Из третьего мира – в первый. История Сингапура (1965–2000) Ли Куан Ю

Глава 27. Советский Союз: крах империи

В октябре 1957 года я был в Джесселтоне (Jesselton) (ныне Кота Кинабалу – Kota Kinabalu), в джунглях Британского Северного Борнео для слушания дела в суде, когда до меня дошло сенсационное известие: русские запустили спутник в космос. Это было впечатляющей демонстрацией превосходства советской технологии. Я принимал вызов коммунистической системы всерьез: Советы были агрессивны повсюду в Азии и, вместе с коммунистическим Китаем, поддерживали партизанское движение. Русские выросли в моих глазах еще сильнее, когда в апреле 1961 года они послали первого человека в космос. Это давало им основания заявлять, что будущее принадлежит им.

Мне было интересно узнать, что это за народ, и я решил воспользоваться возможностью посетить Москву в апреле 1962 года, после конференции стран Содружества наций в Лондоне. После стандартного официального тура по Москве я посетил Большой театр, где смотрел на выступление Стравинского во время его первого возвращения в Россию. Он дирижировал оркестром, исполнявшим балет «Петрушка». Советские должностные лица изолировали меня от людей на улицах, в магазинах и, кроме официальных лиц, я ни с кем не встречался.

Мое впечатление от Москвы и ее должностных лиц сводилось к серости и строгости. Я запомнил бабушку, точно соответствовавшую описанию в книгах, которые я читал: большую толстую женщину, сидевшую возле лифта на моем этаже в гостинице «Националь» (их лучший отель, где также остановился и Стравинский) и больше ничего не делавшую. Мне подали в номер огромный завтрак: икра, копченый лосось, ветчина и мясо, хлеб, масло, кофе, чай, водка, коньяк. Завтрак был сервирован на столе, покрытом темной бархатной скатертью. Когда я вернулся в тот вечер из театра, стол еще не был убран. Как меня и предупреждали до поездки в Москву, умывальник не имел пробки.[24] Я привез с собой твердый резиновый шар для этой цели, но он не подходил для умывальника, хотя, к счастью, подошел для ванной. Автомобиль представительского класса «Чайка» был ужасен. Сопровождавший меня чиновник работал в министерстве культуры и отвечал за связи со странами Юго-Восточной Азии, а самым высоким должностным лицом, с которым мне довелось встретиться, был заместитель министра иностранных дел Кузнецов (Kuznetsov). В Москве я ощущал витавшую в воздухе угрозу, но это было, наверное, плодом моего воображения. То, что Советский Союз – великая держава, было фактом.

Поэтому я поощрял моего старшего сына Лунга изучать русский язык, полагая, что, поскольку он увлекался математикой, это позволило бы ему читать публикации многих превосходных российских математиков. Я полагал, что Россия будет оказывать большое влияние на жизнь моих детей. Лунг потратил шесть лет, изучая русский язык с чешский профессором – эмигрантом, преподававшем в нашем Университете Наньян, затем – с корреспондентом ТАСС, а потом – с русскими студентами, изучавшими китайский язык. Наконец, британский дипломат прошел с ним курс подготовки к экзамену за общеобразовательную школу (O-level), который Лунг сдал с отличием.

Сингапур установил полные дипломатические отношения с Советским Союзом в 1968 году, но контакты между странами были минимальными. У русских не было ничего из того, что мы хотели бы купить, за исключением улова их рыболовного флота, который вел промысел в Индийском и Тихом океанах. Они создали совместное предприятие с одной из наших компаний, которое занималось консервированием рыбы, а также ремонтом судов в наших доках и пополнением припасов. Советы, тем не менее, были заинтересованы в Сингапуре из-за его стратегического положения. Это стало ясно во время моей вынужденной остановки в Москве в январе 1969 года.

Чу и я летели в Лондон самолетом «Скандинэвиэн эйрлайнз систем» (Scandinavian Airlines System) через Гонконг, Ташкент и Копенгаген. Летчик объявил, что самолет не сможет приземлиться в Ташкенте из-за погодных условий и будет вынужден совершить посадку в Москве. Когда мы пролетали над Ташкентом, небо было совершенно ясным. На взлетной полосе московского аэропорта меня ожидали представители МИДа во главе с Ильей Ивановичем Сафроновым (Ilia Ivanovich Safronov), назначенным на должность советского посла в Сингапуре. Была холодная ночь, Чу поскользнулась на замерзшей взлетно-посадочной полосе, совершенно не подготовленной для встречи, и чуть не упала. Мой секретарь дрожал от холода, но согрелся в зале для официальных лиц коньяком. Все, чего они хотели добиться в результате этой сложной комбинации, было организовать встречу со мной человеку, отбывавшему в Сингапур в качестве их первого посла. Это был также весьма простой способ поразить меня размерами, мощью и возможностями страны.

Сафронов, который говорил по-китайски, служил до этого в Китае, и в его обязанности входило внимательно изучать то влияние, которое Китай мог оказывать на Сингапур. Вскоре после того, как он прибыл в Сингапур, он передал мне приглашение посетить Советский Союз от премьер-министра Алексея Николаевича Косыгина (Alexei Nikolayevich Kosygin).

В сентябре 1970 года я прибыл в Москву после полуночи, рейсом «Аэрофлота» из Каира. Меня встречал почетный караул высоких русских гвардейцев, освещенных прожекторами. Они передвигались подобно роботам и, когда меня попросили поприветствовать их по-русски, отвечали в унисон. Осмотр почетного караула завершился маршем, который был впечатляющей демонстрацией агрессивности и силы. Все это было задумано, чтобы произвести впечатление, и я действительно был впечатлен.

