сожалению, в мае в Куала-Лумпуре начались межобщинные столкновения, которые затруднили участие Австралии в обеспечении обороны Малайзии и Сингапура. Я уже упоминал ранее, как были решены эти проблемы. Несмотря на сомнения Гортона, нам удалось договориться о заключении Оборонного соглашения пяти держав, которое мы скрепили путем обмена писем в декабре 1971 года. Более смелый и решительный министр обороны Австралии Малкольм Фрейзер был против того, чтобы сокращать военное присутствие Австралии из-за расовых беспорядков в Куала-Лумпуре. В конце концов, Гортон решил вывести австралийские войска из Малайи к 1971 году и расквартировать их в Сингапуре. Австралийцы опасались, что силы их воинского контингента могли оказаться недостаточными для выполнения возложенных на него обязанностей. Они знали, что, кроме них, в Сингапуре должен был остаться лишь небольшой контингент новозеландских войск. В случае кризиса они полагались только на поддержку США, с которыми Австралия и Новая Зеландия входили в состав военного союза АНЗЮС. (ANZUS – Australia, New Zealand, USA)

С самого начала у нас сложились хорошие личные отношения с руководителями Австралии и Новой Зеландии, потому что у нас были схожие взгляды на положение в регионе, – мы все понимали, что ситуация во Вьетнаме ухудшалась. У меня сложились хорошие отношения с Гарольдом Холтом и его преемниками, Джоном Гортоном и Вильямом Макмагоном (William McMahon). В 1972 году к власти в Новой Зеландии и Австралии пришли правительства лейбористов. Премьер-министр Новой Зеландии Норман Кирк (Norman Kirk) занял твердую позицию в вопросах обеспечения безопасности, а потому и отношение его страны к вопросам обороны не изменилось. Но премьер-министр Австралии Гаф Витлэм (Gough Whitlam) беспокоился о выполнении его страной своих оборонных обязательств во Вьетнаме, а также в Малайе и Сингапуре. Вскоре после победы на выборах в 1972 году он решил вывести войска Австралии из Сингапура и выйти из Оборонного соглашения пяти держав.

Когда в 70-ых годах мы обратились к Австралии с просьбой об использовании их полигонов для подготовки наших войск, австралийцы не пошли нам навстречу. Новая Зеландия, напротив, с готовностью согласилась предоставить нам такую возможность. Австралия изменила свою политику в 1980 году, разрешив нам провести наземные маневры, и в 1981 году, позволив провести военно-воздушные учения на базе ВВС Австралии. Когда в 90-ых годах премьер-министром Австралии стал лейборист Пол Китинг, он пошел дальше, и разрешил расширить масштабы учений сингапурских вооруженных сил в Австралии. Премьер-министр Джон Говард (John Howard), возглавлявший правительство либерально-национальной коалиции, продолжил эту политику. Стратегические цели Австралии и Сингапура похожи. Обе страны рассматривают военное присутствие США как жизненно важное для поддержания баланса сил в Азиатско-Тихоокеанском регионе. С нашей точки зрения, оно является фактором обеспечения безопасности и стабильности в регионе, без чего быстрый экономический рост невозможен. На фоне единства мнений по этому основному вопросу наши разногласия по вопросам торговли и другим вопросам выглядели незначительными.

Я потратил годы, пытаясь убедить Малкольма Фрейзера (Malcolm Fraser) открыть экономику Австралии для конкуренции и сделать страну частью региона. Я объяснял ему и министру иностранных дел Эндрю Пикоку, что Австралия уже стала важной страной региона, благодаря ее активному вкладу в решение проблем обороны и безопасности и предоставлению помощи другим странам. Но проводимая Австралией протекционистская экономическая политика отрезала страну от развивавшихся в экономическом отношении стран региона, которые не могли экспортировать свои сравнительно простые промышленные товары в Австралию из-за существовавших квот и высоких импортных тарифов. Умом они принимали мои аргументы, но, с политической точки зрения, у Фрейзера не было сил, чтобы противостоять профсоюзам или промышленникам, которые настаивали на продолжении протекционистской политики.

На встрече глав правительств стран Британского содружества Азиатско-Тихоокеанского региона в 1980 году в Нью Дели (New Delhi) Фрейзер выступал против протекционистской политики Европейского экономического сообщества (ЕЭС), которая привела к сокращению экспорта австралийской сельскохозяйственной продукции в Европу. Я предостерегал его, что он вряд ли получит значительную поддержку развивающихся стран в этом вопросе, ибо они видели, что Австралия использует точно такие же меры, чтобы защитить те отрасли промышленности, которые утратили конкурентоспособность. Кроме того, Австралия становилась все менее и менее значимой для стран АСЕАН, которые при принятии серьезных политических решений практически не принимали ее в расчет.

Сменявшие друг друга австралийские правительства предпринимали шаги по сближению с Азией. Пол Китинг, сменивший на посту премьер-министра Боба Хоука (Bob Hawke), был убежден, что Австралии следовало включиться в экономическую систему стран Азии, и поэтому он лично активно проводил в жизнь политику сближения с азиатскими странами. Умный, обладавший хорошим пониманием экономики и развитым геополитическим чутьем, он на протяжении многих лет являлся министром финансов в правительстве Боба Хоука. Но его реальные возможности в качестве премьер-министра от лейбористской партии были ограничены могущественным влиянием австралийских профсоюзов на его партию.

Другим министром, прикладывавшим значительные усилия для сближения с азиатскими странами, был Гарет Эванс. Он обладал острым умом и, когда его задевали, острым языком, но в целом был человеком добрым. В качестве министра иностранных дел в правительствах Хоука и Китинга Эванс провел радикальные изменения во внешней политике Австралии. Он не хотел, чтобы страна оставалась экспортером сырья в Японию, в то время как японцы производили в Австралии автомобили и электронные изделия, используя собственную технологию. Эванс добился установления более близких личных отношений с министрами иностранных дел стран АСЕАН. Видимо, это стоило ему немалых усилий, ибо до тех пор австралийцы придерживались совершенно иных традиций. В рамках АСЕАН серьезные разногласия зачастую улаживались не за столом переговоров, а на поле для игры в гольф, так что ему приходилось играть в гольф со своими коллегами.

В ранние годы пребывания лейбористского правительства Хоука у власти я думал, что его азиатская политика была просто рассчитанной на публику рекламой. Тем не менее, когда Китинг также стал проводить эту политику, я пришел к выводу, что в Австралии действительно произошли серьезные изменения. Австралийцы пересмотрели основные предпосылки, на которых базировалась их политика. Они были выходцами из Великобритании и Европы, но их будущее все больше зависело от Азии. Они видели, что страны, экономика которых лучше всего дополняла австралийскую экономику, находились в Восточной Азии. Эти страны: Япония, Южная Корея, Китай, Тайвань и страны АСЕАН, – нуждались в импорте австралийской сельскохозяйственной продукции и полезных ископаемых, а огромные открытые пространства Австралии, ее поля для гольфа, курорты и пляжи были бы прекрасным местом для отдыха туристов из этих стран. Несмотря на то, что Америка является мощным союзником Австралии в политической и оборонной сфере, она также является ее конкурентом в качестве экспортера сельскохозяйственной продукции.

На конференции в Сиднее, организованной изданием «Острэлиэн файнэншел ревю» (Australian Financial Review) в апреле 1994 года, министр иностранных дел Гарет Эванс пригласил меня откровенно высказать свое мнение об Австралии. Я поймал его на слове. «Австралия, – сказал я, – была страной-счастливчиком, испытывавшей затруднения из-за собственного богатства». Австралию отличали высокий уровень потребления, низкий уровень сбережений, низкая конкурентоспособность, высокий дефицит платежного баланса, значительные размеры государственного долга, а большую часть ее экспорта составляли полезные ископаемые и сельскохозяйственная продукция. Я считал, что если австралийцы хотели завершить реструктуризацию экономики и конкурировать на мировом рынке, то проведение дополнительных реформ было неизбежно.

Редакция «Острэлиэн файнэншел ревю», которая пригласила меня на конференцию, позаботилась о широком освещении моих откровенных комментариев. Бульварная пресса была возмущена, но эта пресса сама являлась частью проблемы. Популярные средства массовой информации Австралии, включая Австралийскую радиовещательную корпорацию (Australian Broadcasting Corporation), которая в 1991 году показала телевизионный сериал о странах региона, изображали экономические достижения стран Восточной Азии как «адскую смесь потогонных фабрик, секс-туризма и репрессивных режимов в странах „третьего мира“. Они полностью игнорировали реальность, которая состояла в том, что, например, растущее число жителей Тайваня возвращались домой после учебы и работы в Соединенных Штатах, привозя с собой американские знания и технологию, чтобы создавать на Тайване собственную „Кремниевую долину“ (Silicon Valley)».

Я ответил их средствам массовой информации, выступая в Австралийском национальном клубе прессы (Australian National Press Club) в Канберре. Австралийские средства массовой информации просто не проинформировали жителей страны о том, что регион, в котором проживало почти 2 миллиардами человек, сумел трансформировать себя из отсталой аграрной области в индустриальное, высокотехнологическое общество. Эти страны, включая Китай, ежегодно готовили миллионы инженеров и ученых. Научные исследования и разработки, проводимые в Японии, позволили японцам запустить спутники в космос и исследовать тайны генной инженерии. Обо всех этих событиях в Австралии не сообщалось. Американские средства массовой информации, напротив, широко освещали индустриализацию и высокие темпы экономического роста в странах Восточной Азии. Несмотря на то, что австралийские ученые были хорошо осведомлены об этих процессах, широкая публика о них не знала. Это невежество делало трудным для любого австралийского правительства получить широкую поддержку населения для внесения изменений в экономическую и иммиграционную политику.

Вопрос о том, связана ли дальнейшая судьба Австралии с Азией, неожиданно вышел на первый план в ходе кризиса в Восточном Тиморе. Кризис был вызван драматическим заявлением министра иностранных дел Индонезии Али Алатаса, сделанным 27 января 1999 года, после заседания правительства под председательством президента Хабиби. На заседании было решено провести с народом Восточного Тимора «всенародное обсуждение», в ходе которого следовало определить, станет ли Восточный Тимор автономией или получит полную независимость. Это заявление изменило судьбу Восточного Тимора и привело к долгосрочным последствиям для Индонезии и Австралии. И австралийский министр иностранных дел Александр Довнер (Alexander Downer), и премьер-министр Джон Говард поддерживали хорошие отношения с президентом Хабиби. В отличие от Сухарто, Хабиби говорил по-английски и поддавался убеждению, особенно по проблеме Восточного Тимора.

Австралийские лидеры хотели избавиться от занозы, которую представляла собой проблема Восточного Тимора, портившая отношения между Австралией и Индонезией. Они предложили Хабиби «новокаледонский вариант». (В 1998 году французы предложили провести в своей колонии Новая Каледония референдум по вопросу о том, останется ли эта территория французской, или получит независимость после 15-летнего периода подготовки). Президент напомнил Ма Боу Тану (см. главу 17) как посол Австралии Джон Маккартни (John McCarthy) обсуждал с ним «новокаледонский вариант». Хабиби сказал Маккартни о своем несогласии предоставить Восточному Тимору 15-летний подготовительный период, в течение которого Индонезия продолжала бы поддерживать его экономически. Хабиби заявил: Если жители Восточного Тимора откажутся от предоставления статуса автономии, то им следует рассчитывать только на себя, Индонезия не собирается играть роль «богатого дядюшки». Хабиби сказал, что вслед за этим Говард прислал ему письмо, содержавшее идеи, высказанные Хабиби, после чего, 21 января 1999 года, он набросал докладную записку ключевым министрам своего правительства. В ней он просил их изучить вопрос о том, будет ли целесообразно Народному консультативному собранию Индонезии позволить Восточному Тимору выйти из состава Республики Индонезия в достаточно цивилизованном порядке. Он приложил к своей записке письмо Говарда, в котором подчеркивалось, что общественность Восточного Тимора настаивала на проведении подобного акта самоопределения. Решение вопроса о предоставлении Восточному Тимору независимости или автономии заняло у Хабиби меньше недели. В мае в Нью-Йорке было подписано соглашение между Индонезией, Португалией и ООН о проведении референдума в Восточном Тиморе 8 августа 1999 года. В июне Совет Безопасности ООН принял резолюцию о направлении в Восточный Тимор Миссии помощи ООН в Восточном Тиморе (UN Assistance Mission to East Timor).

Тем не менее, в феврале 1999 года, вскоре после потрясающего заявления Али Алатаса, индонезийцы стали вооружать членов местной милиции, выступавших за сохранение Восточного Тимора в составе Индонезии. Запугивание и убийства тех, кто выступал за независимость, стали повседневной практикой. Несмотря на все трудности, 30 августа Миссия помощи ООН все-таки провела референдум, в котором приняли участие почти все жители, имевшие право голоса. Когда 4 сентября были оглашены результаты референдума, и оказалось, что около 80 % избирателей проголосовало за независимость, Восточный Тимор превратился в настоящий ад. Страна подверглась систематическому, методическому опустошению, а ее население – изгнанию. 25,000 жителей сбежали в Западный Тимор, а остальные укрылись в горах.

Уступив колоссальному международному давлению, продолжавшемуся неделю, Хабиби пригласил для восстановления порядка международных миротворцев. Совет Безопасности ООН принял резолюцию о размещении на Восточном Тиморе многонациональных сил. Возглавлять эти силы пришлось, разумеется, Австралии. Австралийский порт Дарвин был ближайшей к Восточному Тимору базой для развертывания многонациональных сил. Австралийцы вновь столкнулись с тем, насколько эмоциональными были их соседи в Индонезии.

Публично правительство Индонезия заявило, что оно предпочло бы размещение на Восточном Тиморе войск стран АСЕАН. В частном же порядке, на более низком уровне, индонезийцы возражали против этого, намекая, что в этом случае были вполне возможны потери. Государственный секретарь США по вопросам обороны заявил, что США пошлют на Восточный Тимор только подразделения, занимающиеся обеспечением связи и тыла, но не боевые части. Возглавлять операцию пришлось Австралии. Не желая, чтобы эти силы рассматривались как армия, состоявшая из 4,000 белых австралийских солдат, поддержанных тысячей, главным образом, белых новозеландцев, Австралия обратилась за поддержкой к азиатским странам, в основном к странам АСЕАН. На встрече Азиатско-Тихоокеанского экономического совета в сентябре в Окленде, премьер-министр Австралии Джон Говард попросил об участии войск Сингапура в операции, и премьер-министр Го Чок Тонг согласился. Правительство Сингапура решило направить в Восточный Тимор военных врачей, военных наблюдателей, офицеров связи и тыла, и 2 десантных корабля, – всего 270 человек при населении 3 миллиона человек.

Через день после того, как ООН одобрила размещение международных сил в Восточном Тиморе, группа военнослужащих вооруженных сил Сингапура прибыла в Дарвин. Командующий миссией ВСС, полковник Нео Киан Хон (Neo Kian Hong), вместе с командующим межнациональными силами генерал-майором Питером Косгроувом (Peter Cosgrove), вылетели в Дили (Dili), на Восточный Тимор, для встречи с представителями оперативного командования Индонезии по восстановлению порядка в Восточном Тиморе. Так что когда 20 сентября первая партия межнациональных сил прибыла в Дили, в группе Косгроува был и представитель Сингапура.

28 сентября 1999 года австралийский еженедельник «Буллетин» (Bulletin) написал: «Доктрина Говарда (премьер-министр сам ее так называет), заключается в том, чтобы Австралия играла в регионе роль „заместителя“ мирового полицейского – США». Это сообщение газеты вызвало немедленный ответ со стороны заместителя премьер-министра Малайзии Абдулы Лиадавла (Abdullah Liadawl): «Нет никакой нужды в том, чтобы какая-либо страна играла роль лидера, командира или заместителя. Они (австралийцы) не считаются с нашими чувствами». Официальный представитель министерства иностранных дел Таиланда высказался более дипломатично, заявив, что было бы неприемлемо, если бы австралийцы назначили себя заместителями американцев по поддержанию безопасности в регионе. Напряженность стала спадать после того, как 27 сентября Говард заявил в парламенте, что Австралия не являлась заместителем США или любой другой державы, и что термин «заместитель» был придуман корреспондентом газеты «Буллетин».

Премьер-министр Малайзии Махатхир подлил масла в огонь во время своего участия во встрече Генеральной Ассамблеи ООН в Нью-Йорке, подвергнув критике действия австралийских войск как «чрезмерно властные», приведя в качестве примера действия австралийских военнослужащих, приставлявших дула автоматов к головам подозреваемых членов милиции. Он добавил: «Индонезия вложила в Восточный Тимор значительные средства, и международному сообществу следует позволить Индонезии использовать демократичные методы правления и продемонстрировать жителям Восточного Тимора, что они могут извлечь пользу от интеграции в Индонезию». Лидер Восточного Тимора Хосе Рамос-Хорта (Jose Ramos-Horta), разделивший Нобелевскую премию мира (Nobel Peace Prize) с епископом Карлосом Бело (Carlos Belo), ответил, что Малайзия «очень плохо показала себя с точки зрения соблюдения прав человека в Восточном Тиморе. Ни у кого не получается наладить сотрудничество с командующим малайзийским контингентом. Это может привести к всеобщей компании гражданского неповиновения».