В Кремле я посетил тучного Председателя Верховного Совета Николая Подгорного (Nikolai Podgorny). Мы провели переговоры за завтраком. Подгорный говорил об улучшении культурных и экономических отношений между странами и не произвел на меня никакого впечатления. На следующий день мы полетели в Сочи (Sochi), а потом, по гористой дороге, пролегавшей вдоль побережья Черного моря, нас отвезли с нашей дачи для гостей в большой дом отдыха в Пицунде (Pitsunda), где нас приветствовал серьезный, но недружелюбный премьер-министр. Косыгин с гордостью показывал нам свою дачу, в особенности крытый бассейн с подогретой водой и большими раздвигавшимися дверями, которые работали от нажатия кнопки. Я провел приблизительно два часа, разговаривая с ним перед обедом.

Косыгин проявил большой интерес к тем обстоятельствам, в которых происходило наше отделение от Малайзии. Он спросил: «Действительно ли Сингапур предпринял серьезные усилия, чтобы остаться в составе федерации?». Я уверил его, что мы старались изо всех сил, но между нами имелись фундаментальные различия в политических взглядах на проблемы межобщинных отношений. Он спросил, правильно ли было предположить, что идея федерации с Малайзией не была отброшена окончательно. Я упомянул о географических и семейных связях между двумя странами, но сказал, что после расовых беспорядков, имевших место в мае 1969 года в Куала-Лумпуре, вряд ли было реально строить планы нашего возвращения в федерацию. Лидеры Малайзии относились к Сингапуру с подозрением. Тогда он спросил о той поддержке, которую имели коммунисты (то есть маоисты) в Сингапуре. Я сказал, что в 1961–1962 годах их поддерживало максимум 33 % избирателей, а теперь, вероятно, порядка 15 % избирателей.

Из его жестов и вопросов о влиянии Пекина на этнических китайцев Сингапура я понял, что он не считал, что существование независимого Сингапура было в советских интересах. Он многозначительно упомянул об использовании наших предприятий для ремонта американских самолетов и судов, а также о посещении города для отдыха американскими военнослужащими, воевавшими во Вьетнаме. Я возразил на это, что наши ремонтные предприятия были доступны для всех на чисто коммерческой основе. Он был заинтересован в использовании наших верфей и, намекая на оставшиеся от Великобритании военно-морские базы, высказал надежду на расширение экономических и политических отношений с Сингапуром. Он был готов посылать в Сингапур для ремонта все типы судов, включая советские военные корабли. Косыгин добавил, что его заместитель по вопросам внешней торговли посетит Сингапур, чтобы оценить перспективы развития торговли.

Косыгин поразил меня как человек тонкий и многозначительный. Он не упомянул о советском предложении по созданию азиатской системы коллективной безопасности, которое обсуждал со мной в Москве президент Подгорный. Так как я не проявил какого-либо энтузиазма по этому поводу, то Косыгин просто сказал, что СССР являлся и европейской, и азиатской державой. Поэтому русские естественно интересовались тем, что происходит в Юго-Восточной Азии, хотя некоторые и пытались отрицать их право быть азиатами.

Сопровождавший меня сотрудник МИДа, специалист по Китаю Михаил С. Капица (Mikhail S. Kapitsa), на протяжении всего визита вел большую часть бесед и зондирования по разным вопросам. Советское гостеприимство не знало пределов. В самолете по пути из Москвы в Сочи, вскоре после завтрака, нам подали икру, копченого осетра, водку и коньяк. Когда я сказал, что мои английские привычки позволяют мне пить по утрам только чай, еда и алкоголь были убраны. Сопровождавший нас министр сказал, что он тоже пьет чай по утрам и расточал комплименты по этому поводу.

Меня потряс их огромный военный мемориал в Волгограде (во время Второй мировой войны – Сталинград), сооруженный в честь героической защиты города. Работая редактором на телеграфе в оккупированном японцами Сингапуре, я читал сообщения военных корреспондентов об этом долгом сражении в 1943–1944 годах.[25] Великолепные настенные барельефы прославляли героизм советских войск и жителей города, проявленный во время обороны. Почти столь же незабываемым был их военный мемориал и кладбище в Ленинграде (ныне Санкт-Петербург). Русские были храбрыми, жесткими и выносливыми людьми, которые вынесли страшные потери, причиненные германским вермахтом, сумели изменить ход войны в свою пользу и, в конце концов, закончили ее в Берлине.

Несмотря на все их гостеприимство и дружеское отношение, Чу и я подозревали, что наше помещение прослушивалось. После обеда, состоявшегося в первый день нашего пребывания в Москве, она сказала мне в нашей спальне, на даче для приема гостей: «Странно, что они уделяют мне так много внимания. Они, наверное, считают, что я имею на тебя очень большое влияние. Они уделяли очень мало внимания Радже».

На следующий день хозяева уделяли намного больше внимания Раджаратнаму, нашему министру иностранных дел, чем Чу. Это было настолько очевидно, что я даже задавался вопросом, не хотели ли они, чтобы мы знали, что они нас прослушивают. Все оставшееся время визита, даже находясь в ванной, я чувствовал, что они контролируют мои мысли.

После 1970 года между нами не было контактов на высшем уровне, не считая четырех визитов, совершенных заместителем министра иностранных дел Н.П.Фирюбиным (N. P. Firyubin) в период с 1974 по 1980 год. Я упрекнул его в том, что СССР не поддерживал АСЕАН, в то время как даже Китай высказал свою поддержку этой организации. Они подозревали, что АСЕАН являлась антисоветской и проамериканской организацией. Фирюбин был очень умным и приятным собеседником, но он не имел никаких полномочий для принятия решений. Когда мы в последний раз встретились в апреле 1980 года, он пытался сгладить то плохое впечатление, которое произвели советская поддержка оккупации Камбоджи Вьетнамом и их собственное вторжение в Афганистан. Он сказал, что Советский Союз борется за разрядку международной напряженности, и упомянул недавнее посещение руководителями Вьетнама столиц стран Юго-Восточной Азии в качестве проявления их миролюбивой политики. Вьетнам хотел обсудить с нами создание зоны мира, свободы и процветания. Он сказал, что Советский Союз поддерживал это предложение и будет делать все, чтобы поддерживать мир, безопасность и взаимное доверие. Я прямо возразил ему, что, если они действительно хотели мира, то должны были заставить Вьетнам прекратить агрессию в Камбодже, которая так встревожила все страны Юго-Восточной Азии. Я также подчеркнул, что вторжение Советского Союза в Афганистан в декабре 1979 года напугало все страны Юго-Восточной Азии.

Примерно в этот же период мы узнали, что шифровальщик нашего посольства в Москве был скомпрометирован, вступив в связь с русской женщиной, и передавал ей секретные сообщения из посольства. Видимо, это было их обычной практикой в отношении посольств всех государств, как дружественных, так и враждебных. Не знаю, какую информацию они рассчитывали почерпнуть из чтения нашей корреспонденции с посольством, ибо все, к чему мы стремились, было избегать каких-либо неприятностей с Советами.

После вторжения Вьетнама в Кампучию советская пропаганда стала враждебной по отношению к Сингапуру, говоря о 25 миллионах китайцев, живших за пределами Китайской Народной Республики, как представителях Китая, опасной «пятой колонне» в странах их проживания. Я напомнил Фирюбину, что Советский Союз имел посольство в Сингапуре, а Китай – нет, и что ему было известно, что я не одобрял попыток китайского правительства поддерживать контакты с китайцами, проживавшими в регионе, через голову правительств стран Юго-Восточной Азии. Напротив, вьетнамская агрессия против Кампучии вызвала серьезные опасения в Таиланде и других странах по отношению к Китаю. Советский Союз должен был принять фундаментальное решение об изменении своей политики. Чем меньше проблем они создавали в Юго-Восточной Азии, тем меньше были бы возможности Китая оказывать влияние на эти страны.

После советского вторжения в Афганистан мы присоединились к бойкоту Олимпийских игр в Москве в 1980 году, заморозили программу культурного обмена и отсрочили все визиты советских экономических делегаций. Мы также отказались предоставлять средства обслуживания, ремонта и даже заправки их военно-морских и вспомогательных судов на наших гражданских верфях, а также отказались проводить техническое обслуживание советских самолетов, летавших в Индонезию.

Отношения между нами оставались замороженными на протяжении почти целого десятилетия, до начала проведения Горбачевым (Gorbachev) политики перестройки и гласности. Когда премьер-министр Николай Рыжков (Nikolai Ryzhkov) посетил Сингапур в феврале 1990 года, он представлял уже другое правительство и другую страну. У него не было ни уверенности в себе, ни даже походки лидера великой державы. Он попросил заместителя премьер-министра Он Тен Чиона предоставить заем в размере 50 миллионов долларов для закупки потребительских товаров в Сингапуре. Я не согласился с этим и приказал Он Тен Чиону не отвечать на эту просьбу. Если премьер-министр Советского Союза был вынужден обратиться к крошечному Сингапуру за займом в 50 миллионов долларов, то СССР, видимо, исчерпал свой кредит у всех больших государств. Государственные долговые обязательства Советского Союза ничего не стоили.

Рыжков посетил универмаг НКПС «Фэйрпрайс». Когда в тот же вечер я дал в его честь обед в Вилле Истана, он выразил свое удивление, что нашим рабочим был доступен такой широкий ассортимент мяса, фруктов и овощей, импортированных со всех континентов. Нехватка продовольствия в Советском Союзе в то время была в центре его внимания. Рыжков был дружелюбным и приятным собеседником, он признавал, что созданная Сталиным командная экономика и изоляция Советского Союза нанесли стране ущерб. Он сказал, чго правительству удалось изменить ситуацию к лучшему, они поняли, что мир стал взаимозависимым, решили интегрироваться в систему международных экономических отношений, независимо от идеологических разногласий.

Рыжков пригласил меня посетить Советский Союз, что я и сделал в сентябре того же года. На этот раз церемония встречи в московском аэропорту была иной. Почетный караул больше не состоял из одинаковых гвардейцев ростом в шесть футов и три дюйма (190 см). Почетный караул состоял из военнослужащих разного роста, оркестр также был разношерстным. Слаженность движений, подобная работе часового механизма, уже отсутствовала, – русские больше не старались внушать страх посещавших их людям.

Рыжков опоздал на встречу со мной и искренне извинялся. Он задержался в Верховном Совете, пытаясь найти компромисс между двумя различными предложениями о переходе советской экономики к рыночной системе. Он продемонстрировал полную потерю доверия к существовавшей системе и растерянность в вопросах перехода к рыночной экономике. Он сказал, что его правительство наблюдало за Сингапуром с большим интересом, потому что СССР пытался перейти к рыночной экономике, и их привлекали замечательные успехи Сингапура. Они также изучали опыт других стран, чтобы извлечь положительные уроки из их опыта управления экономикой. Я подумал о том, какими катастрофическими последствиями для такой огромной страны как Советский Союз, могли обернуться разговоры об изучении опыта рыночной экономики в других странах, в тот момент, когда государство находилось на последней стадии дезинтеграции.

Моя встреча с президентом Михаилом Горбачевым откладывалась несколько раз, потому что он был занят интенсивными дискуссиями, касавшимися следующих шагов по переходу к рыночной экономике. Советские официальные лица пытались оправдаться, но я приказал своему послу не волноваться. Мы были свидетелями конца империи. У меня было то преимущество, что я видел крах Британской империи в феврале 1942 года, когда японцы захватили Сингапур. Меня приняли в кабинете Горбачева в Кремле, когда он закончил одно из своих бесконечных заседаний, чтобы встретиться со мной в течение 30 минут. Все формальности были отложены, мы встретились в составе маленькой группы. С Горбачевым был только шеф протокола и переводчик, а со мной – только мой заместитель Го Чок Тонг и министр иностранных дел Вон Кан Сен (Wong Kan Seng).