Этим заявлением Рамос-Хорта хотел отклонить предложение Генерального секретаря ООН о назначении представителя Малайзии командующим миротворческих сил ООН, которые должны были заменить межнациональные силы ООН в Восточном Тиморе в январе 2000 года. Он добавил: «Восточный Тимор не хочет быть частью АСЕАН, мы хотим быть частью Южно-Тихоокеанского форума». Лидеры Восточного Тимора пришли к выводу, что их наиболее надежным соседом являлась Австралия.

Австралия была втянута в конфликт в Восточном Тиморе. Во время Второй мировой войны австралийские войска, сражавшиеся там с японцами, получали помощь со стороны местного населения, которое японцы жестоко карали. Чувство вины австралийцев усугублялось тем, что премьер-министр Гаф Витлэм несколько раз встречался с Сухарто и согласился с его намерением оккупировать и аннексировать Восточный Тимор. (Индонезийцы говорили, что Витлэм даже поощрял Сухарто сделать это). В 1976 году, во время принятия резолюции ООН по Восточному Тимору, Австралия голосовала на стороне Индонезии. Сингапур тогда воздержался. Когда вслед за оккупацией, случившейся в 1975 году, последовали репрессии, бойцы сопротивления в Восточном Тиморе стали базироваться в Австралии. Этот очаг напряженности тлел на протяжении 24 лет.

Когда Пол Китинг встретился со мной в сентябре 1999 года, он предсказал, что Австралия окажется втянутой в продолжительный конфликт с Индонезией. Он добавил, что письмо, которое Говард направил Хабиби, могло разрушить те хорошие отношения с Индонезией, которые он кропотливо создавал. Эти отношения достигли своей наивысшей точки в 1995 году, когда Сухарто и он подписали пакт безопасности. Как он и предвидел, 16 сентября 1999 года, на следующий день после того, как Совет Безопасности ООН одобрил создание межнациональных сил для размещения в Восточном Тиморе, Индонезия разорвала пакт.

Развитие ситуации в Восточном Тиморе вдохновлялось австралийскими средствами массовой информации и общественностью, португальским правительством, заставлявшим Европейский Союз оказывать давление на Индонезию на каждой международной встрече, а также средствами массовой информации США, неправительственными организациями и деятелями Конгресса США. Они выступали с нападками на Индонезию на каждом международном форуме, что затрудняло ее положение. Хабиби полагал, что он сможет избавиться от этого груза с помощью своего предложения. Но ни Австралия, ни Европейский союз, ни США не требовали и не желали предоставления независимости Восточному Тимору. Хабиби не отдавал себе отчета в том, что индонезийские националисты никогда не простят ему предложения провести референдум, единственным результатом которого могло быть только провозглашение независимости Восточного Тимора.

Являлось ли предложение о самоопределении Восточного Тимора разумным или нет, Австралия поступила правильно, возглавив межнациональные силы ООН в Восточном Тиморе, чтобы прекратить совершавшиеся там зверства. В то время, как ни один азиатский лидер не выступил с поддержкой Австралии, все они понимали, что действия Австралии предотвращали дальнейшее ухудшение и без того катастрофической ситуации. Это была операция, которая дорого стоила Австралии в экономическом и политическом отношении. Ни одна страна региона, за исключением Австралии, не взялась бы за решение этой задачи. Если бы после того, как Австралия сыграла определенную роль в событиях, которые привели к референдуму о предоставлении независимости, она не повела себя подробным образом, это вызвало бы презрение к ней со стороны ее соседей. То, как твердо и спокойно генерал-майор Косгроув командовал межнациональными силами ООН в Восточном Тиморе, заслужило молчаливое одобрение многих лидеров региона. Как и ожидалось, толпы индонезийцев проводили ежедневные демонстрации у посольства Австралии в Джакарте. Граждан Австралии, работавших в различных городах Индонезии, пришлось эвакуировать.

Я с замиранием следил за тем, как развивался кризис в Восточном Тиморе. Говард и Довнер основывали свою политику на действиях Хабиби, который стремился убедить народ Индонезии переизбрать его на пост президента, демонстрируя, что такие международные лидеры как Джон Говард высоко ценят его в качестве демократа и реформатора. Тем не менее, австралийские лидеры упустили из внимания те мощные силы, с которыми Хабиби должен был бороться: в Восточном Тиморе было более 5,000 могил индонезийских солдат; большие плантации кофе и других культур, разделенные на участки и переданных отставным офицерам вооруженных сил Индонезии; высокопоставленные офицеры вооруженных сил опасались, что провозглашение независимости Восточного Тимора может привести к подъему движений сепаратистов в Ачехе и других провинциях. Хабиби не мог уступить Восточный Тимор без серьезных последствий для себя.

Я подозревал, что милиция попытается повлиять на голосование, используя любые методы, но я никогда не думал, за две недели, прошедшие между обнародованием результатов референдума и прибытием сил ООН, они так систематически опустошат страну. Для вооруженных сил Индонезии потворствовать милиции не имело смысла, но в том, что произошло в Восточном Тиморе, вообще многое не имело смысла, поэтому Сингапур, как и другие страны АСЕАН, предпочитал стоять в стороне от проблем Восточного Тимора.

Когда Абдурахман Вахид стал кандидатом в президенты, 13 октября он заявил, что Австралия «плюнула нам в лицо» и предложил заморозить отношения с Австралией. Через десять дней после его избрания президентом он сказал: «Если Австралия хочет, чтобы 210-миллионный народ Индонезии принял ее, мы примем ее с открытым сердцем. Если они хотят отгородиться от нас, – так тому и быть». Посол Австралии напряженно работал над тем, чтобы сделать риторику более умеренной, но до того как отношения станут такими, какими они были до кризиса в Восточном Тиморе, потребуется еще некоторое время.

В ходе азиатского кризиса австралийцы прошли крещение огнем. Премьер-министр Джон Говард мог не вполне понимать, сколь опасно иметь дело с таким промежуточным президентом как Хабиби, но, когда настал решающий момент, Говард действовал так, как следовало действовать премьер-министру Австралии. Заручившись сильной поддержкой австралийских средств массовой информации и общественности, он послал австралийские войска во главе межнациональных сил ООН в Восточный Тимор, несмотря на угрозы со стороны членов милиции о возможности жертв среди австралийцев. Эти события с очевидностью подтвердили, что судьба Австралии больше связана с Азией, чем с Англией или Европой.

Моя первая встреча с Гафом Витлэмом в качестве премьер-министра Австралии произошла на встрече руководителей стран Британского Содружества наций в 1973 году в Оттаве. Витлэм был красивым человеком, очень заботившимся о своем внешнем виде. Он был сообразителен, но вспыльчив, а его остроумные ответы бывали импульсивны. Витлэм гордо заявил собравшимся лидерам, что он изменил жесткую иммиграционную политику Австралии и больше не станет требовать от жителей стран Азии, получивших образование в австралийских университетах, покидать страну после их окончания. Я критиковал его за это, указывая, что Австралия принимала только квалифицированных и получивших образование жителей Азии, что создавало серьезную проблему «утечки мозгов» для Сингапура и его бедных азиатских соседей. Витлэм был разъярен.

В весьма эффектной манере он также заявил об изменении направленности австралийской внешней политики и стремлении стать «хорошим соседом» в регионе и «хорошим другом» афро-азиатских стран. Я бросил вызов его заявлениям и привел в качестве примера установление квот на импорт рубашек в Австралию и ограничения на полеты «Сингапур эйрлайнз». Он принял это как личное оскорбление, и его ответы стали язвительными. Витлэм был новичком на встрече, где присутствовало немало моих старых друзей: премьер-министр Великобритании Тэд Хит, Канады – Пьер Трюдо, Новой Зеландии – Норман Кирк, Танзании – Джулиус Ньерере, Барбадоса – Эррол Барроу (Errol Barrow). Они высказались в поддержку моей точки зрения. Одним из последствий этого было то, что премьер-министр Новой Зеландии Норман Кирк, при поддержке Западного Самоа (Western Samoa), Тонга (Tonga) и Фиджи (Fiji) стал говорить от имени стран Южно-Тихоокеанского региона.

После этого Витлэм выступил с публичными нападками на меня. Он заявил, что, поскольку в Сингапуре проживало значительное число этнических китайцев, то советские корабли не станут заходить в Сингапур. Советский Союз немедленно направил на ремонт в Сингапур четыре советских плавбазы, чтобы проверить, являлись ли мы китайцами или сингапурцами. Я ответил, что Витлэму не следовало снова провоцировать Советский Союз, иначе в следующий раз они прислали бы в Сингапур ракетный крейсер или атомную подлодку.

Когда я вернулся в Сингапур из Токио, я узнал, что представитель Австралии в ООН попросил верховного комиссара ООН по делам беженцев заставить нас разрешить примерно 8,000 вьетнамских беженцев, которые прибыли на лодках, сойти на берег в Сингапуре по соображениям гуманности. На следующий день, 24 мая 1973 года, я пригласил посла Австралии в Сингапуре, чтобы заявить ему, что это было весьма недружественным актом по отношению к Сингапуру. Если бы беженцы сошли на берег, мы уже никогда не смогли бы заставить их покинуть Сингапур. Он объяснил, что из 8,000 беженцев Австралия была готова принять примерно 65 человек, которые получили образование в Австралии. Но отобрать тех 65 или 100 человек, которых Австралия готова была принять, они смогли бы только на берегу. Я спросил его, что случилось бы с оставшимися людьми, которые сошли бы на берег, а потом отказались бы вернуться на суда. В ответ он что-то невнятно пробормотал. Я сказал ему, что австралийское правительство было настроено недружелюбно по отношению к Сингапуру. На приеме в Канберре премьер-министр Австралии несправедливо упрекнул второго секретаря нашего посольства за наше отношение к беженцам. Я не считал Витлэма пострадавшей стороной, был готов предать гласности его маневры и разоблачить его лицемерную позицию по отношению к африканцам и азиатам. Посол Австралии в Сингапуре в замешательстве покрылся испариной. Мы не разрешили беженцам сойти на берег, Сингапур принял только 150 рыбаков и членов их семей, остальные отправились в Индонезию, а некоторые – в Австралию.

Это было очень напряженное время и для Австралии, и для Сингапура, иначе подобный «обмен любезностями» был бы невозможен. Вывод американских войск из Вьетнама и массовое бегство вьетнамцев на судах были драматическими событиями. Когда в ноябре 1975 года генерал-губернатор Австралии отправил Витлэма в отставку по обвинению в нарушении конституции и поручил Малкольму Фрейзеру сформировать переходное правительство для проведения всеобщих выборов, которые Фрейзер уверенно выиграл, мы вздохнули с облегчением.

Малкольм Фрейзер был огромным даже для австралийца. Я близко познакомился с ним, когда он был министром обороны в правительстве Гортона. Когда в середине января 1976 года мы встретились с ним в Куала-Лумпуре на похоронах Тун Разака, я воспользовался этой возможностью, чтобы обсудить с ним проблему размещения австралийских войск на Малайском полуострове и в Сингапуре. Он сказал, что о выводе войск не могло быть и речи. Он решил оставить эскадрилью самолетов «Мираж» (Mirage) и «Орион» (Orion) в Баттеруэрте (Butterworth). Его твердый подход к обеспечению безопасности и стабильности в регионе и его решимость не сдавать позиции меня обнадежили.

Фрейзер встретился с премьер-министром Махатхиром в 1982 году. Махатхир сказал, что, поскольку министр иностранных дел Вьетнама Нгуен Ко Тач (Nguyen Co Thach) открыто заявил, что Вьетнам предоставит базы советским войскам, если в этом возникнет необходимость, то со стороны Малайзии было бы глупо ликвидировать иностранные военные базы на своей территории. Он сказал, что, если австралийцы хотели оставить свои войска в Малайзии, то для Малайзии это являлось вполне приемлемым, но если они хотели вывести свои войска, то Малайзия ничего не могла с этим поделать. Фрейзер остался этим доволен, и австралийские самолеты остались в Баттеруэрте.

Взгляды Фрейзера были консервативными, но он не сумел исправить тот ущерб, который нанес Витлэм менее чем за три года своего правления, последовательно проводя политику «государство благосостояния», которая впоследствии легла тяжелым бременем на бюджет Австралии. Мы подружились и продолжали оставались друзьями, хотя я и не соглашался с его протекционистской экономической политикой. Он отказывался открыть экономику страны для конкуренции, что в итоге защищало австралийских рабочих за счет потребителей. В конечном счете, лейбористским правительствам в конце 80-ых и 90-ых годах пришлось столкнуться с трудной задачей постепенной ликвидации убыточных отраслей промышленности и отмены ограничений на импорт.

Когда в марте 1983 года лейбористская партия Австралии победила на всеобщих выборах, я опасался, что мы снова столкнемся с теми же проблемами, которые существовали в наших отношениях с Витлэмом. Но Боб Хоук был человеком совершенно иного склада, а руководство лейбористской партии сделало выводы из перегибов, допущенных во время правления Витлэма. Хоук рассуждал правильно, намеревался предпринять верные шаги, но всякий раз, отбирая какие-то льготы у одной отрасли экономики, он предоставлял субсидии какой-нибудь другой отрасли. Хоук был вторым по длительности пребывания на своем посту премьер-министром в истории Австралии. Он умел хорошо подать себя и свои доводы, и всегда очень заботился о том, как он выглядит на телеэкране.

Хоук осуществил вывод одной из двух эскадрилий самолетов «Мираж», но отложил решение о выводе второй эскадрильи. В марте 1984 года он принял решение о постепенном сокращении числа самолетов в оставшейся эскадрилье в течение 1986–1988 годов. Мне удалось убедить его осуществлять ротацию самолетов «Ф-18», дислоцировавшихся на базе в Дарвине, и ежегодно перебазировать их в Малайзию на 16 недель. Эта договоренность остается в силе и по сей день. Сохраняя свое присутствие в Баттеруэрте до 1988 года, австралийцы вносили вклад в обеспечение безопасности Малайзии и Сингапура, что создавало условия для поддержания стабильности и экономического роста в регионе на протяжении более 30 лет. После расовых волнений в Сингапуре в 1964 году и в Куала-Лумпуре в 1969 году австралийцы опасались оказаться вовлеченными в столкновения между Сингапуром и Малайзией или в конфликт между Индонезией, Малайзией и Сингапуром. К 1988 году австралийцы пересмотрели свои взгляды в сфере обороны, они больше не считали риск подобных конфликтов высоким и считали выгодным для себя, со стратегической и политической точки зрения, сохранять свое военное присутствие в регионе в рамках ОСПД.

Оглядываясь назад, я должен сказать, что из всех премьер-министров Австралии наилучшее впечатление на меня произвел Боб Мензис. Возможно, так случилось, потому что тогда я был моложе, и на меня было легче произвести впечатление. На встрече премьер-министров стран Британского Содружества наций в сентябре 1962 года в Лондоне я наблюдал за его виртуозной работой. Он имел солидный, начальственный вид, громкий голос; большая голова, покрытая седеющими волосами с густыми бровями и румяным выразительным лицом, была посажена на пышную широкую фигуру. От него исходила уверенность и властность поколения, преданного королю и империи. Когда же, несмотря на всего его усилия, Великобритания все же решила вступить в «Общий рынок», он понял, что мир необратимо изменился, и чувства и родственные связи больше не могли перевесить собой геополитические и геоэкономические реалии пост имперского мира.

Другим впечатляющим австралийским лидером был Пол Хаслук (Paul Hasluck), министр иностранных дел (в 1964–1969 годах), который позднее стал генерал-губернатором (в 1969–1974 годах). Он был спокойным, уравновешенным, сдержанным, начитанным и хорошо информированным политиком. Я встретил его во время моего первого визита в Австралию в 1965 году, когда он входил в кабинет Мензиса. Я часто встречался с ним и когда Сингапур оказался вовлеченным в «конфронтацию» с Индонезией, и позднее, когда Великобритания объявила о выводе войск из Сингапура. Хаслук направлял внешнюю политику Австралии твердой и ловкой рукой, – он не желал бросать Малайзию и Сингапур, но проявлял осторожность, чтобы не испортить отношений с Индонезией, не дать ее руководству почувствовать, что, как он выражался, «против них сколачивают банду».

Связи Сингапура с Новой Зеландией, как и с Австралией, первоначально осуществлялись через Великобританию. Так как Новая Зеландия расположена на большом удалении от Азии, во время Второй мировой войны новозеландцы не чувствовали себя в опасности из-за возможного японского вторжения и относились к азиатам с меньшей подозрительностью. Они приняли у себя часть вьетнамских беженцев и с меньшим беспокойством относились к перспективе того, что на них хлынет поток беженцев в лодках. К 90-ым годам, после того как они столкнулись с растущей иммиграцией из стран Азии, эта позиция изменилась.

Во время моего первого визита в Новую Зеландию в апреле 1965 года я был удивлен тем, до какой степени все их манеры и привычки напоминали британские. Я останавливался в небольших отелях, в которых горничные все еще носили передники, точно как английские горничные сразу после войны, и приносили «утренний чай» перед завтраком. Акцент жителей Новой Зеландии также больше походил на британский. Их поведение было более вежливым и сдержанным, в нем было меньше австралийского панибратства. Страна была зеленой, в отличие от коричневой и пыльной Австралии. На протяжении многих лет младшие отпрыски дворянских родов, не унаследовавшие имущества своих отцов в Англии, уезжали в Новую Зеландию, где становились владельцами огромных ферм, на которых они выращивали пшеницу и разводили овец и крупный рогатый скот для экспорта на родину. Этот добропорядочный образ жизни позволял им поддерживать благосостояние на высоком уровне. Новая Зеландия создала высокоразвитую систему социального обеспечения, а уровень жизни ее жителей до Второй мировой войны был одним из самых высоких в мире. После войны они разбогатели.