У Горбачева не было уверенности в том, какие шаги следовало предпринять, чтобы решить почти неразрешимые проблемы. Я подумал, что он совершил фатальную ошибку, начав кампанию гласности до перестройки экономики, и что Дэн Сяопин проявил куда большую мудрость, поступив в Китае наоборот. Горбачев выглядел сосредоточенным, спокойным и искренним человеком, когда сказал, что каждая нация является уникальной, и ни одна страна не должна доминировать над другими государствами в военном отношении. Он сказал, что Советский Союз был занят перестройкой, которая сводилась к вопросу о выборе: выборе политико-экономических реформ и путей перехода к новой системе. Он добавил, что Советский Союз начал перестройку в 1917 году, но она пошла не по тому пути, так что теперь он пробовал опять. Он понял, что перестройка в Сингапуре началась много лет назад. Он высоко ценил развитие наших двухсторонних отношений.

Я сказал, что было удивительно то, насколько мирно проходили преобразования в Советском Союзе. Если бы ему удалось продолжить преобразования без насилия в течение еще 3–5 лет, то это было бы настоящим триумфом. Я также положительно отозвался о политике неприменения военной силы для решения проблем, что было бы бедственно для остального мира. Он ответил, что независимо от того, на какой стадии экономического или культурного развития находится страна, никто не может относить ее к разряду первоклассной или второразрядной, потому что каждая нация является уникальной.

Покинув Кремль, я удивлялся тому, что такой достойный человек смог достичь самого высокого положения в такой зловещей системе. Лидер меньшего масштаба стремился бы решить проблемы Советского Союза, используя его огромные военные возможности, что причинило бы огромный ущерб остальному миру. В этом отношении США и всему миру действительно повезло.

Из моих дискуссий с китайскими лидерами я понял, что они имели совершенно иное представление о Горбачеве, как о лидере сверхдержавы, слушавшем советы ее врагов. Ему следовало насторожиться, когда средства массовой информации враждебных государств стали хвалить его, вместо этого он следовал их увещеваниям и вызвал распад страны в результате проведения политики гласности, чего и добивались его противники. Поэтому, когда американские средства информации назвали премьер – министра Китая Чжу Чжунцзи (Zhu Rongji) «китайским Горбачевым», тот немедленно отошел от всего, что хоть как-то могло напоминать Горбачева. Чжу Чжунцзи и другие китайские лидеры предпочитали напоминать Дэн Сяопина с его социалистическим реализмом, выразившимся в его знаменитом изречении, что «нет разницы, какого цвета кошка – черного или белого, – лишь бы она ловила мышей». Лишь немногие китайцы, будь то лидеры или простые люди, сочувствовали Горбачеву, когда его собственный народ выразил свое отношение к нему на президентских выборах 1996 года, на которых он набрал менее 1 % голосов. Они видели в нем человека, который разрушил советскую империю так, как ЦРУ могло только мечтать.

Распад Советского Союза не затронул Сингапур, так как между нашими странами практически не было экономических связей. Первым признаком разрушения системы было то, что визиты советских рыболовных судов стали нерегулярными. Капитаны кораблей продавали рыбу в других местах, иногда в экстерриториальных водах, чтобы платить зарплату экипажу и оплачивать услуги верфей в тех странах, где ремонт их судов обходился дешевле. Контроль из Москвы больше не осуществлялся. Советская авиакомпания «Аэрофлот» также испытывала подобные трудности. Из-за отсутствия твердой валюты для оплаты авиатоплива, ее представители вынуждены были выпрашивать наличные в отделении «Московского народного банка» в Сингапуре, чтобы заплатить за горючее для обратного полета в Москву.

Несмотря на растущий хаос, с рейсами «Аэрофлота» в Сингапур стало прибывать множество туристов, которые покупали электронные товары для перепродажи в Москве в несколько раз дороже. Это были выгодные экскурсии для этих вольных торговцев. Вскоре стало прибывать больше женщин, чем мужчин. Поговаривали, что все, в чем они нуждались, был авиабилет и плата за проезд в такси в гостиницу, где клиенты мужчины обеспечивали их средствами для оплаты электронных товаров, которые они покупали в конце своего короткого визита. Наш посол в Москве был человеком высокой морали, он не одобрял этого и просил советское министерство внутренних дел не выдавать паспорта таким женщинам. Но наплыв этих предприимчивых молодых женщин не иссякал.

Когда я посетил Советский Союз в сентябре 1970 года и встретился с премьер-министром Косыгиным на его черноморской даче, советские лидеры были уверены, что будущее принадлежало им. Наблюдать за тем, как огромная, контролируемая империя стала неуправляемой, а затем разрушилась, было устрашающим зрелищем. Что-то подобное этому, наверное, происходило в Китае в последние десятилетия правления династии Цин. Разница заключается в том, что Россия все еще располагает ядерным оружием, которое дает ей возможность удержать любого агрессора, стремящегося к ее расчленению. И любой, кто считает, что с русскими покончено как с великой нацией, должен вспомнить об их ученых, работавших в космической и атомной области, шахматных гроссмейстерах, олимпийских чемпионах, которых они воспитали, несмотря на весь ущерб причиненный стране системой централизованного планирования. В отличие от коммунистической системы, русские – не те люди, которых можно выбросить на свалку истории.

Глава 28. Америка – главный борец с коммунизмом

В конце августа 1965 года, вскоре после потрясения, пережитого в результате отделения от Малайзии, я неожиданно столкнулся с серьезными личными проблемами. Состояние моей жены Чу резко ухудшилось, ей требовалась операция. Ее лечащий врач-гинеколог доктор Бенджамин Шиерс (Dr. Benjamin Sheares) порекомендовал ей обратиться к американскому врачу, который был лучшим специалистом в этой области. Я попытался убедить его приехать в Сингапур, но мне это не удалось. Врач настаивал, чтобы Чу приехала в Швейцарию, куда он направлялся по другим делам. Я обратился за помощью к Генеральному консулу США в Сингапуре и, через него, – к правительству США. Они не оказали мне помощи, – то ли не могли, то ли не хотели. Тогда я обратился к англичанам, чтобы добиться приема у ведущего английского специалиста, которого также порекомендовал Шиерс. Доктор согласился и немедленно прилетел в Сингапур, выразив понимание моего нежелания отправить жену заграницу одну в тот момент, когда я не мог оставить Сингапур. Этот инцидент только усилил мое ощущение того, что мне будет нелегко сработаться с американцами, которых я знал не так хорошо, как англичан.

Я был рассержен и нервничал. В телевизионном интервью иностранным корреспондентам, которое я дал через несколько дней, я высказал свое недовольство американцами. Я выразил свое недовольство по поводу того, что американское правительство не смогло помочь убедить американского специалиста-медика приехать в Сингапур, чтобы оказать помощь близкому мне человеку. Затем я впервые публично упомянул о том, как за четыре года до того агент ЦРУ пытался подкупить офицера нашего Специального департамента (Special Branch – контрразведка Сингапура).

В 1961 году ЦРУ предложило этому офицеру фантастическое вознаграждение и гарантии того, что, если бы его деятельность была раскрыта, или он столкнулся с трудностями, то они помогли бы ему и его семье выехать в Америку, где его будущее было бы обеспечено. Их предложение было настолько заманчивым, что офицеру потребовалось три дня на его обдумывание, но затем он все-таки решил рассказать об этом своему руководителю – Ричарду Корридону (Richard Corridon). Корридон сообщил об этом мне, и я приказал ему устроить западню. В результате им удалось поймать трех американцев с поличным в квартире на Орандж Гроув Роуд (Orange Grove Road) в тот момент, когда они готовились проверить нашего офицера Специального департамента, с помощью «детектора лжи». Один из них был сотрудником консульства США в Сингапуре и заявил о своем дипломатическом иммунитете; два других были офицерами ЦРУ, один из которых базировался в Бангкоке, а другой – в Куала-Лумпуре. Мы располагали достаточными доказательствами, чтобы упрятать их за решетку на 12 лет. Генеральный консул США, который ничего не знал об этой операции, подал в отставку.

Обсудив эту проблему с Кен Сви, Чин Чаем, Раджой и Пан Буном, я сказал послу Великобритании лорду Селкирку (Lord Selkirk), что мы освободим этих людей, а их противозаконная деятельность не будет обнародована, если американцы предоставят правительству Сингапура 100 миллионов долларов на нужды экономического развития. Американцы предложили один миллион долларов, но не правительству Сингапура, а ПНД, что было невероятным оскорблением. Американцы до этого купили и продали столь многих лидеров во Вьетнаме и других странах, что считали, что смогут покупать и продавать лидеров правительств где угодно. Нам пришлось освободить одного американца, обладавшего дипломатическим иммунитетом, но мы решили продержать двух оставшихся офицеров ЦРУ в заключении в течение года на основании законодательства о чрезвычайном положении (Emergency Regulations). В результате неоднократных обращений лорда Селкирка мы выпустили их через месяц, предупредив, чтобы впредь они не занимались подобной деятельностью. Мы надеялись, что предупреждения было достаточно, но опасались, что это могло быть и не так.

В ответ на публичное обнародование этой информации Госдепартамент США выступил с отрицанием того, что с американской стороны предлагались какие-либо взятки, и выразил сожаление по поводу моего заявления, назвав его «неудачным, бесполезным и просто играющим на руку Индонезии». «Американцы глупо отрицают бесспорные факты», – ответил я, обнародовав детали скандала и письмо, полученное от Госсекретаря США Дина Раска (Dean Rusk) 15 апреля 1961 года, в котором он писал:

«Дорогой премьер-министр,

Я был глубоко обеспокоен, узнав, что Ваше правительство уличило некоторых официальных лиц правительства США в противоправных действиях на территории Сингапура. Я хочу довести до Вашего сведения, что я глубоко сожалею об этом несчастном инциденте, который ухудшил дружеские отношения, существующие между нашими правительствами. Новая администрация США весьма серьезно относится к этой проблеме и намеревается рассмотреть деятельность официальных лиц США, применив к ним меры дисциплинарного воздействия.

Искренне Ваш, Дин Раск».

В 1961 году мое отношение к Америке и американцам было подытожено в моих инструкциях Корридону: «Расследуйте этот случай тщательно, обращая внимание на каждую деталь. Не оставляйте ничего без внимания, пока не доберетесь до сути дела. Но постоянно помните, что вы имеете дело не с врагами, а с друзьями, совершающими чудовищные глупости».

Предав огласке в своем интервью в августе 1965 года инцидент, случившийся за четыре года до того, я не только стремился выразить свое недовольство по поводу того, что американцы не оказали мне помощи. Я также хотел дать понять странам Запада, что, в том случае, если Великобритания выведет свои войска, в Сингапуре не будет американских военных баз. В этом случае Сингапур «будет налаживать связи с Австралией и Новой Зеландией». Я хотел, чтобы британские войска оставались в Сингапуре, и боялся того, что после нашего неожиданного отделения от Малайзии англичане захотят вывести свои войска из Сингапура, как только закончится «конфронтация» с Индонезией.

Американцы производили на меня неоднозначное впечатление. Я восхищался их деловитостью, но разделял взгляды британской элиты того времени: американцев считали яркими, но нахальными; обладавшими несметными богатствами, но часто использовавшими их не по назначению. Американцы считали, что для решения любой проблемы достаточно было просто привлечь необходимое количество ресурсов. Это было неверно. Многие американские лидеры полагали, что для преодоления расовой, религиозной, национальной вражды, соперничества, междоусобиц и войн, уходивших корнями в глубь тысячелетий, достаточно было лишь привлечь побольше ресурсов. (Многие из них считают так до сих пор. Именно на этом основаны усилия американцев по построению мирного, мультирасового и мультирелигиозного общества в Боснии и Косово).

Американские методы борьбы с коммунизмом в Азии меня не впечатляли. Американцы беспринципно вели себя с лидером националистов Южного Вьетнама Нго Динь Дьемом. Они поддерживали его лишь до тех пор, пока он не отказался проводить их линию. После этого они отвернулись от него, и Дьем был убит своими же генералами. У американцев были хорошие намерения, но они вели себя властно, а их понимание истории было недостаточным. Я также опасался, что они могли рассматривать всех этнических китайцев в качестве вероятных сторонников коммунистов, только потому, что Китай был коммунистической страной.