Новозеландцы придерживались образа жизни, основанного на развитии сельского хозяйства, несколько дольше, чем следовало. Австралия провела индустриализацию, Новая Зеландия – нет. В результате, многие яркие, честолюбивые молодые люди уехали в Австралию, Великобританию и Америку. В 80-ых годах Новая Зеландия решила изменить стратегию экономического развития и создать такие условия для талантливых молодых людей, которые удерживали бы их от эмиграции. Они также привлекали высокообразованных иммигрантов из стран Азии и в широких масштабах развивали индустрию туризма, рекламируя красоту своих сельских ландшафтов. Это была запоздалая попытка включиться в международную конкуренцию.

Одним из премьер-министров Новой Зеландии, находившихся у власти продолжительное время, был Кит Холиоук. Я впервые встретился с ним в 1964 году, в аэропорту Сингапура, когда город еще входил в состав Малайзии. Он был крепким человеком, с глубоким сильным голосом, раздававшимся из широкой, мощной груди. Холиоук был очень простым человеком безо всяких претензий, – он был фермером и гордился этим. Он не строил из себя интеллектуала, но обладал здравым смыслом, что, видимо, и позволило ему победить на четырех выборах подряд и занимать должность премьер-министра с 1960 по 1972 год. Он мне нравился, я уважал его за честность и убедился, что под давлением он сохранял невозмутимость и спокойствие.

После того как секретарь Британского Содружества наций Джордж Томсон встретился со мной в Сингапуре в 1967 году, чтобы сообщить мне о решении Вильсона вывести британские войска из Сингапура, я позвонил Холиоуку. Это было в ноябре, в Новой Зеландии стояло лето. Он сказал мне, что не думает, чтобы британцы изменили свое решение, – он уже пробовал их уговорить. Он пожелал мне удачи в моих попытках выиграть время. В завершении разговора он сказал: «Я сейчас в своем загородном доме на озере Таупо (Taupo). Сегодня солнечный день, здесь тихо и красиво. Вы должны приехать сюда в отпуск, чтобы отдохнуть от своей работы». Там, далеко, в южной части Тихого океана, он по-иному воспринимал опасность. Много лет спустя я принял его приглашение: в особняке Хука (Huka Lodge) у озера Таупо действительно было очень тихо.

Когда Норман Кирк стал лейбористским премьер-министром Новой Зеландии, мы встретились на конференции стран Содружества в Оттаве в 1973 году. Среди участников конференции он выделялся своей искренностью, прямотой и серьезностью. По пути в Новую Зеландию в декабре 1973 года он посетил Сингапур. Однажды вечером, на закате, мы сидели на лужайке перед домом в Шри Темасек и обменивались мыслями о будущем. Было очевидно, что война во Вьетнаме приближалась к печальной развязке. Я спросил его, как он, со стороны, оценивал перспективы сохранения стабильности и развития Сингапура, а в чем усматривал источники потенциальной опасности. Он дал прямой и содержательный ответ. По его словам, Новая Зеландия являлась «странным посторонним человеком» (strange man out) – богатой, белой, демократической страной. Сингапур тоже был «странным человеком» (strange man in), – полностью западным, демократическим городом, который находился в самом центре Юго-Восточной Азии и был уникален. Успех Сингапура представлял собой главный источник опасности, которой он подвергался извне.

У нас сложились хорошие отношения, и мне было очень грустно, когда несколько месяцев спустя, в августе 1974 года, он умер. Больше чем через 20 лет после того, как он сказал это, в 1996 году, Австралия и Новая Зеландия выразили желание участвовать в Азиатско-Европейской встрече глав правительств в Бангкоке на стороне азиатских стран. Премьер-министр Малайзии Махатхир возразил против этого, заявив, что они не являлись частью Азии. Это было его подсознательной реакцией, которую не разделяло большинство лидеров, участвовавших во встрече. Я думаю, что в скором времени географическая и экономическая логика преодолеют старые предрассудки, и Австралия и Новая Зеландия станут участниками этой конференции.

В декабре 1975 года Роберт Малдун (Robert Muldoon) одержал победу на выборах, после чего он оставался на посту премьер-министра до 1984 года. Он был тучным человеком с большой лысой головой. Выражение его лица было задиристым, что соответствовало его бойцовскому темпераменту. Он противопоставлял Новую Зеландию Австралии и обменивался словесными ударами со своими австралийскими коллегами, – Малкольмом Фрейзером и Бобом Хоуком, – чтобы напомнить им, что Австралии не стоило воспринимать особые отношения с Новой Зеландией как нечто самой собой разумеющееся.

Он хотел отделить спорт от политики и настойчиво защищал сборную Новой Зеландии по регби, которую критиковали за то, что она играла со сборной командой Южной Африки и принимала ее в Новой Зеландии. К его удивлению, в Новой Зеландии приезд южноафриканской команды сопровождался бурными протестами. На протяжении следующих нескольких лет я наблюдал за тем, как, встречаясь с руководителями стран Содружества наций, он постепенно понял, что, продолжение такой политики привело бы к международной изоляции Новой Зеландии. Поэтому на встрече, проходившей в 1977 году в Лондоне, после упорной защиты своей позиции, он поддержал декларацию, призывавшую к бойкоту режима апартеида в Южной Африке в области спорта. Игра не стоила свеч. Малдун не скрывал своих чувств, – в 1979 году он был одним из немногих руководителей на встрече стран Содружества наций в Лусаке, кто симпатизировал взглядам Тэтчер на отношения с Родезией и Южной Африкой. Тем не менее, он раньше Тэтчер увидел, что ход истории поворачивается против владычества белых в Африке. В отличие от Витлэма, Малдун никогда не старался представить себя белым афро-азиатом. Вместо этого он концентрировал свое время и ресурсы на островах южной части Тихого океана. Он был дипломированным бухгалтером, его голова была хорошо приспособлена для работы с цифрами и мелкими деталями. Его анализ экономических проблем звучал жестко, но он становился мягким, когда дело доходило до воплощения политики в жизнь. Когда цены на сельскохозяйственную продукцию упали, он принял меры для их поддержания. Когда промышленность Новой Зеландии столкнулась с трудностями, он усилил протекционистские меры по ее защите.

Тем не менее, уже его преемнику по лейбористской партии, Дэвиду Ланге (David Lange), пришлось начать трудный процесс уменьшения субсидий, болезненно воспринятый теми, кого они поддерживали. Ланге был необычным человеком – среднего роста, но весьма широким в обхвате. Он был легок в общении, быстро соображал и обладал хорошей памятью. Вскоре после того, как он победил на выборах в 1984 году, он посетил Сингапур по пути в Африку, где собирался провести переговоры об увеличении торговли с африканскими странами. Я выразил сомнения по поводу того, что это ему удастся. Он упрекнул меня за мой скептицизм, но позднее признал, что я был прав. Он обладал хорошим чувством юмора и заразительно смеялся.

Когда в 1972 году австралийцы объявили о выводе своего батальона из Малайзии в 1973 году, Новая Зеландия решила оставить свой воинский контингент, который оставался там на протяжении еще 17 лет. Новозеландцы были выносливы, чем заслужили прозвище «южнотихоокеанские гурки». Тем не менее, в июле 1984 года, когда на выборах победил Ланге и его лейбористская партия, политика Новой Зеландии радикально изменилась. Его партия заняла антиядерную позицию и стала бороться за создание в Тихом океане безъядерной зоны. Они были готовы поставить под сомнение оборонительный союз АНЗЮС с США, отказывая любому кораблю с ядерным двигателем или с ядерным оружием на борту входить в территориальные воды Новой Зеландии или в ее порты, чем они практически блокировали деятельность ВМС США. Это было разительной переменой по сравнению с их традиционной позицией. В октябре того же года, когда я встретился с Ланге в Сингапуре, я сказал ему, что атомные корабли часто проходили через Малакский пролив и Сингапурский пролив. Мы отдавали себе отчет в том, что имелся риск ядерного инцидента, но понимали и то, что американское военно-морское присутствие обеспечивало стабильность в регионе на протяжении 30 лет. Я не убедил его, ибо для него и его партии безъядерный мир являлся единственной дорогой к безопасному будущему.

В 1986 году в Канберре Боб Хоук попросил меня убедить Ланге в том, что АНЗЮС в наилучшей степени отвечал долгосрочным интересам Новой Зеландии. Когда я посетил Веллингтон (Wellington), я снова доказывал Ланге, что его антиядерная политика была чрезмерно осторожной, но он не изменил своего мнения. Тогдашний лидер оппозиции Джим Болгер (Jim Bolger), напротив, согласился со мной, что такие маленькие страны как Сингапур и Новая Зеландия могли бы маневрировать и успешно развиваться только в том случае, если бы Соединенные Штаты продолжали поддерживать баланс сил в мире. Он добавил: «Антиядерная позиция Новой Зеландии только ускорит разрушение этого баланса». Тем не менее, когда в ноябре 1990 года он стал премьер-министром, общественное мнение сделало изменение этой политики невозможным для него, – новозеландцы решили на время отойти от проблем окружающего мира.

Являясь лейбористским премьер-министром, Ланге инстинктивно чувствовал, что ему следовало бороться за интересы низших классов. Тем не менее, в том, что касалось проведения экономических реформ и перехода к рыночной экономике, он поддавался убеждению, ибо его министр финансов, Роджер Дуглас (Roger Douglas), был убежденным сторонником свободного рынка и оказывал влияние на премьер-министра во время первого срока пребывания у власти.

Несмотря на это, во время второго срока пребывания у власти Ланге, под давлением министров своего правительства и коллег по партии, отказался от проведения наиболее непопулярных реформ. Это задержка продлила агонию новозеландских фермеров, производителей и потребителей.

В декабре 1984 года, безо всяких предварительных консультаций, Ланге объявил об отмене специального статуса для товаров сингапурского экспорта, которым они обладали благодаря Генеральной схеме льгот (ГСЛ – General Scheme of Preferences). В этом Новая Зеландия опередила Америку и Европейское сообщество. Наш министр иностранных дел пояснил ему, что, несмотря на то, что наши потери из-за утраты этого статуса в Новой Зеландии были бы минимальными, Сингапур серьезно пострадал бы, если бы примеру Новой Зеландии последовали американцы и европейцы. Ланге согласился с этими аргументами и восстановил специальный статус для сингапурских товаров.

Не обладая большими запасами золота, алмазов, угля, урана и других полезных ископаемых, которые обеспечивают австралийцам комфортную жизнь, новозеландцы не имеют ментальности жителей «страны – счастливчика». Когда в 80-ых годах цена экспортируемого продовольствия упала, Ланге и Дуглас уменьшили субсидии, выделявшиеся фермерам, что сделало экономику Новой Зеландии более конкурентоспособной. Большой заслугой премьер-министра Джима Болгера (Jim Bolger) является то, что, после возвращения его Национальной партии (National Party) к власти в 1990 году, он продолжил эту политику либерализации.

Я никогда не спорил ни с одним новозеландским лидером, даже с Бобом Малдуном, который в ходе дискуссии бывал горяч и агрессивен. На своем собственном опыте я убедился, что на новозеландцев можно положиться, – это люди, которые держат свое слово.

Глава 25. Лидеры и легенды Южной Азии

Молодым студентом я восхищался Неру (Nehru) и его целью построения светского, многонационального общества. Подобно большинству националистов из британских колоний, я читал его книги, написанные в течение долгих лет пребывания в британских тюрьмах, особенно его письма к дочери. Они были изящно написаны, а его взгляды и чувства резонировали с моими. Вместе с другими социал-демократами 50-ых годов я интересовался тем, кто станет для нас моделью развития: Индия или Китай. Мне хотелось бы, чтобы в этом состязании победила демократическая Индия, а не коммунистический Китай. Тем не менее, несмотря на достижения «зеленой революции», из-за быстрого прироста населения уровень и качество жизни в Индии оставались низкими.

Я впервые посетил Дели (Delhi) в качестве премьер-министра в апреле 1962 года. Встреча с Пандитом Джавахарлалом Неру (Pandit Jawaharlal Nehru) состоялась в его доме. Это была бывшая резиденция одного из британских военноначальников, – красиво спланированный двухэтажный дом с широкими верандами и просторным двором. Мы беседовали полчаса.

Во время обеда мы разместились за длинным столом, вероятно, унаследованным от англичан. Каждому гостю вместо тарелки был подан большой серебряный поднос, на который накладывалась пища из широкого ассортимента поданных к обеду блюд: риса, карри, овощей, мяса, рыбы, рассолов и приправ. Было необычно, что все ели руками, – ни Чу, ни я никогда в этом не практиковались. В то время как хозяева аккуратно брали пищу кончиками пальцев, мы рылись в своей еде запачканными соусом руками и выглядели очень неопрятно. Я почувствовал большое облегчение, когда подали серебряные чашки с водой и кусочками лимона, чтобы помыть засаленные пальцы перед десертом, который был восхитителен. Сидя напротив меня, Неру заметил испытываемое нами затруднение. Я объяснил, что, кроме палочек для еды, мы обычно пользовались вилками и ложками. К счастью, во время других приемов пищи в Дели нам подавали столовые приборы.

Неру заинтересовался тем, что я ему рассказал, и он пригласил меня еще раз встретиться с ним на следующий день. Мы проговорили в течение полутора часов. Я рассказал ему о демографическом составе населения Сингапура и Малайи, и о том влиянии, которое имели на население полуострова коммунисты. Это было результатом огромных успехов, достигнутых коммунистами Китая в преобразовании страны из коррумпированного, декадентского общества в дисциплинированное, чистое, динамичное, даже если и слишком уж регламентированное государство. Тем не менее, я считал, что коммунизм совершенно не подходит для стран Юго-Восточной Азии. Кроме того, независимый Сингапур оказался бы в катастрофическом положении из-за той враждебности, которую бы испытывали по отношению к нам наши соседи: малайцы в Малайе и яванцы и другие народы малайской расовой группы в Индонезии. Поэтому я считал, что наилучшим решением было бы объединение Сингапура с Малайей и Борнео. Тунку не хотел объединяться только с Сингапуром, – в этом случае, число китайских избирателей было бы равным числу избирателей – малайцев. Неру был приятно удивлен, встретив в моем лице китайца, столь решительно настроенного не допустить установления контроля коммунистов и Пекина над Сингапуром.

Я вновь посетил Неру в 1964 году, когда остановился в Дели, возвращаясь из своего турне по Африке. Утомленный человек со слабым голосом, с трудом сидевший на диване, был тенью прежнего Неру. Ему было сложно сосредоточиться. Нападение Китая на Индию через Гималаи нанесло удар по его надеждам на развитие афро-азиатской солидарности. Я покинул встречу опечаленный. Он умер через несколько месяцев, в мае.

Мои встречи с Неру в 60-ых годах позволили мне наладить контакты с его дочерью, – Индирой Ганди (Indira Gandhi). Когда Сингапур провозгласил независимость, мы попросили индийское правительство помочь Сингапуру вступить в афро-азиатские организации, и их дипломатические миссии оказали нам огромную помощь. В следующем году я посетил Индию, чтобы поблагодарить Индиру Ганди и заинтересовать ее правительство в развитии сотрудничества со странами Юго-Восточной Азии. Молодая, энергичная и оптимистично настроенная Индира Ганди встретила меня в аэропорту в сопровождении почетного караула и отправилась вместе со мной в бывшую резиденцию вице-короля Индии, переименованную в «Раштрапати Бхаван» (Rashtrapati Bhavan).

К концу моего трехдневного визита, состоявшегося в 1966 году, у нас установились откровенные и дружеские отношения. Индира Ганди поделилась со мной, как сложно ей было работать с правительством, министров которого она не выбирала. Каждый министр гнул свою собственную линию. Наиболее влиятельные политики партии Индийский национальный конгресс (Congress Party) назначили Индиру Ганди на пост премьер-министра, пытаясь цинично использовать образ Неру на следующих всеобщих выборах. Несмотря на это, я полагал, что если бы ей удалось победить на выборах с достаточным перевесом, то она стала бы управлять страной по-своему.

Было грустно наблюдать за постепенным упадком страны, что было заметно даже по резиденции «Раштрапати Бхаван». Посуда и столовые приборы были в ужасном состоянии: во время обеда один из ножей сломался у меня в руке, и чуть не отскочил мне в лицо. Кондиционеры, которые производились в Индии уже на протяжении многих лет, работали шумно и безрезультатно. Прислуга, одетая в красно-белую форму, убрала алкогольные напитки со столов в нашей комнате. Большую часть недели в Дели действовал «сухой закон». Однажды, возвращаясь после приема в «Раштрапати Бхаван», устроенного в нашу честь послом Сингапура, я вошел в лифт вместе с двумя индийскими атташе дипломатического корпуса, одетых в великолепные мундиры. Они стояли с заложенными за спину руками. Когда я выходил, то заметил, что они держали в руках какие-то бутылки. Я спросил об этом своего секретаря, который объяснил, что это были бутылки шотландского виски. Стало обычным делом раздавать на приемах, устраиваемых нашим посольством, шотландский виски «Джонни Уолкер» (Johnnie Walker) всем заслуживавшим внимания гостям, так что каждый атташе дипломатического корпуса получал по две бутылки. Их нельзя было купить в Индии, потому что импорт виски был запрещен. Политические лидеры лицемерно демонстрировали показной эгалитаризм, нося домотканую одежду, чтобы продемонстрировать свою близость к бедным, а сами одновременно потихоньку накапливали богатства. Это подрывало мораль административной элиты, как гражданской, так и военной.