Несмотря на это, Америка была единственной страной, обладавшей силой и решимостью остановить не прекращавшееся наступление коммунистов и поднять народы на борьбу с ними. При этом я хотел, чтобы Великобритания, Австралия и Новая Зеландия играли роль буфера между нами и американцами, ибо жизнь стала бы для нас очень сложной, если бы Сингапур превратился в подобие Сайгона или Манилы. В одиночку англичане в Малайзии не могли остановить наступление коммунистов в Юго-Восточной Азии, именно американцы смогли предотвратить распространение китайскими и вьетнамскими коммунистами партизанской войны на Камбоджу и Таиланд. Соединенные Штаты также поддерживали президента Индонезии Сукарно до тех пор, пока коммунисты не предприняли попытку государственного переворота в сентябре 1965 года. В целом, американская поддержка в борьбе против продолжавшегося наступления коммунистов была незаменимой.

Готовность американцев противостоять коммунистам где угодно, бороться с ними любой ценой успокаивала меня. Именно потому, что американцы были решительно настроены и хорошо подготовлены к борьбе против коммунистов, Неру, Насер и Сукарно могли позволить себе играть роль лидеров неприсоединившихся стран. Это было очень удобно для них, и я тоже стал на подобную позицию, поначалу даже не поняв, что подобный нейтралитет являлся роскошью, за которую платили американцы. Если бы Сингапур не прятался за спиной американцев, которые вместе с англичанами, европейцами, австралийцами и новозеландцами держали под контролем русских и китайских коммунистов, то мы не могли бы позволить себе быть столь критично настроенными по отношению к Китаю или России.

Я ясно высказался в поддержку американской интервенции во Вьетнаме. В мае 1965 года, когда Сингапур еще находился в составе Малайзии, я выступал на Азиатской Конференции социалистических лидеров (Asian Socialist Leaders' Conference) в Бомбее. В тот период Индия занимала нейтральную позицию и была критически настроена по отношению к действиям американцев во Вьетнаме. Я же в своей речи заявил, что «как жители Азии, мы должны поддержать право вьетнамского народа на самоопределение и освобождение от любых попыток доминирования со стороны европейцев. Как социал-демократы, мы просто обязаны настаивать на том, что жители Южного Вьетнама имеют право на жизнь, свободную от давления, осуществляемого с использованием военной силы, свободную от организованного террора, свободную от власти коммунистов. Поэтому мы обязаны найти такое решение, благодаря которому народ Южного Вьетнама, в первую очередь, вновь обретет свободу выбора, которая в настоящий момент ограничена либо действиями коммунистов, либо непрекращающимися военными действиями американцев».

Во многих выступлениях я подчеркивал, что правительства стран Юго-Восточной Азии были просто обязаны использовать то время, которое выиграли для них американцы, ввязавшись в конфликт во Вьетнаме, чтобы решить проблемы бедности, безработицы и социального неравенства в своих странах. Я не знал о том, что помощник Госсекретаря США по странам Восточной Азии Вильям Банди (William Bundy) читал мои речи. Мы впервые встретились с ним в моем кабинете в марте 1966 года. Он заверил меня, что США намеревались действовать скрытно и не хотели размещать свои вооруженные силы в Малайзии. Американцы оказались втянутыми в конфликт во Вьетнаме в куда большей степени, чем рассчитывали первоначально, и не желали оказаться вовлеченными в конфликт и в других странах Восточной Азии.

Американцы хотели, чтобы англичане оставались в Малайзии в силу исторических причин, а также по соображениям своеобразного «разделения труда». США настаивали на том, чтобы Великобритания играла главную политическую роль, потому что она была единственным европейским государством, способным на это. Если бы Малайзия обратилась к США с просьбой о предоставлении экономической помощи, американцы были бы рады помочь, но они стремились не афишировать этого.

Я спросил его о реакции США на гипотетически возможный межнациональный конфликт между Сингапуром и Малайзией, который разжигали коммунисты. Банди настаивал, что США не хотели бы оказаться вовлеченными в него. Я подчеркнул, что американцам не следовало рассматривать всю китайскую диаспору в качестве монолитной группы, управляемой коммунистами КНР. Если бы американские политики рассматривали всех китайцев в Юго-Восточной Азии как потенциальных агентов Китая, то у китайцев не осталось бы иной альтернативы, кроме как стать китайскими шовинистами. Когда он поинтересовался моим мнением о положении во Вьетнаме, я ответил, что критическим фактором успеха являлась воля к сопротивлению. А вот ее-то и не хватало. Народ Южного Вьетнама следовало убедить, что у него имелись серьезные шансы на победу.

В начале 1966 года мы пришли к соглашению, что американские военные, проходившие службу во Вьетнаме, будут посещать Сингапур для отдыха и восстановления сил. Первая группа из ста военнослужащих прибыла в Сингапур в марте 1966 года и находилась в городе на протяжении пяти дней, проживая в многоквартирном доме в пригороде. Американцы прилетали в Сингапур из Сайгона три раза в неделю на гражданском самолете авиакомпании «Пан Америкэн» (Pan American). За год город посетило примерно 20,000 военнослужащих, что составляло примерно 7 % общего числа туристов, посетивших Сингапур. Мы не извлекали из этого значительных финансовых выгод, – это было способом продемонстрировать нашу поддержку борьбы американцев во Вьетнаме.

Банди снова встретился со мной в марте 1967 года. Я чувствовал, что ему можно доверять, – он был открытым и прямолинейным человеком. Банди не стремился произвести впечатление, он был абсолютно безразличен к своей одежде, – однажды я заметил, что на нем были носки с дырками. Но от него исходила спокойная уверенность в своих силах. Он знал, что я оказывал давление на англичан, пытаясь сохранить их военное присутствие в Сингапуре, к этому же стремились и американцы. Он заверил меня, что Соединенные Штаты будут продолжать боевые действия во Вьетнаме, результаты которых обнадеживали, – из Вьетконга (Vietcong) дезертировали 20,000 бойцов. Он был уверен, что у республиканцев, которые в то время находились в оппозиции, также не было иного выхода, кроме как продолжать войну во Вьетнаме. Несмотря на то, что ситуация могла осложниться, президент Линдон Джонсон был настроен очень решительно и не собирался отступать, потому что США были убеждены, что их действия во Вьетнаме являлись большим вкладом в дело укрепления стабильности в Юго-Восточной Азии.