Несколько дней пребывания в «Раштрапати Бхаван» и состоявшиеся встречи с высшими лидерами страны на приемах и различных заседаниях отрезвили меня. Посещая Индию в 1959–1962 годах, когда у власти был Неру, я думал, что Индия станет процветающим обществом и великой державой. Но к концу 70-ых годов я изменил свое мнение и считал, что, благодаря своим размерам, Индия могла стать великой военной державой, но отнюдь не экономически процветающим государством из-за удушающей индийской бюрократии.

Индийские официальные лица были более всего заинтересованы в подписании совместных коммюнике, в которых Сингапур должен был присоединяться к Индии в выражении беспокойства «по поводу серьезной угрозы миру в целом, и странам Юго-Восточной Азии в частности, в результате продолжающегося конфликта во Вьетнаме». Индийская политика неприсоединения склонялась в сторону Советского Союза, – это было ценой за регулярные поставки советского оружия и военной технологии.

Индира Ганди посетила Сингапур два года спустя, в мае 1968 года. В ходе всестороннего обмена мнениями я пришел к выводу, что у Индии не было средств для усиления своего влияния в Юго-Восточной Азии. Тем не менее, во время моего визита в Индию в 1970 году, я спросил ее, не намеревалась ли Индия усилить свою военно-морскую активность в Юго-Восточной Азии. Присутствовавший на встрече министр иностранных дел Индии Сваран Сингх (Swaran Singh) вмешался и сказал, что Индия была заинтересована в развитии экономических связей, но ее более всего беспокоило обеспечение безопасности западных морских путей. Я почувствовал, что главным источником военной угрозы индийцы считали Пакистан, опасаясь формирования военного союза между США, Китаем и Пакистаном.

Когда в 1977 году премьер-министром Индии стал Мораджи Десаи (Moradji Desai), я вскоре наладил с ним связи. Я познакомился с ним в 1969 году, когда он был заместителем премьер-министра Индии. Во время Лондонской конференции стран Британского Содружества наций в июне 1977 года я обедал с ним в резиденции посла Индии. Ему было за восемьдесят, и он строго придерживался вегетарианской диеты, включавшей только сырые орехи, фрукты, овощи, какая-либо приготовленная пища исключалась. Его обед в тот день состоял из изюма и орехов. К лежавшим перед ним шоколадным конфетам он даже не притронулся. Его посол не знал об этой строгой диете, ибо даже молоко должно было браться только непосредственно от коровы. И действительно, на региональной конференции стран Британского Содружества наций в Сиднее, проходившей в следующем году, премьер-министр Австралии Малкольм Фрейзер позаботился о том, чтобы иметь под рукой молочную корову. Десаи уверял меня, что того, что он ел, было вполне достаточно, и что вегетарианцы являются долгожителями. Он подтвердил этот тезис, прожив 99 лет. У него было специфическое чувство юмора и богатая память, но некоторые его идеи были довольно необычны. В декабре 1978 года, беседуя со мной в автомобиле по пути из аэропорта Дели в «Раштрапати Бхаван», он сказал, что тысячи лет назад индусы совершили космические полеты и посетили планеты, к которым американцы как раз запускали тогда космические аппараты. Наверное, у меня было довольно скептическое выражение лица, ибо он подчеркнул: «Да, это – правда. Это – реинкарнация. Так записано в „Бхагавадгите“ (Bhagavad Gita)».

Индира Ганди проиграла на выборах 1977 года, но вернулась к власти в 1980 году. Когда я встретил ее на региональной встрече руководителей стран Содружества наций в Дели в сентябре 1980 года, она выглядела уже не такой энергичной. На основных направлениях внешней политики индийская политика пробуксовывала. Союз Индии с Советским Союзом не позволял наладить тесное сотрудничество с США и странами Европы. Из-за этого, а также из-за преобладания неэффективных государственных предприятий, слабости частного сектора, незначительных иностранных инвестиций, – экономика Индии хромала. Единственным ее достижением было то, что Индии удавалось прокормить население, которое росло быстрее, чем в Китае.

Когда в 1980 году Индия стала потворствовать вьетнамской оккупации Кампучии, признав установленный там режим, мы стали противниками на международных конференциях. Мы занимали противоположные позиции по данной проблеме, которая была критически важной для мира и стабильности в Юго-Восточной Азии. На встрече руководителей стран Содружества наций в Нью Дели в том же году Индира Ганди, будучи председателем конференции, в своей вступительной речи выступила против осуждения вооруженной интервенции. Я спокойно высказал противоположное мнение: вьетнамская и советская оккупация Камбоджи и Афганистана соответственно формировали новую доктрину оправданной интервенции, которая не подпадала под рамки, установленные Хартией ООН, создавая прецедент для открытой вооруженной интервенции. При составлении коммюнике наши официальные лица спорили до бесконечности. Согласованный проект документа не упоминал о Советском Союзе или Вьетнаме как агрессорах, но призывал оказывать политическую поддержку борьбе за независимость и суверенитет Афганистана и Кампучии. В своей заключительной речи Индира Ганди пообещала, что Индия приложит все усилия, чтобы убедить политиков (в Москве) вывести войска из Афганистана. Что же касается Кампучии, то Индия признала установленный там режим ввиду того, что он контролировал все провинции страны, что являлось «одной из обычных форм дипломатического признания правительства».

Когда она прислала мне приглашение посетить седьмую встречу неприсоединившихся стран в Дели, намеченную на март 1983 года, я отказался, написав в ответе: «Стремясь обеспечить подлинное единство, Движение неприсоединения не может оставаться безразличным к недавним нарушениям основных принципов национальной независимости, территориальной целостности и суверенитета, в особенности стран – членов движения…»

Тем не менее, я посетил общую, а не региональную встречу глав государств Содружества наций, проходившую в Дели в ноябре 1983 года, когда между нами вновь состоялась дискуссия о положении в Кампучии. Несмотря на эти разногласия, благодаря нашей долгой дружбе и хорошим личным отношениям между нами не возникло личной вражды.

Индира Ганди была самой жесткой женщиной премьер-министром, которую я когда-либо встречал. Она была женственной, но в ней не было никакой мягкотелости. Она была более решительным и безжалостным политическим лидером, чем Маргарет Тэтчер, госпожа Бандаранаике (Bandaranaike) и Беназир Бхутто. У нее было красивое лицо с орлиным носом и великолепной копной черных волос, зачесанных назад и перехваченных широкой белой полосой материи. Она всегда была изящно одета в сари. Она использовала некоторые свои женские черты, кокетливо улыбаясь мужчинам во время непринужденной светской беседы, но, как только мы переходили к переговорам, она проявляла такую твердость, что могла бы потягаться с любым кремлевским лидером. Она не была похожа на своего отца. Неру был человеком идей и концепций, которые он постоянно совершенствовал: атеизм, мультикультурное общество, быстрая индустриализация государства, развитие тяжелой индустрии по примеру Советского Союза. Прав он был или нет, но он был мыслителем.

Она же была практичным и прагматичным политиком, заинтересованным, в основном, в механизме власти: борьбе за власть и использовании власти. Грустной главой в ее многолетней политической деятельности был отказ от атеизма с целью завоевания голосов индуистов на севере Индии. Сознательно или бессознательно, она позволила индуизму выйти из подполья и стать законной силой в индийской политике. Это неизбежно должно было привести к возобновлению индуистско-мусульманских столкновений, за которыми последовало разрушение древней мечети в Айдхья (Ayodhya). Вслед за этим была создана партия индуистов-шовинистов Бхарата Джаната партия (БДП – Bharatiya Janata Party), которая стала ведущей политической силой, а затем и наибольшей партией в парламенте в 1996 году и в 1998 году. Она была очень жесткой, когда Индии что-либо угрожало. Сикхи (Sikh) во всем мире были возмущены, когда она отдала приказ войскам войти в сикхский храм в Амритсаре (Amritsar). Наблюдая за тем, как были рассержены сикхи в Сингапуре, я подумал, что это может привести к политическим бедствиям, – ведь она осквернила самую большую святыню сикхской религии. Но она была не сентиментальна и считалась только с властью и мощью государства, которую она намеревалась сохранить. В 1984 году Индира Ганди поплатилась за это своей жизнью, погибнув от руки своего телохранителя – сикха.

Наши разногласия по кампучийской проблеме заставляли меня держаться в стороне до марта 1988 года, когда я попытался установить контакт с ее сыном Радживом Ганди (Rajiv Gandhi), тогдашним премьер-министром. С ним был заместитель министра иностранных дел Натвар Сингх (Natwar Singh), обладавший острым умом и умевший хорошо излагать непростую политическую позицию Индии. Раджив предложил, чтобы США установили дипломатические отношения с Вьетнамом и отменили экономические санкции, ибо он полагал, что Вьетнам намеревался вывести войска из Кампучии и сосредоточиться на восстановлении экономики. Он знал, как и мы, что Вьетнам испытывал серьезные экономические трудности. Я считал, что Вьетнам должен был заплатить цену за оккупацию Камбоджи, но надеялся, что через 10 лет возникнет иной Вьетнам, с которым Сингапур смог бы сотрудничать в сфере экономики. Я полагал, что, когда будет урегулирована кампучийская проблема, позиции Индии и Сингапура станут одинаковыми. Впоследствии так и произошло.

После переговоров Раджив Ганди и его жена Соня (Sonia) устроили для Чу и меня частный обед в его резиденции. Раджив был политически неискушенным человеком, оказавшимся посреди минного поля индийской политики. Из-за того, что его мать была убита в собственном доме, для обеспечения его личной безопасности предпринимались беспрецедентные меры. Он говорил, что считал эти меры едва ли не репрессивными, но, в конце концов, привык к ним. Я воспринимал его как пилота авиакомпании с весьма прямолинейным взглядом на мир. Во время нашей дискуссии он часто обращался к Натвар Сингху. Меня интересовало, кто служил ему проводником в дебрях индийской политики, – я был уверен в том, что многие хотели бы вести его за руку по своему собственному пути.

Только премьер – министр, исполненный добрых намерений, мог послать индийские войска в Шри-Ланку для подавления восстания тамилов (Tamils) на полуострове Джафна. Эти тамилы были потомками тамилов, покинувших Индию более тысячи лет назад, и отличались от индийских тамилов. Индийские солдаты проливали кровь в Шри-Ланке. Затем войска были выведены, и война возобновилась. В 1991 году молодая женщина – тамилка с полуострова Джафна приблизилась к Радживу во время предвыборного митинга, проходившего около Мадраса, якобы для того, чтобы украсить его гирляндой и взорвала себя и его. А ведь намерения у него были самые добрые.

В 1992 году правительство Нарасимха Рао (Narasimha Rao), сформированное партией Индийский национальный конгресс, находившейся в парламенте в меньшинстве, вынуждено было радикально изменить политику, чтобы привести ее в соответствие с требованиями, выдвинутыми МВФ в качестве условий предоставления экономической помощи. У Рао сложились хорошие отношения с премьер-министром Го Чок Тонгом, когда они встретились на Конференции неприсоединившихся стран в Джакарте в 1992 году. Он убедил его посетить Индию с делегацией деловых людей Сингапура. Его финансовый министр Манмохан Сингх (Manmohan Singh) и министр коммерции П. Чидамбарам (P. Chidambaram) посетили Сингапур, чтобы проинформировать меня об изменениях в политике и попытаться привлечь инвестиции из Сингапура. Оба министра ясно представляли себе как ускорить экономический рост Индии и знали, что необходимо было для этого сделать. Проблема была лишь в том, как осуществить эти меры при наличии оппозиции, которая была враждебно настроена по отношению к свободному предпринимательству, свободному рынку, внешней торговле и иностранным инвестициям.

Рао посетил Сингапур в октябре 1991 года и обсудил со мной проблемы перехода Индии к более открытой политике. Я сказал, что наиболее трудным препятствием для этого являлось отношение индийских чиновников к иностранцам. Они считали, что иностранцы хотели эксплуатировать Индию, и им нужно было в этом препятствовать. Если он хотел, чтобы иностранные инвестиции потекли в Индию таким же широким потоком как в Китай, ему следовало изменить менталитет своих чиновников и сделать так, чтобы их задачей стало содействие инвесторам, а не регулирование их действий. Он пригласил меня посетить Индию для обсуждения идей и поиска решений с его коллегами и высшими государственными служащими.

В январе 1996 года я посетил Дели и выступил перед правительственными чиновниками в Индийском международном центре (India International Center), а также перед деловыми людьми, представлявшими все три Торговые палаты Индии. Я говорил о препятствиях, мешавших ускорению экономического роста Индии. В беседе со мной Рао признал, что многовековые опасения индийцев о том, что экономические реформы приведут к неравномерному распределению богатства, затрудняли проведение дальнейших преобразований. Чтобы улучшить положение народа, он влил в экономику большие средства, но был обвинен оппозицией в распродаже страны и закладывании государства в долг. Он особо подчеркнул две социальных проблемы: высокую рождаемость и низкие темпы жилищного строительства из-за недостатка средств. Он попросил премьер-министра Сингапура помочь ему в осуществлении жилищной программы. Я вынужден был развеять его надежды на то, что в результате осуществления успешной программы строительства жилья мы смогли бы решить жилищную проблему в Индии. Сингапур мог оказать Индии помощь в составлении планов, но найти средства для их осуществления и осуществлять эти планы Индия должна была сама.

Когда я встретился с Рао в 80-ых годах, он был министром иностранных дел в правительстве Индиры Ганди. Он принадлежал к поколению борцов за независимость, ему было почти восемьдесят лет, и он близок к тому, чтобы уйти на покой. Когда в 1991 году, в разгар предвыборной кампании, был убит Раджив Ганди, партия Индийский национальный конгресс избрала Рао своим лидером. Голосование, основанное на симпатиях к погибшему Радживу Ганди, принесло его партии наибольшее число мест в парламенте, но этого было недостаточно для завоевания абсолютного большинства. Рао все-таки стал премьер-министром и первые два из пяти лет своего правления продолжал проводить радикальные экономические реформы, но он уже не был энергичным молодым человеком, проводившим в жизнь свои собственные идеи. Действительный стимул развития экономики исходил от министра финансов Манмохана Сингха, который начал свою карьеру, занимаясь планированием экономики. Рао не хватало убежденности, чтобы, невзирая на сопротивление оппозиции, побудить народ Индии поддержать реформы.

Сочетание высоких темпов роста населения и низких темпов экономического роста на протяжении некоторого времени не позволит Индии стать богатой страной. Для того чтобы она смогла играть серьезную роль в Юго-Восточной Азии, ей необходимо решить свои экономические и социальные проблемы. Страны АСЕАН были бы заинтересованы в ускоренном росте индийской экономики, а также в помощи со стороны Индии в деле поддержания мира и стабильности в регионе.

Индия располагает большим количеством выдающихся ученых во всех отраслях науки, но, по ряду причин, те высокие стандарты, которые оставили англичане в Индии, снизились. Уже нет былой строгости в проведении экзаменов при поступлении в университеты, высшие школы, для получения профессиональной квалификации и при приеме на государственную службу. Широко распространился обман при проведении экзаменов. Университеты выделяют определенные квоты мест для членов парламента в округах, которые раздают или продают эти места избирателям.

Во времена британского господства для работы в Индийской государственной службе (ИГС – Indian Civil Service) отбирали лучших из лучших. Чтобы быть принятым на работу в эту элитную британскую службу индиец должен был обладать действительно выдающимися способностями. В 60-ых годах, во время одного из моих визитов в Индию я остановился в резиденции «Раштрапати Бхаван». Однажды утром, перед началом игры в гольф, в резиденцию пришли позавтракать два индийских чиновника. Ранее они служили в ИГС, которая впоследствии стала Индийской административной службой (ИАС – Indian Administrative Service). Они произвели на меня сильное впечатление. Один из них объяснил, как несколько сот чиновников ИГС управляли 450 миллионами жителей Британской Индии, и управляли хорошо. Он с ностальгией говорил об уровне людей, которых отбирали для службы в ИГС. Чиновник весьма сожалел, что вступительные экзамены, которые ранее проводились только на английском языке, теперь можно было сдавать либо на английском, либо на хинди. Давление популистов не только снизило стандарты при приеме на службу, но и привело к плохому взаимодействию между чиновниками внутри ее.

Это вело к постепенному снижению качества когда-то элитной службы, члены которой столкнулись с трудностями, возникшими в ходе социально-экономической революции, уровень их благосостояния понизился. Во времена британского правления уровень жизни чиновников вполне соответствовал их положению. Генералы, адмиралы, маршалы авиации и высшие служащие ИГС играли в гольф. В 60-ых – 70-ых годах в Индии они не могли даже купить хороших, то есть импортных, мячей для гольфа, так как их импорт был запрещен. Я вспоминаю одно из наших посещений гольф клуба в Дели. Наше посольство порекомендовало нам привезти с собой несколько упаковок мячей для гольфа, чтобы раздать их членам клуба. Было грустно наблюдать за тем, как высшие индийские военные и государственные чиновники разрывали коробки с мячами и набивали ими свои сумки для гольфа.