Банди пригласил меня нанести неофициальный визит в Вашингтон поздней осенью, когда пойдет на убыль обычный наплыв визитеров, связанный с ежегодным открытием сессии ООН. В этом случае у меня был бы шанс встретиться и поговорить с американцами, определявшими политику США и познакомиться с более широким кругом представителей американской элиты. Я сказал, что в тот период, когда Великобритания сокращала свои военные базы в Сингапуре, мой визит в Америку мог создать впечатление, что я испугался.

В июле 1967 года он прислал мне письмо, в котором упомянул о сообщениях из Лондона, из которых следовало, что я, очевидно, «нанес серьезный удар членам парламента от лейбористской партии, у которых не было адекватного понимания реальной обстановки в Юго-Восточной Азии». Он также приветствовал мое краткое, но прямолинейное заявление, сделанное в телевизионном интервью Би-би-си о критической важности действий Америки во Вьетнаме. Отношение прессы к непопулярной политике США во Вьетнаме было настолько плохим, что американцы чувствовали облегчение, когда представитель независимой от США страны высказывался в поддержку этой политики. Банди предложил мне нанести официальный визит в США. Раджа был недоволен, что об этом визите было объявлено вскоре после публикации британской «Белой книги по вопросам обороны». Это могло создать впечатление, что мы нервничали, и я решил поехать в Вашингтон. У Билла Банди, очевидно, имелись свои причины для того, чтобы я посетил США именно в том году.

До того мне не приходилось бывать в Америке, за исключением поездки в Нью-Йорк в 1962 году, когда я выступал в Комитете ООН по деколонизации. До 1967 года у Сингапура не было дипломатической миссии в Вашингтоне, поэтому мне пришлось пройти интенсивный курс подготовки. Меня интересовали образ мышления американских политиков, настроения, царившие в Вашингтоне, и основные действующие лица американской политики. Я обратился за помощью к послам Великобритании, Австралии и Новой Зеландии. Я также написал своему старому другу Луи Херену (Louis Heren), которого я знал с 50-ых годов, который был тогда корреспондентом лондонской газеты «Таймс» в Вашингтоне. В своем письме он сообщил мне наиболее ценную информацию: «Для такой сверхдержавы как Соединенные Штаты все страны, за исключением Советского Союза и Китая, являются маленькими. Простите меня за такое сравнение, но по сравнению с ними Сингапур является малышом. За исключением отдела Госдепартамента США, занимающегося проблемами Восточной Азии и Тихоокеанского региона, Сингапуру уделяется очень мало внимания».

Тем не менее, он заверил меня, что я пользовался «репутацией разумного, рационального и надежного человека», в основном благодаря моей позиции по вьетнамскому вопросу. Неприятности, связанные с инцидентом, случившимся с агентами ЦРУ в Сингапуре, были в основном забыты. «Американская политика имеет три составляющих: администрация президента, Конгресс и пресса. Два последних имеют тенденцию смотреть на вещи через простую призму отношений между Востоком и Западом. Кто Вы: коммунист или сторонник США? Подход администрации президента весьма отличается от этого. В ней работает достаточно простаков, но имеются также и профессионалы высочайшего класса. Наиболее наглядным примером таких профессионалов среди чиновников, не входящих в правительство, являются Вильям Банди и Роберт Барнетт (Robert Barnett), один из заместителей Банди и признанный эксперт по Китаю, Волт Ростоу (Walt Rostow), специальный помощник президента по вопросам национальной безопасности». Среди других политиков, с которыми Херен рекомендовал мне встретиться, он назвал чрезвычайного и полномочного посла Аверелла Гарримана (Averell Harriman) и Майка Мэнсфилда (Mike Mansfield), лидера большинства в Сенате США, – «хорошо информированного и влиятельного политика».

Он набросал мне короткое описание президента Джонсона, лучшее из тех, что мне пришлось читать до визита: «Странный человек, идущий окольными путями, манипулирующий людьми, иногда проявляющий жестокость. Сказав все это, я должен признаться, что являюсь одним из его немногочисленных поклонников. В нем горит огонь, в старом добром библейском смысле этого слова. Он хочет добра своей стране, особенно для бедных и негров… Вы можете доверять Раску и Макнамаре. Оба являются честными и приятными людьми, добрыми в старомодном смысле этого слова».

В октябре 1967 я прилетел в аэропорт имени Кеннеди (Kennedy Airport) в Нью-Йорке, а затем – в Вильямсбург (Williamsburg), где остановился в одном из реставрированных домов, обставленных античной мебелью, относившейся к тому периоду, когда Вильямсбург был столицей штата Вирджиния (Virginia). Чу и я совершили обзорную экскурсию по Вильямсбургу в запряженном лошадьми экипаже, которым правил черный кучер, одетый в костюм того периода. Это был исторический «Диснейлэнд». На следующий день мы полетели на вертолете в Белый Дом (White House). Дипломат, отвечавший за соблюдение протокола, попросил меня пожать левую руку президента Джонсона, ибо его правая рука была на перевязи. Когда мы приземлились на лужайке перед Белым Домом, нас приветствовал почетный караул в полном составе, а затем я, как примерный бойскаут, пожал левую руку Джонсону.

В своей речи Джонсон использовал превосходные степени, превознося меня как «патриота, блестящего политического лидера и государственного деятеля новой Азии». Он похвалил Сингапур, как «яркий пример того, что может быть достигнуто не только в Азии, но и в Африке и в Латинской Америке, – везде, где люди работают, созидая жизнь, основанную на свободе и достоинстве». Я испытывал неловкость из-за таких экстравагантных похвал, сделанных совершенно не в британском стиле. В ответном выступлении я косвенно поддержал американские действия во Вьетнаме, но спросил, действительно ли американцы полагали, что их потомки унаследуют новый лучший мир, если они не проявят настойчивости (во Вьетнаме).