Действительно, мячи для гольфа ценились настолько высоко, что кэдди[22] врывались в любой дом и обшаривали любую неудобную местность, чтобы найти залетевшие туда мячи. Однажды, в 1965 году, играя в гольф в бывшем Королевском гольф – клубе Бомбея (Bombay), я срезал свой мяч так, что он попал в жилой район, Я услышал громкий звук от падения мяча на крышу из оцинкованного железа. Мой кэдди умчался, как я думал, для того, чтобы выяснить, не был ли кто-либо травмирован. Но нет, вскоре появился маленький мальчик с мячом для гольфа, но не для того, чтобы пожаловаться на нанесенный ущерб, а чтобы договориться о цене, которую он хотел получить за возврат мяча. Мне также было грустно наблюдать за тем, как кэдди собирали поломанные пластиковые и деревянные подставки для мячей и заостряли их наконечники, чтобы использовать их в игре снова и снова. В раздевалках прислуга снимала с посетителей носки и ботинки и надевала их, – было слишком мало работы для слишком большого числа рабочих рук.

Видимо, проблема заключалась в системе. Индия потратила десятилетия на государственное планирование и контроль, которые тонули в бюрократизме и коррупции. Децентрализованная система позволила бы расти и процветать большему числу таких центров как Бомбей и Бангалор (Bangalore). Другая причина заключалась в индийской кастовой системе, которая была врагом меритократии. Каждая каста требовала своей квоты во всех учреждениях, будь-то набор служащих в ИАС или прием студентов в университеты. Третьей причиной были бесконечные конфликты и войны с Пакистаном, которые делали беднее обе страны.

Дели, который я посетил в 60-ых годах, был большим развивавшимся городом с множеством открытых мест, не очень загрязненным и без большого количества трущоб. Дели 90-ых годов, с точки зрения охраны окружающей среды, был городом – кошмаром. Стоял январь, и в городе было не продохнуть из-за дыма от угля, сжигаемого в домах и на электростанциях. Повсюду были трущобы. Для обеспечения безопасности индийцы выстроили целый взвод солдат перед гостиницей «Шератон» (Sheraton), в которой я остановился. На дорогах были заторы. Город больше не был таким просторным, как ранее.

К тому времени как партия Индийский национальный конгресс под руководством Нарасимха Рао проиграла выборы в 1996 году, была сформирована коалиция, включавшая в себя 13 партий, в том числе несколько коммунистических партий, с целью помешать партии националистов-индуистов Бхарата Джаната партии придти к власти. Индийская демократия отошла от своих светских основ. Двигать дальше либерализацию экономики было сложно. Не была решена и более глубокая проблема. В публичном выступлении премьер – министр Индер Кумар Гуджрал (Inder Kumar Gudjral) упомянул результаты обзора, согласно которому Индия была второй наиболее коррумпированной страной в Азии. В 1997 году, выступая перед Конфедерацией индийской промышленности (Confederation of Indian Industry), он сказал: «Иногда я чувствую стыд и опускаю от стыда свою голову, когда мне говорят, что Индия – одно из наиболее коррумпированных государств мира». Индия – это страна еще не ставшая действительно великой, ее потенциал не используется в полной мере.

Я впервые посетил Шри-Ланку (Sri Lanka) в апреле 1956 года, по пути в Лондон. Я остановился в расположенном у моря отеле «Гал Фейс» (Galle Face Hotel), – их лучшем отеле британской эпохи. Я прохаживался по улицам Коломбо (Colombo), в котором было немало впечатляющих общественных зданий, многие из которых совсем не пострадали от войны. Так как генерал Маунтбаттен во время войны расположил свою ставку в Канди (Kandy), на Цейлоне, остров располагал большим количеством ресурсов и лучшей инфраструктурой, чем Сингапур.

В том же году Соломон Уэст Риджвей Диас Бандаранаике (Solomon West Ridgeway Dias Bandaranaike), лидер новой Партии свободы (Sri Lanka Freedom Party), победил на выборах и стал премьер – министром. Он пообещал сделать сингальский язык государственным, а буддизм – национальной религией. Он был так называемым «коричневым пукка – сахибом» (brown «pukka-sahib»), то есть сингалом, родившимся в христианской семье и получившим образование на английском языке. Он решил вернуться к своим корням и принял буддизм, а также стал поборником сингальского языка. Это стало началом упадка Цейлона.

Тогдашний глава правительства Сингапура, Лим Ю Хок пригласил меня встретиться с ним за ужином. Бандаранаике, щеголеватый человек небольшого роста, хорошо одетый, с хорошо поставленной речью, ликовал по поводу победы на выборах. Сингальское большинство вручило ему мандат доверия, чтобы превратить Цейлон в общество, основанное на местных ценностях и традициях. Это было реакцией против общества «коричневых сахибов» – политической элиты, которая, получив власть, во всем подражала англичанам, копируя их образ жизни. Премьер – министр сэр Джон Котелавала (John Kotelawala), которого сменил Бандаранаике, каждое утро катался на лошади. Казалось, Бандаранаике не беспокоило, что тамилы, жившие на полуострове Джафна, и другие национальные меньшинства в результате провозглашения сингальского языка государственным оказались бы в худшем положении; или те чувства, которые испытывали, в результате придания буддизму статуса государственной религии, тамилы-индуисты, мусульмане, и христиане – бургеры (потомки голландцев и местных жителей). Он был когда-то президентом Оксфордского союза (Oxford Union) и говорил так, будто все еще находился в Оксфордском дискуссионном клубе. Я не удивился, когда три года спустя он был убит буддийским монахом. Думаю, была своя ирония в том, что убийство совершил буддийский монах, который был недоволен медленными темпами становления буддизма в качестве государственной религии.

На последовавших за его гибелью выборах, в результате голосования, основанного на симпатии к погибшему мужу, его вдова, Сиримаво (Sirimavo) Бандаранаике стала премьер-министром. Она оказалась менее разговорчивым, но куда более жестким лидером. Когда я встретился с ней на Цейлоне в августе 1970 года, то обнаружил, что она была решительно настроенной сторонницей Движения неприсоединения. Цейлон выступал за вывод всех американских войск из Южного Вьетнама, Лаоса, Камбоджи, и за создание в Индийском океане зоны свободной от ядерного оружия и конфликтов великих держав. Будучи младшим по возрасту, я терпеливо объяснял различие между ее взглядами и моей внешнеполитической позицией. Если бы Южный Вьетнам попал в руки коммунистов, то возникла бы угроза Кампучии, Лаосу и Таиланду. Сингапуру также угрожала бы серьезная опасность. Подрывная деятельность коммунистов распространилась бы на Малайзию, а это привело бы к серьезным последствиям для Сингапура. Другие великие державы региона: Китай и Япония, – могли бы увеличить свои военно-морские силы. Поэтому мы не могли поддержать эту благородную идеологию, ибо это было чревато серьезными последствиями для нашего будущего. В результате, Сингапур считал необходимым оставаться в рамках Оборонного соглашения пяти держав, которое обеспечивало нашу безопасность.

Ее племянник Феликс (Felix) Бандаранаике был советником по международным проблемам. Яркий, но не глубокий, он доказывал, что удачное географическое положение и история принесли Цейлону благословенный мир и безопасность, так что только 2.5 % государственного бюджета тратилось на оборону. Любопытно, что бы он сказал в конце 80-ых годов, когда более половины бюджета шло на закупку вооружений и содержание вооруженных сил, чтобы бороться с повстанцами – тамилами на полуострове Джафна.

Остров Цейлон был образцовым государством Британского Содружества наций. Англичане тщательно подготовили его к независимости. После окончания Второй мировой войны это была хорошая страна среднего размера с населением менее 10 миллионов человек. Население имело относительно высокий уровень образования, в стране было два приличных университета, – в Коломбо и в Канди, – где преподавание велось на английском языке. Цейлон располагал государственной службой, в которой работали в основном местные жители, а у населения имелся опыт представительской демократии, развивавшейся с начала 1930-ых годов, когда стали проводиться выборы в городские советы. Когда в 1948 году Цейлон получил независимость, он стал классической моделью постепенного перехода к независимости.

Увы, все пошло не так. Во время своих визитов, на протяжении многих лет, я наблюдал, как многообещающая страна приходила в упадок. Демократическая система, построенная по принципу «один человек – один голос», не решила проблемы межнациональных отношений, которая была главной. Восьмимиллионное сингальское большинство всегда имело возможность победить на выборах двухмиллионное тамильское меньшинство. Сингалы сделали свой язык государственным, провозгласили буддизм государственной религией в стране, где до того не было официальной религии. Будучи сторонниками индуистской религии, тамилы почувствовали себя уязвленными.

В октябре 1966 года, возвращаясь с конференции премьер – министров в Лондоне, я посетил Коломбо, чтобы встретиться с премьер – министром Дадли Сенанаяке (Dudley Senanayake). Он был благородным, несколько отстраненным и придерживавшимся фаталистских взглядов пожилым человеком. Когда мы играли в гольф в бывшем Королевском гольф – клубе Коломбо, он извинился за построенные на пространствах между лужайками хижины и пасшихся там коров и коз. Он сказал, что это было неизбежным следствием демократии и выборов: он не мог оправдать перед избирателями сохранение открытых, незастроенных лужаек в центре города. Он отправил меня на поезде в Нувара Элия (Nuwara Eliya), который когда-то был прекрасным горным курортом. Это был наиболее поучительный урок того, что случилось со страной после независимости. Пища, которую сервировали в специальном вагоне поезда, была несвежей. Поданные крабы испортились и воняли. Я немедленно пошел в туалет, и все вырвал, – это меня спасло. В Нувара Элия я остановился в резиденции бывшего британского губернатора. Дом обветшал. Возможно, когда-то это было прекрасно ухоженное здание с розами в саду (некоторые оставались до сих пор), который выглядел так, будто находился где-то в английских лесах. На высоте примерно полутора километров над уровнем моря ощущалась приятная прохлада. Я играл в гольф на когда – то прекрасном поле, но, как и в Коломбо, на нем также были построены хижины, паслись козы и коровы.

За обедом мудрый грустный старый сингал объяснил, что то, что случилось, было неизбежным результатом выборов. Сингалы хотели стать господствующей расой, они хотели занять прежде занимаемые англичанами должности управляющих чайными и кокосовыми плантациями и занимаемые тамилами высшие должности государственных служащих. Стране пришлось пройти через трагедию превращения сингальского языка в государственный язык. За это они дорого заплатили, переводя все и вся с английского языка на сингальский и тамильский. Это оказалось долгим и хаотичным процессом. В университетах преподавание велось на трех языках: на сингальском для большинства студентов, на тамильском – для студентов-тамилов с полуострова Джафна и на английском – для бургеров. В Университете Канди я обратился к проректору с вопросом о том, как три инженера, получивших образование на трех разных языках, станут вместе работать, к примеру, на строительстве моста. Он был бургером по происхождению и носил галстук с эмблемой Кембриджского университета, так что я понял, что он имел степень доктора наук. Он ответил: «Сэр, это является политическим вопросом, на который должны ответить министры». Я спросил его об учебниках. Он объяснил, что основные учебники переводились с английского на сингальский и тамильский, всегда с опозданием на три – четыре издания.

Чайные плантации находились в плачевном состоянии; местные жители, которые были назначены на руководящие должности, не следили за ними так же хорошо, как их британские предшественники. Ввиду отсутствия строгой дисциплины сборщики чая срывали не только молодые побеги, но и старые листья, из которых хорошего чая не получить. Кокосовые плантации также пострадали. Все это было, как сказал старый сингал, ценой, которую люди должны были заплатить, чтобы научиться управлять страной.

Я не посещал Цейлон на протяжении многих лет, пока в 1978 году, на встрече глав-государств членов Британского Содружества наций в Сиднее не встретился с вновь избранным премьер-министром страны Джуниусом Ричардом Джеявардене. В 1972 году премьер – министр Сиримаво Бандаранаике изменила имя страны на «Шри-Ланка» и провозгласила ее республикой. Это не привело к повышению благосостояния страны, а чай все еще продавался под маркой «Цейлонского».

Подобно Соломону Бандаранаике, Джеявардене был по рождению христианином, который принял буддизм и нативизм, чтобы сблизиться с народом. Ему было за семьдесят, он пережил много взлетов и падений в политике (больше падений, чем взлетов), и философски смотрел на вещи, не стремясь к достижению высоких целей. Он хотел отойти от проводившейся на Шри-Ланке социалистической политики, которая разорила страну. Встретившись со мной в Сиднее, он прибыл в Сингапур, чтобы, как он сказал, вовлечь нас в развитие своей страны. Я был увлечен его практическим подходом и пообещал посетить Шри-Ланку в апреле 1978 года. Он сказал, что собирается предоставить автономию тамилам с полуострова Джафна. Я не понимал, что он не мог пойти на уступки в вопросе превосходства сингалов над тамилами. В итоге, это привело в 1983 году к началу гражданской войны и уничтожило всякие надежды на создание преуспевающей Шри-Ланки на многие годы, если не на поколения вперед.

У него были некоторые слабости. Он хотел создать национальную авиакомпанию, ибо полагал, что это было бы символом прогресса. В «Сингапур эйрлайнз» работал хороший капитан авиалайнера из Шри-Ланки. Он спросил, не мог ли я отпустить его домой. Я, конечно, мог, но каким образом простой пилот смог бы управлять авиакомпанией? Он хотел, чтобы авиакомпания «Сингапур эйрлайнз» помогла им в создании авиакомпании. Мы помогли. Я советовал ему, что создание авиакомпании не должно быть его приоритетом, потому что, чтобы наладить дело как следует, требовалось слишком много талантливых, хороших администраторов, в то время как он нуждался в таких людях для проведения ирригации, развития сельского хозяйства, строительства жилья, индустриального развития и реализации многих других проектов. Создание авиалинии было хорошим рекламным проектом, но этот проект не имел большой ценности для страны. Он настаивал на своем. В течение шести месяцев мы оказывали ему помощь в создании авиакомпании, направив 80 служащих компании «Сингапур эйрлайнз» на период от трех месяцев до двух лет. Мы также оказывали им содействие через нашу всемирную сеть агентств, помогая организовать представительства авиакомпании за рубежом, обучая служащих, развивая центры подготовки и так далее. Разумное руководство на самом верху отсутствовало. Когда бывший летчик, а ныне управляющий новой авиакомпании, решил купить, вопреки нашим рекомендациям, два подержанных самолета, мы решили отойти от дел. Парк самолетов увеличился в пять раз, не хватало оборотных средств и обученного персонала, работа авиакомпании не отличалась надежностью, пассажиров было мало. Затея изначально была обречена на провал, так оно и получилось.

Использование Сингапура в качестве модели развития Шри-Ланки было лестно для нас. Правительство Шри-Ланки объявило, что введет принятую в Сингапуре схему лицензирования, чтобы уменьшить поток транспорта в центре города, но и эта схема не работала. В 1982 году они начали программу жилищного строительства, основанную на нашем опыте, но необходимое финансирование отсутствовало. Они основали зону свободной торговли, которая по площади была чуть меньше Сингапура. Эта затея могла бы иметь успех, но террористические акты «тамильских тигров» отпугивали инвесторов.

Самой большой ошибкой, которую сделал Джеявардене, оказалось распределение целинных земель в сухой зоне. Используя иностранную помощь, он восстановил древнюю схему ирригации, основанную на использовании резервуаров, в которых сохранялась вода, отведенная с влажной стороны гор. К сожалению, он раздал эти земли сингалам, а не тамилам, которые исторически вели фермерское хозяйство в этой сухой зоне. Лишенные земли и территории, тамилы начали движение «тамильских тигров». Личный секретарь Джеявардене, преданный ему тамил с полуострова Джафна, сказал мне, что это было критической ошибкой. Последовавшая война привела к гибели 50,000 человек, еще большее число людей было ранено, погибли многие руководители. Война длится уже 15 лет, но каких-либо признаков ее прекращения еще не видно.

Джеявардене ушел в отставку в 1982 году. Он был усталым человеком, исчерпавшим набор возможных решений проблем Шри-Ланки. Последовавший за ним Ранасингх Премадаса (Ranasinghe Premadasa) был сингальским шовинистом. Он хотел, чтобы индийские войска покинули страну, что было неразумно, ведь они делали для Шри-Ланки грязную работу. Когда индийские войска были выведены, Премадаса оказался в еще худшем положении. Он пробовал вести переговоры с «тамильскими тиграми», но безуспешно, так как не желал идти на серьезные уступки.

Я встречался с ним несколько раз в Сингапуре после того, как он стал президентом и пробовал убедить его, что этот конфликт нельзя было разрешить силой. Единственно возможным было только политическое решение, которое рассматривалось бы как справедливое и тамилами, и остальным миром. Тогда Тамильский объединенный фронт освобождения (Tamil United Liberation Front) – умеренное конституционное крыло движения тамилов за самоуправление – не отверг бы его. Я доказывал, что его целью должно было стать лишение террористов народной поддержки. Этого можно было добиться, предложив тамилам автономию, при которой они могли бы осуществлять самоуправление путем проведения выборов. Но он был убежден, что сможет победить их. В 1991–1992 годах он послал армию Шри-Ланки для ведения крупномасштабных боев с «тамильскими тиграми». Успеха это не принесло. В 1993 году, во время первомайского парада, террорист – самоубийца приблизился к нему в составе уличной процессии и взорвал бомбу. Вместе с президентом погибло много других людей. Его сменила на Чандрика Кумаратунга (Chandrika Kumaratunga), дочь Сиримаво Бандаранаике. Она попробовала добиться своего и путем ведения переговоров, и силой оружия. Ей удалось захватить полуостров Джафна, но она не смогла уничтожить «тамильских тигров». Борьба продолжается. Печально, что страна, чье древнее название Серендип (Serendip) дало английскому языку слово «serendipity»[23] стала теперь синонимом конфликта, боли, горя, и безнадежности.

С Пакистаном Сингапур установил дипломатические отношения в 1968 году, но на протяжении многих лет торговые и иные связи не развивались. Мы придерживались разных позиций в вопросах международной политики до 80-ых годов, когда нашему сближению способствовали конфликты в Афганистане и Кампучии, за которыми стоял Советский Союз.

Президент Зия уль-Хак (Zia ul-Haq) посетил Сингапур в 1982 году, во время тура по странам Юго-Восточной Азии. Он сказал мне, что единственной целью его визита была встреча со мной, – человеком, создавшим современный Сингапур. Я ответил ему в обычной манере, что современный Сингапур был результатом работы команды людей. Мы обсуждали индо-пакистанские отношения. Наши отношения с Индией были тогда напряженными из-за разногласий по кампучийскому вопросу. Я согласился с Зия уль-Хаком, что именно советская стратегия и цели советской внешней политики привели к войне в Афганистане и Кампучии.

Он пригласил меня посетить Пакистан, что я и сделал в марте 1988 года. Он организовал всречу с размахом, как и президент Филиппин Маркос в 1974 году. Как только наш самолет пересек границу Пакистана неподалеку от Лахора (Lahore), к нашему самолету пристроились шесть истребителей «Ф-16», которые сопровождали нас до Исламабада (Islamabad). В аэропорту нас приветствовали девятнадцатью залпами орудийного салюта, был собран огромный почетный караул и сотни размахивавших флажками детей и танцовщиц в традиционных пакистанских костюмах. На меня произвел хорошее впечатление Исламабад, который был намного чище и ухоженнее чем Дели. В нем не было грязи, трущоб и запруженных людьми центральных улиц. Резиденция для гостей и гостиницы также были в лучшем состоянии.

Зия уль-Хак был крупным мужчиной, с прямыми, черными, тщательно зачесанными назад волосами, толстыми усами, сильным голосом и уверенной манерой держаться, присущей военным. Он строго придерживался мусульманских традиций и заставил пакистанских военных соблюдать «сухой закон», подобно всем жителям страны. Нас, как гостей, обеспечили пивом местного производства. За обедом Зия произнес речь, полную комплиментов по поводу успехов в развитии Сингапура, он также похвалил нас за противостояние с западной прессой. Он следил за обменом заявлениями между правительством Сингапура и западными средствами информации и радовался за нас. Ему часто доставалось от западной прессы, и он восхищался тем, что мы не сдавались. Он наградил меня пакистанским орденом «Великий лидер» (Nisham-I-Quaid-I-Azam).

На пресс-конференции, состоявшейся перед отъездом, я похвалил президента Зия уль-Хака за мужество в организации помощи афганским повстанцам. Если бы он был слабонервным человеком, который предпочел бы отвернуться в сторону, мир проиграл бы от этого. К сожалению, несколько месяцев спустя, еще до того, как мы сумели добиться прогресса в развитии наших отношений, Зия погиб в подозрительной авиакатастрофе.

В отношениях с Пакистаном снова наступил застой до тех пор, пока в ноябре 1990 года премьер-министром страны стал Наваз Шариф (Nawaz Sharif). Он был тучным человеком среднего роста, невысоким по пакистанским меркам, уже облысевшим, хотя ему еще не было пятидесяти. В отличие от семейства Бхутто, Наваз Шариф вышел не из прослойки элитных феодальных землевладельцев, а из буржуазного делового семейства в Лахоре. На протяжении многих лет, в период, когда Пакистан находился под властью военных, включая Зия уль-Хака, он создавал сталелитейные, сахарные и текстильные компании. В 1991 году он посетил Сингапур дважды: в марте, чтобы изучить причины нашего экономического прогресса, и в декабре, чтобы попросить меня посетить Пакистан и дать советы по поводу того, как сделать экономику страны более открытой. Он сказал, что в Пакистане были начаты смелые реформы, использовавшие опыт Сингапура в качестве модели.

Он произвел на меня впечатление человека, стремившегося к переменам, желавшего перевести Пакистан на рельсы рыночной экономики. Я согласился посетить страну в следующем году. По моей просьбе он прислал генерального секретаря министерства финансов Саида Куреши (Saeed Qureshi) в Сингапур, чтобы проинформировать меня. Мы провели три встречи по три часа каждая, обсуждая цифры и факты, которые он прислал ранее. Вскоре стало очевидно, что Пакистан сталкивался с тяжелыми проблемами. Налоговая база была узкой, поступления от налога на доход составляли только 2 % ВНП. Многие сделки по продаже земли не регистрировались, а уклонение от уплаты налогов было широко распространено. Правительство субсидировало сельское хозяйство, железные дороги и сталелитейные заводы. 44 % бюджета расходовалось на оборону, 35 % – на обслуживание внешнего долга, а 21 % оставался на управление страной. Дефицит бюджета составлял 8 % – 10 % ВНП, а инфляция измерялась двузначными цифрами. Международный валютный фонд обращал внимание правительства на эти данные. Решения были очевидны, но политически их было трудно осуществить, ибо в стране не было образованного электората, а законодательный орган находился в руках землевладельцев, которые манипулировали голосами необразованных фермеров – арендаторов. Это делало земельную реформу практически невозможной. Коррупция была необузданной, воровство государственной собственности, включая незаконное пользование электроэнергией, – массовым.

В феврале 1992 года я провел в Пакистане неделю. Я дважды встречался с премьер-министром Навазом Шарифом и ключевыми министрами, включая министра финансов и экономики Сартаджа Азиза (Sartaj Aziz), который был неудержимым оптимистом. После возвращения в Сингапур я послал Навазу Шарифу отчет с личным письмом, изложив в нем те меры, которые ему следовало предпринять.

Он был человеком дела, обладавшим неистощимой энергией. К примеру, он симпатизировал положению водителей такси и снизил налоги на такси, несмотря на то, что это было не совсем справедливо по отношению к другим покупателям автомобилей. Будучи в прошлом бизнесменом, он верил в частное предпринимательство как в средство ускорения экономического роста и стремился приватизировать государственные предприятия. К сожалению, в Пакистане эти предприятия не продавались, их не выставляли на открытые тендеры. Дружба, а в особенности политические связи, определяли, кому и что достанется. Он лично всегда верил в то, что что-то может быть сделано для улучшения положения. Проблема состояла в том, что зачастую у него не было ни времени, ни терпения, чтобы всесторонне изучить вопрос перед тем, как принять решение. В целом, я считаю, что он был лучше подготовлен, чтобы управлять страной, чем лидер оппозиции Беназир Бхутто, которая вскоре сменила Наваза Шарифа. Он лучше понимал бизнес, чем она или ее муж Азиф Задари.

Возвращаясь домой, я остановился в Карачи (Karachi), чтобы встретиться с Беназир Бхутто. Она очень ядовито отзывалась о Навазе Шарифе и президенте Гуляме Ахмед Хане (Ghulam Ahmed Khan). Она сказала, что с ее партией обращались несправедливо; что правительство пыталось дискредитировать ее и ее партию путем судебных преследований ее коллег и ее мужа. По ее словам, коррумпированная полиция подстрекала правительство, и страной правила «тройка», состоявшая из военных, президента и премьер – министра. Она также заявила, что это она стояла за кампанией по дерегулированию экономики, и что это она приняла законодательство о приватизации.

Наваз Шариф посетил Сингапур в январе 1992 года, возвращаясь из Японии. Он хотел, чтобы я вновь посетил Пакистан и оценил, насколько успешно внедрялись там мои рекомендации. Навах Шариф приватизировал 60 % намеченных для приватизации предприятий, при этом объем иностранных инвестиций увеличился. Саид Куреши вновь предоставил мне необходимую информацию. Я обнаружил, что многими из моих рекомендаций они не воспользовались, – этого я и опасался. Еще до того, как у меня вновь появилась возможность посетить Исламабад, конфликт между президентом Гулям Ахмад Ханом и премьер-министром Навазом Шарифом привел к тому, что они оба ушли в отставку. Были проведены новые выборы, и премьер – министром страны стала Беназир Бхутто.

Вскоре после выборов, в январе 1994 года, я встретился с Беназир Бхутто в Давосе. Она ликовала и была полна идей. Она хотела, чтобы Сингапур участвовал в проекте строительства дороги из Пакистана в Среднюю Азию через Афганистан. Я попросил предоставить детальное предложение, которое мы могли бы рассмотреть. Она также хотела, чтобы мы изучили, насколько жизнеспособны были некоторые из «больных» предприятий в Пакистане, и взяли бы их в управление. Ее муж хотел развить еще более кипучую деятельность. Он хотел построить остров неподалеку от Карачи, чтобы создать там свободный порт и свободную зону торговли с казино. Экономически это был совершенно необдуманный проект. В Пакистане было столько свободной земли, зачем было там строить остров? Их подход отличался простотой: раз Сингапур преуспевал и имел много денег, то он мог вкладывать их в Пакистан и сделать Пакистан таким же преуспевающим государством.

В марте 1995 года Бхутто и ее муж посетили Сингапур. Она сказала, что учла мой совет, данный во время встречи в Давосе, и гарантировала, что все ее предложения будут хорошо продуманы. Бхутто предложила, чтобы Сингапур начал перемещать предприятия трудоемких отраслей промышленности в Пакистан. Я сказал, что ей придется сначала переубедить наших деловых людей. Потенциальные инвесторы каждый вечер наблюдали по телевидению за тем, как мусульмане убивали мусульман в Карачи с использованием тяжелого оружия и бомб и неизбежно задавались вопросом о том, стоило ли им ввязываться в этот конфликт. Я больше не ездил в Пакистан. В 1996 году Бхутто была смещена с поста премьер – министра президентом Легари (Leghari), которого она сама же и назначила. На следующих выборах в феврале 1997 года победил Наваз Шариф, он вновь стал премьер-министром.

Глубокие политические и экономические проблемы Пакистана оставались нерешенными. Слишком большая часть бюджета расходовалась на оборону. Непримиримая вражда лидеров партий продолжала отравлять политическую жизнь страны. Азифа Али Задари обвинили в убийстве брата его жены, Муртазы Бхутто (Murtaza Bhutto), супругам было предъявлено обвинение в коррупции. В деле фигурировали значительные суммы денег, следы которых вели в Швейцарию.

Проблемы Пакистана еще усугубились, когда в марте 1998 года Индия провела несколько ядерных испытаний. Две недели спустя Пакистан провел собственные испытания ядерного оружия. При этом обе страны испытывали экономические трудности, Пакистан даже в большей мере, чем Индия. Когда я встретил премьер – министра Пакистана Наваза Шарифа во время его визита в Сингапур в мае 1999 года, он заверил меня, что у них состоялись хорошие переговоры с премьер – министром Индии Ваджпаи (Vajpayee), и что ни одна из сторон не собиралась развертывать ракеты с ядерными боеголовками. Он высказал мнение, что, поскольку обе стороны обладали ядерным оружием, то полномасштабная война между ними стала невозможной. Дай Бог, чтобы так оно и было.

Пакистанцы – выносливый народ, среди них достаточно талантливых и образованных людей, чтобы построить современное государство. Увы, бесконечная война с Индией истощает ресурсы Пакистана и подрывает его потенциал.

Глава 26. Вслед за Великобританией – в Европу

Мои взгляды на европейцев во многом сформировались под влиянием взглядов англичан в 50-ых – 60-ых годах. Европейцы казались несколько странными и отличавшимися от более сплоченных и законопослушных англичан. Французы казались склонными к бунтам, революциям и изменениям конституции; немцы проявляли тенденцию к использованию силы для решения спорных вопросов. Но с тех пор, как премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан внес предложение о вступлении страны в Европейское экономическое сообщество (ЕЭС – European Economic Community, ныне Европейский союз – European Union), я уже не сомневался, что вступление Великобритании в ЕЭС со второй или третьей попытки было делом времени. После того, как в 1968 году Великобритания заявила о выводе своих войск к востоку от Суэца, премьер-министр Гарольд Вильсон вновь обсудил это предложение с премьер-министром Шарлем де Голлем (Charles de Gaulle). Из этого опять ничего не вышло, но переговоры еще раз показали, насколько важной стала Европа для Великобритании.

Великобритания хотела присоединиться к европейским странам, чтобы вырваться из порочного круга замедленного экономического роста. По сравнению с экономикой Великобритании экономика Германии, Франции, стран Бенилюкса и даже Италии, – членов ЕЭС, росла быстрее. Было очевидно, что большие размеры рынка способствовали ускорению экономического роста. Я хотел наладить новые связи с Европой, чтобы Сингапур не оказался отрезанным от Европы после вступления Великобритании в ЕЭС.

Как это бывает со всеми бюрократическими организациями, заявления о принципах сотрудничества, сделанные на самом верху, не гарантировали его успешного развития. В 70-ых годах я столкнулся с протекционистской политикой «крепости Европа» (Fortress Europe) по отношению к товарам сингапурского экспорта. Я поехал в Брюссель в октябре 1977 года, чтобы встретиться с президентом Европейской комиссии (European Commission) Роем Дженкинсом (Roy Jenkins), с которым я сохранял связи еще с 60-ых годов, когда он был канцлером Казначейства Великобритании. Еще ранее я написал ему что то, как европейцы применили к Сингапуру правила Генеральной схемы льгот, дававшей развивающимся странам ограниченные льготы на экспорт товаров в Европу, негативно отразилось на экспорте наших электронных калькуляторов, зонтиков, проекторов и фанеры. Незадолго до того, даже импорт свежих орхидей встретил возражения голландских и итальянских цветоводов. Я добавил, что мы могли еще как-то понять, что у нас возникли проблемы с импортом текстиля и зонтиков, но проблемы с импортом калькуляторов и орхидей явились для нас полной неожиданностью. Дженкинс отнесся к нашим проблемам с симпатией, но в вопросе с зонтиками он помочь не мог. Как оказалось, они производились в том избирательном округе, в котором баллотировался президент Франции Жискар д'Эстен (Giscard d'Estaing).

С другими специальными уполномоченными Европейской комиссии я обсуждал, как предотвратить возникновение конфликта между Сингапуром и странами ЕЭС. Мы были готовы отказаться от производства тех товаров, которые затрагивали интересы европейских стран из-за постоянно высокого уровня безработицы на континенте. Я был встревожен, обнаружив, что список этих товаров был практически бесконечен. Любое государство ЕЭС, почувствовав свои интересы хоть немного задетыми, обращалось в Брюссель с просьбой о принятии протекционистских мер и всегда получало искомое. Несмотря на это, ЕЭС отрицало, что оно являлось наиболее протекционистским из всех торговых блоков. Я привел в качестве примера ситуацию, в которой оказались две наиболее известные европейские МНК: «Филипс» и «Сименс», – которые обнаружили, что произведенные в Сингапуре электронные товары было легче экспортировать в Америку и страны Азии, чем в Европу.

Я привлек их внимание к двум основным вопросам. Во-первых, несмотря на успехи в экономическом развитии Сингапура, я просил преждевременно не лишать нас тех льгот, которые мы имели в рамках ГСЛ. Во-вторых, я доказывал, что выборочные протекционистские меры, направленные на блокирование импорта, вряд ли оказались бы эффективными в решении проблем ЕЭС. Я попытался убедить Дженкинса как президента ЕЭС, что ему следовало формализовать многообещающие отношения между ЕЭС и АСЕАН путем подписания договора об экономическом сотрудничестве, и что его визит в страны АСЕАН помог бы сделать эту задачу приоритетной для Европейской комиссии. Вместо этого, он направил в регион специального уполномоченного по делам промышленности Висконта Давиньона (Viscount Davignon). Дженкинс не любил путешествовать по Востоку, чьи перспективы он оценивал невысоко. Наконец, в 1980 году, с помощью министра иностранных дел ФРГ Ганса-Дитриха Геншера (Hans-Dietrich Genscher), страны АСЕАН добились подписания соглашения с ЕЭС об учреждении совместного Комитета по развитию сотрудничества (joint Co-operation Committee). Несмотря на это, страны АСЕАН продолжали сталкиваться с бесконечными протекционистскими барьерами, воздвигаемыми этой многосторонней организацией. Сельскохозяйственные субсидии и тарифы препятствовали экспорту нашего пальмового масла, а разного рода ограничения, связанные с обеспечением безопасности, охраной здоровья, охраной окружающей среды, практически свели на нет экспорт резиновых изделий из стран АСЕАН. В 1986 году, в результате пересмотра льгот по системе «ГСЛ», ЕЭС установило квоты на импорт произведенных в Сингапуре шарикоподшипников.

Европейские МНК были менее подвижны и динамичны, чем американские или японские корпорации. Они недостаточно использовали возможности глобальной кооперации производства, в результате которой готовые изделия изготавливаются из компонентов, произведенных в различных странах. Такой была ситуация в 80-ых годах, такой же она во многом оставалась и в 90-ых годах.

В мае 1969 года, чтобы наладить связи с французами, которые являлись движущей силой ЕЭС, я договорился о встрече с президентом Франции Шарлем де Голлем, которым я восхищался как великим лидером еще задолго до того. Как раз перед этим французские студенты вышли на улицы, требуя проведения конституционных реформ и увеличения числа мест в университетах, фактически подрывая легитимность власти президента Шарля де Голля. Визит был отложен. Де Голль назначил референдум, проиграл его и ушел в отставку. Мне так и не удалось встретиться с этим высоким, строгим, непреклонным человеком, чья автобиография поразила меня даже в английском переводе. Он восстановил славу французской нации и уважение французов к самим себе.

Вместо этого, в сентябре 1970 года я встретился с его преемником, Жоржем Помпиду (Georges Pompidou). Он был веселым, дружески настроенным человеком, получавшим удовольствие от общения с гостем из далекой и загадочной страны под названием Сингапур. Он подчеркнул, что Франция – это не только модная одежда, изысканные вина и экзотическая парфюмерия. Помпиду хотел, чтобы образ Франции 70-ых годов формировали высокотехнологичные изделия машиностроения, самолеты, высококачественная продукция химической промышленности. У него была склонность к философии, и он вовлек меня в дискуссию об отношении азиатов к золоту, продолжавшуюся минут двадцать. Его интересовало, будет ли золото цениться все так же высоко, после того, как оно утратило роль денежного эквивалента и стало просто товаром. Я всерьез полагал, что будет. На протяжении тысячелетий горький исторический опыт разрушений, опустошений и голода, вызванного засухой, наводнениями, войнами и прочими бедствиями убедил китайцев, что золото обладало неизменной, неразрушимой ценностью. Три с половиной года японской оккупации Сингапура были свежим напоминанием об этом. Я рассказал ему, что одного тахила золота (tahil – несколько более одной унции) было достаточно, чтобы прокормить семью на протяжении месяца, а также приобрести лекарства и предметы первой необходимости, невзирая на гиперинфляцию. Мои воспоминания, казалось, подтвердили его мнение. Я сказал ему, что отношение к золоту являлось первобытным человеческим инстинктом. Его переводчик, князь Андронников (Prince Andronikov), русский эмигрант, перевел слово «первобытный» (primeval), как «примитивный» (primitive). Я возразил, что перевести следовало как «первобытный» (primeval), то есть ведущий свое начало с древнейших времен. Переводчик холодно взглянул на меня и ответил: «Совершенно верно, по-французски „primitif“ означает „первобытный“ (primeval)». Я чувствовал себя справедливо наказанным.

Пришедший на смену Помпиду Жискар Д'Эстен был избран на пост президента в мае 1974 года. Я был в то время в Париже с частным визитом, и он принял меня через несколько дней после своего избрания на пост президента. Это была хорошая встреча, проходившая в Елисейском дворце и продолжавшаяся час с лишним. В отличие от Помпиду, который знал английский язык, но предпочитал говорить на французском, Валери Жискар Д'Эстен решил разговаривать на английском. Рослый, с длинным лицом патриция, высоким лысым овалом черепа, он говорил с сильным французским акцентом, тщательно подбирая слова и выражаясь очень точно.

Он был французом до мозга костей во всем: в мышлении, в подходах, в логике. Его интересовало, почему Сингапур развивался, а другие страны – нет, он хотел узнать, что они упускали. Я ответил ему, что на то имелись три главных причины: во-первых, согласие и стабильность в обществе; во-вторых, заложенные в культуру населения стремление к достижению поставленных целей, трудолюбие и бережливость наших людей, которые всегда откладывали «на черный день» и для инвестиций в будущие поколения; в-третьих, глубокое уважение к образованию и знаниям. Он не считал, что это был полный ответ, и не был удовлетворен им.

Жак Ширак, премьер-министр правительства Жискар Д'Эстена (Jacques Chirac), интересовался совершенно другими вещами. Философские дискуссии о том, что происходило в Азии, его не интересовали. Он интересовался тем, что можно было сделать для развития отношений между Францией и Сингапуром. Я постарался заинтересовать его в развитии сотрудничества не только с Сингапуром, но и со всеми странами региона, используя Сингапур в качестве отправной точки для этого. Тем не менее, потребовалось еще 10 лет, смена президента и нескольких премьер-министров, прежде чем мне удалось убедить французское правительство и предпринимателей, что Юго-Восточная Азия была перспективной частью планеты для вложения капитала.

Раймонд Барр (Raymond Barre) сменил Жака Ширака на должности премьер-министра в августе 1976 года. Барр – полный человек среднего роста – был профессором экономики. Он умел внимательно слушать. Он одобрял учреждение французских совместных предприятий и инвестиции за рубежом. Он поддержал мое предложение по созданию в Сингапуре центра технологий и услуг и сказал, что Франция могла бы сотрудничать с нами в области продажи товаров и услуг в регионе. Он предложил заключить между Сингапуром и Францией соглашение о торговле, инвестициях и технической помощи сроком на пять лет, которое бы включало в себя определенные показатели, которых мы должны были бы достичь. Он подходил к проблемам системно, с практической точки зрения, сосредотачиваясь на результатах. Тем не менее, французские предприниматели не были готовы к осуществлению этого начинания. Я разговаривал с группой предпринимателей в Национальной федерации французских работодателей (French National Employers' Federation). В конце обсуждения, продолжавшегося примерно час, их представитель сказал корреспондентам, что инвесторы знали о возможностях, имевшихся в Сингапуре, но, кажется, лишь немногие проявляли желание отправиться туда, потому что «это слишком далеко, и это – англоязычный регион». Он также добавил, что Франция не могла присутствовать повсюду одновременно, а потому концентрировала свои усилия на Африке. Действительно, французы сосредоточили свои усилия на франкофонной Африке. Даже в Азии их все еще притягивал Вьетнам, – они верили, что он будет франкофонным и склонным к сотрудничеству с Францией. Только в середине 80-ых годов, когда социалистический президент Миттеран (Mitterrand) и премьер-министр, сторонник принципов Шарля де Голля, Жак Ширак решили, что Африка была еще не готова к развитию в той же мере, как Азия, мои усилия стали приносить плоды.

В июле 1981 года, по пути в Лондон, куда я ехал, чтобы присутствовать на свадьбе принца Чарльза, я остановился в Париже, надеясь встретиться с недавно избранным президентом Франсуа Миттераном. Чиновники французского МИДа (Quai d'Orsay) повели себя очень формально и не одобрили транзитного визита. Мне объяснили, что президент был занят, но добавили, что, Миттеран также должен был присутствовать на свадьбе, и потому встретится со мной в Лондоне, в резиденции посла. Чтобы смягчить отказ, премьер-министр Пьер Моруа (Pierre Mauroy) дал в мою честь завтрак.

Несмотря на оживленное движение транспорта на всем пути от гостиницы до аэропорта имени Шарля Де Голля, мы доехали до аэропорта быстро, сопровождаемые полицейским эскортом. Это был красивый летний день. Скоростные магистрали, обсаженные деревьями, и набережные, покрытые южными растениями, выглядели великолепно. Аэропорт имени Шарля Де Голля был современным и эффективно спланированным. Вскоре я приземлился в полном хаоса лондонском аэропорту Хитроу (Heathrow). Лабиринт подъездных путей привел меня от самолета к залу для официальных лиц. Затем мы поехали в отель «Найтсбридж» (Knightsbridge Hotel). Наш путь пролегал по неопрятным улицам, с круговыми развязками, обсаженными неухоженными газонами, заросшими сорняками. Контраст между Парижем и Лондоном был разительным.

Мне вспомнилось, как Чу и я впервые посетили Париж в июне 1948 года. Это был неухоженный город, переживший оккупацию, который очень плохо выглядел по сравнению с местами пострадавшим от бомбардировок, но чистым и опрятным Лондоном, – городом, в котором жили уверенные в себе люди, гордившиеся своей борьбой с нацистами и спасением человечества от тирании. Я также помнил хаос в Париже в мае 1958 года, непосредственно перед тем, как Шарль Де Голль снова стал президентом и сформировал Пятую республику. Вместе со своим министром культуры Молро (Malraux) они чистили Париж, смывали сажу со стен зданий, налаживали уличное освещение. Они давали людям надежду. А в это время Лондон становился все грязнее, по мере того как экономика Великобритании переживала кризис за кризисом. Я подумал, что, видимо, были свои преимущества в революционном изменении ситуации по сравнению с британским медленным, постепенным конституционным развитием. Англичане проводили бесконечные заседания по поводу строительства новых аэропортов вокруг Лондона, включая Станстед (Stansted) и Гэтвик (Gatwick), и не могли придти к какому-либо решению. Планирующие органы постоянно сталкивались с интересами местных жителей, стремившихся сохранить собственные удобства ценой прогресса всей нации. Даже сейчас, после эпохи Тэтчер, Хитроу все еще стоит как древний монумент, символизирующий недостаток смелости и решительности.

Из всех французских лидеров, с которыми мне приходилось встречаться, наиболее проницательным в оценке политических тенденций и характера различных общественных систем был президент Миттеран. Мы говорили с ним об угрозе, возникшей в результате агрессии Советского Союза в Афганистане. Он признал, что Советы добились успеха во Вьетнаме и на Ближнем Востоке, особенно в Сирии, но их влияние в других частях мира ослабевало. Они раздали много оружия, но приобрели мало друзей. Он был уверен, что объединенный Запад мог восстановить равновесие сил.

В течение первых двух лет президентства, вместе с премьер-министром Пьером Моруа, Миттеран проводил традиционную социалистическую политику. Он снизил процентные ставки по кредитам, увеличил кредитную эмиссию, чтобы уменьшить безработицу, национализировал несколько отраслей промышленности и банки. Французская экономика страдала от этого. И все-таки, несмотря на то, что ему было за семьдесят, идеология Миттерана была гибкой.

Он сменил премьер-министра и стал проводить более разумную политику, уменьшив эмиссию, обуздав инфляцию и восстановив устойчивый, если и не слишком быстрый экономический рост. Одним из достижений 14 лет его президентства было то, что он перевоспитал французских социалистов и сделал их правительственной партией.

Более серьезная дискуссия, продолжавшаяся более часа, состоялась между нами в сентябре 1986 года, когда его «Конкорд» сделал остановку для дозаправки в аэропорту Чанги. Согласно дипломатическому протоколу я не был обязан встречать его, но мне хотелось увидеть этого серьезного, перспективно мыслящего человека. Проявив большую проницательность, Миттеран сказал, что советская империя была в таком состоянии, что одного простого несчастного случая было бы достаточно, чтобы отколоть Центральную Европу от Советского Союза. Он считал, что советский контроль над регионом основывался на равновесии сил, которое было в пользу Советов. Однако история показала, что этот баланс не являлся неизменным. В сфере идеологии власть Советского Союза начинала ослабевать. Третье поколение коммунистов считало, что оно могло извлечь пользу из западного опыта, и это ослабляло советскую систему.

Он искренне согласился со мной в том, что Европа имела бы куда больше веса на международной арене, если бы она смогла выступать единым фронтом. Это была его заветная мечта: Европа с 320 миллионами жителей и большими технологическими возможностями. Он верил, что английские и французские языки могли стать языками межгосударственного общения в Европе, причем французский мог бы играть такую же роль, как и английский. Миттеран полагал, что объединение должно было быть постепенным. Если бы вопрос стоял о выживании, то Европа, несомненно, полностью объединилась бы. С другой стороны, Европа всегда сопротивлялась бы тому, чтобы оказаться проглоченной американской цивилизацией. Он считал, что Европа будет бороться за сохранение своей европейской идентичности, ибо американизация, с ее ресторанами «быстрой еды» (fastfood) и поп-музыкой подрывала самые основы европейского образа жизни.

Он спросил меня о ситуации в Кампучии. По его мнению, процесс был на точке замерзания. Я не согласился с его мнением, потому что тогда у нас появились причины для оптимизма. Прогресс коммунизма в регионе достиг своего пика, когда Северный Вьетнам захватил Сайгон. С тех пор пустота коммунистических идеалов, агрессия Вьетнама в Кампучии и бедность, царившая во Вьетнаме, разрушили тот идеалистический образ, который коммунизм имел до того. Миттеран удивился, узнав, что уровень жизни во Вьетнаме был настолько низким, что люди были счастливы, получая продовольственные посылки от родственников из Америки и Франции.

Я сказал, что вьетнамцы совершили стратегическую ошибку, вступив в конфликт с Китаем. Продолжая оккупацию Кампучии, Вьетнам упускал возможности для экономического роста, в то время как другие страны АСЕАН вырывались вперед. Вьетнам уже отставал от стран АСЕАН на одно поколение, а к тому времени, как вьетнамцы решат, как избавиться от кампучийского бремени, они будут отставать уже на два поколения.

Я снова встретился с Миттераном во время официального визита в мае 1990 года. Он вышел на ступеньки Елисейского дворца, чтобы поприветствовать меня, – это было знаком уважения, как отметил наш посол. Миттеран снова выразил свое удивление по поводу неудач вьетнамцев, которых он считал «мужественными, находчивыми и образно мыслящими людьми». Я добавил, что вьетнамцы знали, что они – способные люди и видели, что тайцы, которые были менее трудолюбивы и хуже организованы, добились больших успехов, и, следовательно, причина неудач заключалась в их системе. Чтобы сменить систему, они нуждались в смене поколений людей, стоявших у власти. Он спросил меня, возможно ли было возникновение во Вьетнаме народного движения, которое могло бы привести к свержению существовавшей системы, как это случилось в странах Восточной Европы. Я так не считал, потому что во Вьетнаме существовала многовековая традиция власти императоров и сильных лидеров.

Миттеран вновь вернулся к краху советской империи и с удивительной прозорливостью предсказал возрождение «всякого рода националистических сил, которые долго подавлялись».

Весьма способным премьер-министром Франции был Эдуард Балладюр (Edouard Balladur), возглавлявший правительство сторонников Шарля де Голля, которое сосуществовало с президентом-социалистом Миттераном. Мы встречались несколько раз до того. Его дипломатический советник был послом в Сингапуре и моим личным другом, так что я знал, что Балладюр был очень способным человеком. Поэтому я удивился, когда познакомился с его несколько странными взглядами на торговлю. Находясь в своем кабинете, в присутствии стенографистов, он разъяснил мне свою теорию, состоявшую в том, что либерализация и переход к свободной торговле могли иметь существовать только между странами со схожей социально-экономической структурой, в противном случае различия между ними могли привести к искажениям и несправедливой конкуренции. Он привел в пример французскую текстильную промышленность, которая в течение 10–15 лет должна была прекратить свое существование из-за конкуренции с Китаем, Тайванем и Южной Кореей. Я не согласился с ним и доказывал, что протекционистская защита промышленности любой страны стала уже невозможной, она могла очень дорого обойтись государству. Компании стали глобальными, это было необратимым результатом развития технологии, особенно в области транспорта и связи. Фирмы получали сырье из одних стран, использовали трудовые ресурсы в других странах, строили заводы в третьих странах и продавали свою продукцию в четвертых.

Хотя он согласился с моими взглядами в целом, у него не было иного выбора, кроме как продолжать проводить протекционистскую политику из-за опасения потерять рабочие места. Такие опасения возникали всякий раз, когда компании перемещали свои предприятия за пределы Франции. Он согласился, что экономическая конкуренция должна быть честной и справедливой, добавив, что японские производители автомобилей играли не по правилам, обладая некоторыми преимуществами. Эти объяснения показались мне довольно эксцентричными и странными, ибо они исходили от человека, несомненно, обладавшего высокоразвитым интеллектом.

Подобные взгляды высказывал и Жак Ширак (Jacques Chirac), когда, в качестве мэра Парижа, он встретился со мной в Сингапуре в конце 1993 года. Находясь в Токио, он прочитал речь, произнесенную мною в октябре на форуме, устроенном газетой «Асахи» (Asahi Forum). Он нашел мое утверждение о европейском протекционизме абсурдным. По его мнению, Европа была самым открытым рынком в мире с самыми низкими тарифами. Настоящими протекционистами, по его мнению, были Япония и США. Поэтому он считал, что было нечестно обвинять Францию или Европейскую комиссию за блокирование Уругвайского раунда (Uruguay Round) переговоров из-за того, что европейцы не отказались от Общеевропейской сельскохозяйственной политики (Europe's Common Agricultural Policy). Я возразил ему, сказав, что, если не будет создано условий для свободной торговли, то миру следует готовиться к следующей войне. Китайцы создавали свою древнюю империю, ибо нуждались в установлении и поддержании порядка на обширной территории, населенной различными людьми, с тем, чтобы товары и услуги могли свободно передвигаться в пределах империи. Когда же весь мир оказался поделенным на различные империи, как это случилось перед Второй мировой войной, то причиной войны стала конкуренция за обладание большим количеством сырья, большим количеством рынков и большим богатством.

Затем мы обсудили проблемы французского сельского хозяйства и ход Уругвайского раунда переговоров в рамках Генерального соглашения по тарифам и торговле. Я слушал программу Би-би-си о тяжелом положении французских фермеров и сельских районов Франции в целом. Я считал, что это было частью общей технологической революции. Нельзя было вечно защищать французских фермеров, позволяя им сохранять неизменный образ жизни. Ширак парировал, что Франции было необходимо защищать свое сельское хозяйство, но он также подчеркнул, что разделяет мои взгляды на свободу торговли. Он добавил, что какого-либо иного пути, чтобы соблюсти интересы Франции в долгосрочной перспективе, кроме свободы торговли, не существовало, и потому Франция не являлась сторонником протекционизма.

Тогда, в качестве свидетельства специалиста, я привел высказывание бывшего директора ГАТТ Артура Данкеля (Arthur Dunkel) о том, что политика Франции являлась протекционистской. Тогдашний генеральный директор Питер Сазерлэнд (Peter Sutherland) разделял это мнение. Ширак сказал, что он не доверяет Сазерлэнду. Я парировал, упомянув, что президент ЕС Жак Делор (Jacques Delors), доверяет Сазерлэнду, на что Ширак быстро ответил, что он не доверяет и Делору!

Ширак сказал, что, раз мы не могли убедить друг друга, то было бы лучше, если бы мы согласились не соглашаться друг с другом. В конце концов, он так повлиял на позицию правительства Балладюра, что на Уругвайском раунде переговоров было заключено соглашение. Со времени нашей первой встречи в 1974 году Ширак и я стали друзьями, мы могли говорить друг с другом свободно и искренне, не обижаясь друг на друга.

Я был поражен тем глубоким интересом, который и Ширак, и немецкий канцлер Гельмут Коль (Helmut Kohl) проявляли к Китаю и странам Восточной Азии. Я обсудил этот вопрос с премьер-министром Го Чок Тонгом и предложил выступить с инициативой о проведении регулярных встреч между лидерами стран Европейского союза (ЕС) и руководителями стран Восточной Азии. Американцы регулярно встречались с лидерами стран Восточной Азии в рамках АТЭС и поддерживали контакты с ЕС через другие организации. При этом страны ЕС и страны Восточной Азии не имели никаких формальных контактов, которые могли бы способствовать развитию торговли, инвестиций и культурного обмена. Го Чок Тонг поднял этот вопрос в беседе с французским премьер-министром Эдуардом Балладюром, и в феврале 1996 года в Бангкоке была проведена первая встреча лидеров стран Европы и Азии. Посещая азиатские страны до встречи или после нее, многие европейские лидеры открыли для себя масштабы экономических преобразований в Восточной Азии. Было решено проводить встречи между лидерами ЕС и Восточной Азии раз в два года.

Я впервые столкнулся с немцами в аэропорту Франкфурта-на-Майне (Frankfurt) в апреле 1956 года. Самолет авиакомпании «Бритиш овэрсиз эйрвэйз корпорэйшен» «Аргонавт» сделал остановку в Риме, и я слушал мелодичные, хотя и вялые объявления по аэропорту через громкоговоритель, пока итальянские носильщики разбирали багаж. Прибыв во Франкфурт несколько часов спустя, я почувствовал, что воздух стал намного прохладнее и свежее, будто бы для того, чтобы соответствовать безапелляционному тону раздававшихся из громкоговорителей объявлений «Внимание, внимание!» (Achtung-Achtung). Объявления сопровождались настойчивыми и убедительными инструкциями, а в это время немецкие носильщики быстро выполняли свою работу. Это напомнило мне о различиях между немецкой и итальянской армиями, как явствовало из сводок с фронтов Второй мировой войны. Я читал об этом в сообщениях, которые передавались агентствами новостей союзников, работая редактором на телеграфе во время японской оккупации Сингапура.

Я посетил немецкого канцлера Вилли Брандта (Willy Brandt) в Бонне (Bonn) в сентябре 1970 года. Мы уже встречались с ним до того в Брюсселе, в 1964 году, во время празднования 100-летия Социалистического Интернационала. После моей речи на этом заседании он подошел ко мне, чтобы выразить свое сочувствие в связи с межобщинными столкновениями в Сингапуре, которые были организованы сторонниками правительства Малайзии, с целью запугать китайцев. Он пригласил меня посетить ФРГ. Я сравнил Сингапур с Западным Берлином, только без поддержки Федеративной Республики Германии в тылу. Брандт был бывшим мэром Западного Берлина и понимал всю сложность моего положения. Из всех европейских лидеров он проявлял наибольшее сочувствие к тяжелому положению Сингапура. Я пробовал убедить его не сбрасывать Юго-Восточную Азию со счетов, потому что я был уверен, что нам удастся справиться с коммунистической угрозой, нависшей над многими странами региона. Брандт имел привлекательную внешность: высокий, коренастый, с симпатичным дружеским лицом и хорошим голосом. Его реакции диктовались скорее интуицией, чем логикой, возможно, он позволял сердцу руководить головой. Он был старым добрым социалистом, всегда выступавшим в пользу уравнивания возможностей и результатов.

Гельмут Шмидт (Helmut Schmidt), который сменил Брандта в 1974 году, был здравомыслящим и практичным человеком, с четкими взглядами по всем ключевым вопросам. Он с презрением относился к той уклончивой позиции относительно отношений между Западом и Востоком, которую занимали те лидеры развивающихся стран, которые боялись критиковать Советский Союз. До того как стать канцлером, Шмидт занимал должность министра обороны, а затем, – министра финансов, поэтому на посту канцлера он хорошо владел экономическими, оборонными и стратегическими вопросами.

Шмидт и его жена Локи (Loki) посетили Сингапур в октябре 1978 года. За те три дня, которые они провели у нас, мы присмотрелись друг к другу и обнаружили много общего. Во время записи интервью для немецкой телевизионной станции ведущий был удивлен, что по многим вопросам мы говорили и думали почти одинаково. Я предложил Шмидту основать Немецко-сингапурский институт (German-Singapore Institute), где бы преподавались курсы инженерных наук и информационной технологии, чтобы помочь немецкому бизнесу обосноваться в регионе. Он согласился. Институт принес много пользы немецким инвесторам, которые получили возможность принимать на работу технических специалистов, получивших подготовку на уровне немецких стандартов. Позднее, в этом институте обучались рабочие других стран «третьего мира».

Осенью следующего года, после моего визита в Бонн и Берлин, я написал в отчете правительству:

«Берлин выглядел более процветающим городом, чем во время моего предыдущего визита, состоявшегося в 1970 году. Но в нем отсутствует свободный дух, царящий в Бонне. Коммунисты оказывают удушающее влияние на население Западного Берлина. Это делается так, чтобы не вызывать протестов, не давать газетам повода для сенсаций, но в достаточной степени, чтобы постоянно оказывать давление на всех немцев, напоминая им, что в Западном Берлине находятся их заложники. Когда я проезжал мимо советского военного мемориала с часовыми, стоявшими подобно статуям, я вспомнил, что это они поставляли оружие, которое причинило так много страданий народам Индокитая и угрожало Таиланду. Без потока этого оружия не было бы вьетнамских войск в Кампучии и кампучийских беженцев в Таиланде. Нас спасает только то, что их система является ужасно неэффективной в производстве необходимых людям товаров и услуг. Регламентация ослабила дух их людей, подорвав их способности ко всему, кроме войны. Через какое-то время это будет осознано всеми, в том числе и их народами. Если Запад не позволит Советам воспользоваться их военным превосходством, то вся их система в 90-ых годах подвергнется серьезным испытаниям». Впоследствии так и получилось.

Я снова встретился со Шмидтом в Бонне, в январе 1980 года, после советского вторжения в Афганистан. Я находился там в составе группы лидеров, включавшей Генри Киссинджера, Тэда Хита и Джорджа Шульца, собравшихся для свободного обсуждения проблемы. Мы были единодушны в том, что следовало оказывать сопротивление Советскому Союзу любой ценой и поддерживать афганский народ.

Шмидт подал в отставку в 1982 году, потому что его социал-демократическая партия (СДП – Social Democrat Party) не поддерживала его политику восстановления финансовой дисциплины. Он продолжал активную деятельность, работая над статьями в газете «Ди цайт» (Die Zeit), а также председательствуя на конференциях «Интерэкшн кансил» (Interaction Council), – группы бывших мировых лидеров, ежегодно встречавшихся для обсуждения долгосрочных мировых проблем в совершенно беспристрастной атмосфере. Я стал членом его группы после того, как ушел в отставку в 1990 году.

Преемник Шмидта, Гельмут Коль, был гигантом, вероятно, самым большим и самым высоким руководителем государства в то время. Во время моего посещения Бонна в мае 1990 года он красноречиво говорил о воссоединении Германии, которое тогда вот-вот должно было произойти. Коль рассматривал его в контексте европейского единства. Он был уверен и оптимистично настроен относительно того, что сможет справиться с проблемами и затратами, необходимыми для воссоединения страны. Он отверг любые предположения о существовании «крепости Европа». Коль сказал, что Германия не станет потворствовать протекционизму, и был уверен, что немецкая промышленность сможет конкурировать с японской.

Я выразил озабоченность тем, что воссоединение Германии потребует такого количества труда и энергии, что у Германии мало что осталось бы для инвестиций в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Канцлер заверил меня, что он не потеряет интереса к Восточной Азии. Он вполне осознавал, что воссоединение Германии, которое должно было прибавить 20 миллионов восточных немцев к 60 миллионам жителей Западной Германии, вызовет опасения у ее соседей. Коль также сказал, что все хотели, чтобы объединенная Германия оставалась членом НАТО, и, хотя причины для этого были не всегда «дружественными», конечный результат должен был быть положительным: «Европейское единство и немецкое единство, – две стороны одной и той же медали».

У него были также весьма определенные взгляды относительно Китая. По его мнению, в Германии было множество глупцов (dummkoepfe), которые хотели бы изолировать Китай из-за событий на площади Тянаньмынь. Это было неверно. Коль согласился с политикой Сингапура относительно привлечения (engaging) Китая к сотрудничеству. Китай хотел утвердиться в Европе, особенно в Германии, где училось наибольшее число китайских студентов по сравнению с другими европейскими странами; они должны были стать будущими реформаторами Китая.

В отличие от французов, немецкие промышленники и банкиры активно работали в Сингапуре и странах Восточной Азии с начала 70-ых годов, задолго до того, как у канцлера Коля развился личный интерес к региону. Вслед за Голландией, Германия была самым большим европейским инвестором в Сингапуре и нашим самым большим европейским торговым партнером. Коль посетил Сингапур в феврале 1993 года, через два с половиной года после объединения Германии. Он признал, что стоимость воссоединения с Восточной Германией оказалась выше, чем он ожидал. Тем не менее, его сопровождали более сорока наиболее видных представителей немецких деловых кругов. Я убеждал его не уступать Восточную Азию американцам и японцам. Коль сказал, что Германия не замыкалась на себе самой. Он хотел развития экономических и культурных связей со странами региона. Канцлер также пригласил меня посетить Германию для поддержания контактов между странами. Он хотел, чтобы сингапурские и немецкие предприниматели вместе инвестировали в Китае, Вьетнаме и других странах Восточной Азии. Я посетил его в мае 1994 года, чтобы проинформировать его о текущих событиях. Говоря о России, Коль отметил, что Европейский союз не относился к московским лидерам с должным уважением. Русские были гордыми людьми и чувствовали себя униженными и оскорбленными этим. Он был убежден, что, если не проводить правильной политики в отношении русских, то российские националисты и милитаристы вновь вернутся к власти и все начнется сначала.

В ноябре 1995 года Коль вновь посетил Сингапур и вновь выразил свое беспокойство в отношении России. Его европейские партнеры не понимали критической важности России для сохранения мира в Европе. Они должны были помочь России стать более сильным и демократическим государством, а не вернуться к диктатуре и политике экспансионизма. Европа нуждалась в России в качестве противовеса Китаю. По этим причинам Германия была главным источником финансовой помощи России. В 1989 году на долю Германии приходилось 52 миллиарда долларов, или более половины всей международной помощи, оказанной России. Американцы приводили его в отчаяние, – они все более и более замыкались в себе. Республиканцы были «так же плохи, если не хуже». Коль жаловался, что ни один республиканский кандидат не побывал в Европе во время президентской компании, проходившей за год до того, а в годы «холодной войны» они это делали регулярно.

Коль хотел, чтобы я высказал свое личное мнение об официальных сообщениях, поступавших из Китая, Японии, Вьетнама, Индонезии, Малайзии, Индии, Пакистана, Бангладеш и Филиппин. Я дал ему откровенные ответы на его вопросы. Когда я говорил ему, что та или иная страна была совершенно безнадежной, он соглашался, и отвечал, что тоже не вкладывал бы туда капитал. Он был практичным и трезвым человеком, и наши оценки ситуации часто совпадали.

В июне 1996 года Коль пригласил Чу и меня отправиться на вертолете в Шпейер (Speyer), расположенный в его родной земле Рейнланд-Пфальц (Rhineland-Palatinate), в самом сердце Европы. В городе стоит роскошный собор XI века. Коль приезжал в этот винодельческий район Рейнской области с Миттераном, Горбачевым, Тэтчер и другими политиками. Его жена присоединилась к нам в его любимом ресторане «Дайдесхайм хоф» (Deidesheim Hof), где мы дегустировали его любимые блюда. В течение обеда он «угощал» меня воспоминаниями о его встречах с восточно-азиатскими лидерами, некоторые из которых ему понравились, другие же показались несколько колючими. Сухарто произвел на него впечатление скромного человека, и они стали близкими друзьями. Еще до того, как Коль стал канцлером, он посещал Сухарто в его доме. Пока он ждал Сухарто в зале, любуясь рыбками в аквариуме, какой-то человек в свитере и саронге подошел к нему, они вместе смотрели на рыбок и начали говорить. Немецкий посол, сопровождавший Коля, не заметил его. И только спустя некоторое время Коль понял, что это был сам президент. Сухарто пригласил его остаться пообедать, и они вместе провели четыре часа. Во время другого визита Сухарто взял его на свою ферму, чтобы показать разводимый там крупный рогатый скот, после чего Коль прислал ему из Германии племенного быка. В следующий раз, когда он встретился с Сухарто, президент пожал ему руку и сказал, что бык сделал первоклассную работу.

Коль продемонстрировал, как мало внимания он уделял форме. Все шестеро из нас путешествовали по Шпейеру не в роскошном лимузине «Мерседес», а в обычном микроавтобусе «Фольксваген» (Volkswagen). Когда я дал в его честь обед в Сингапуре, он приехал на обычном туристическом автобусе, как он сказал мне, чтобы лучше рассмотреть город.

Гельмут Шмидт и Гельмут Коль не были лучшими друзьями, и немецкие средства массовой информации были заинтригованы, как мне удавалось поддерживать хорошие отношения с обоими. Когда меня об этом спросили, я ответил, что моей обязанностью было поладить с любым немецким лидером, так что я не отдавал никому предпочтения. Коль иногда проигрывал в сравнении со Шмидтом, его непосредственным предшественником. Шмидт был интеллектуалом, всегда подбрасывавшим интересные идеи, которые он разъяснял с остротой и ясностью в «Ди цайт» и после того, как подал в отставку с поста канцлера. Средства массовой информации, напротив, описывали Коля как скучного и унылого человека. В результате, многие недооценивали его. Когда Коль пришел к власти, никто не ожидал, что он будет находиться на этом посту дольше любого другого немецкого канцлера, за исключением Бисмарка (Bismarck). Узнав его ближе, я рассмотрел за внешней неуклюжестью и громоздкостью ясный ум и острое политическое чутье. У него был сильный характер, решительный и последовательный в достижении поставленных целей. Его стратегическое мышление позволило ему свести счеты с прошлым Германии, и он был решительно настроен, чтобы прошлое никогда больше не повторилось. Именно отсюда проистекала его целеустремленная борьба за создание Европейского монетарного союза (European Monetary Union). Он считал это вопросом войны и мира и верил, что евро сделает процесс европейской интеграции необратимым.

Коль проиграл выборы в сентябре 1998 года. Он останется в истории великим немцем, вторично объединившим Германию, и великим европейцем, хотевшим, чтобы Германия стала частью наднациональной Европы, чтобы предотвратить повторение разрушительных европейских войн прошлого столетия. Он консолидировал франко-германские связи и подготовил евро для успешного старта 1 января 1999 года, несмотря на широко распространенный скептицизм и оппозицию. В первый же год существования евро курс общеевропейской валюты по отношению к американскому доллару понизился, но если евро, в конечном счете, преуспеет, то вклад Коля в создание европейского единства будет историческим. Его признание в том, что он был замешан в сборе секретных пожертвований на нужды своей партии, которые по закону должны были делаться гласно, не умаляет значение его вклада в построение новой Германии и нового ЕС.

Французские лидеры поразили меня уровнем своего интеллекта и глубиной политического анализа. Используя экономические ресурсы Германии в составе ЕС, французам удалось опередить немцев в усилении своего влияния на международной арене. Объединенная Германия не станет с этим мириться. Тем не менее, канцлер Коль слишком хорошо знал об опасениях, которые могли бы появиться, если бы Германия стала злоупотреблять своей мощью и весом.