Сразу после приветственной церемонии состоялась встреча один на один между Джонсоном и мной. Он был высоким, огромным техасцем с громким голосом. Стоя рядом с ним, я чувствовал себя карликом. Джонсон был обеспокоен, проявлял раздражительность, но был настроен выслушать мои взгляды. Он испытывал облегчение оттого, что ему удалось найти политика из Юго-Восточной Азии, представлявшего страну, расположенную неподалеку от Вьетнама, который понимал его, симпатизировал ему и поддерживал его действия по сдерживанию коммунистов и предотвращению захвата ими Южного Вьетнама и распространению коммунистического влияния за его пределы.

Джонсон был очень прямолинейным. Он спросил меня, возможно ли было выиграть эту войну, и поинтересовался, были ли его действия правильными. Я сказал ему, что действия его были правильными, но выиграть войну в военном отношении было нельзя. Чего он мог добиться, так это того, что победа в войне не досталась бы коммунистам. Это создало бы условия для возникновения такого вьетнамского руководства, вокруг которого сплотился бы вьетнамский народ. Это было бы победой, потому что такое правительство обладало бы поддержкой народа, являясь при этом некоммунистическим. У меня не было сомнений, что в ходе свободных выборов люди проголосовали бы против коммунистов. Это развеселило его, хотя и не надолго.

Вечером того же дня, за ужином, проходившем в Белом Доме, Джонсон ответил на мой вопрос относительно того, насколько решительно американцы были настроены вести войну во Вьетнаме. «Да, Америка обладает решимостью и выдержкой для того, чтобы вести борьбу во Вьетнаме до конца… Я не мог бы сказать об с этом с еще большей ясностью или большей уверенностью. В Азии есть поговорка, которая хорошо описывает нашу решимость. Вы называете это „ездить верхом на тигре“. Вы уже „поездили на тигре“, а мы еще поездим».

После ужина несколько американских сенаторов пригласили меня пройти с ними на балкон, выходивший на лужайку перед Белым Домом. Высокий, бледный, поджарый Майк Мэнсфилд, лидер большинства в Сенате, сенатор от демократической партии, представлявший штат Монтана (Montana), задал мне прямой вопрос: «Считаете ли вы, что убийство Дьема принесло больше пользы или вреда?». Я ответил, что это убийство причинило вред. В стране не было более способного руководителя, который мог бы его заменить. Наверное, существовали другие методы, чтобы заставить Дьема изменить его политику и методы руководства. Его убийство дестабилизировало ситуацию, и, что было еще хуже, сделало весьма неопределенными шансы на выживание любого вьетнамского лидера, который отстаивал бы интересы Вьетнама и отказывался бы следовать указаниям американцев. Он поджал губы и сказал, что, действительно, это убийство причинило вред. Затем он спросил меня, существовало ли какое-либо решение проблемы. Я ответил, что легких решений не было. Вьетнамский вопрос должен был быть разрешен в результате тяжелой, длительной, упорной и неблагодарной работы. Не дать коммунистам победить, способствовать возникновению в Южном Вьетнаме сильного руководства, – это уже было бы победой. Но это потребовало бы присутствия американцев во Вьетнаме на протяжении длительного времени. По выражению его лица я понял, что для американцев это было бы нелегко.

Государственный секретарь США Дин Раск был спокойным, вдумчивым человеком, который выглядел скорее как ученый, чем политик. Я высказал ему свою надежду на то, что следующий американский президент добьется такой победы на предстоящих выборах, что это позволит ему убедить вьетнамское руководство в Ханое в наличии у американского народа терпения и решимости довести войну до победного конца. А если бы Америка вышла из игры, тогда все некоммунистические страны оказались под давлением, – Таиланд переметнулся бы в конфликте на противоположную сторону, а Малайзия оказалась бы втянутой в мясорубку партизанской войны. После этого, поставив во главе правительств этих стран братские коммунистические партии, коммунисты перерезали бы горло и Сингапуру. Китайской армии даже не нужно было бы вступать в пределы Юго-Восточной Азии.

Вице-президент США Губерт Хэмфри (Hubert Humphrey) высказывался довольно сдержано. Он считал, что, за исключением «голубей» и «ястребов» в Сенате, 70 % – 80 % сенаторов поддерживали политику президента США во Вьетнаме. В оппозиции к этой политике находилось молодое поколение американцев, выросшее на протяжении 22 лет, прошедших с окончания Второй мировой войны. Это поколение не знало тягот войны или реальных экономических трудностей, именно они составляли ядро оппозиции в университетах. Он считал, что такие авторитетные люди как я, известные своей политической независимостью и представлявшие Движение неприсоединения, должны были высказывать свое мнение по данной проблеме и попытаться остановить эрозию общественного мнения в США. Хэмфри опасался, что, если подобные мне люди не будут оказывать Джонсону поддержку, то он окажется побежденным, и не во Вьетнаме, а в самих США. Мне нравился Хэмфри, который был политически искушенным человеком, но в его твердости я сомневался.

Госсекретарь США по вопросам обороны Роберт Макнамара (Robert McNamara) был светлоглазым, нетерпеливым и энергичным человеком. Он считал, что цели Америки и Сингапура полностью совпадали: обе страны хотели, чтобы Великобритания сохраняла свое военное присутствие в Сингапуре. Американцы не хотели, чтобы дело выглядело таким образом, будто Америка воевала во Вьетнаме в одиночку. Он заявил, что приобретение Великобританией американских самолетов «Ф-11» продемонстрировало существование прочных связей между Великобританией и Соединенными Штатами и подтвердило ее намерения выполнить свои военные обязательства в Юго-Восточной Азии. Это было сказано в октябре 1967 года, за месяц до того, как Великобритания девальвировала фунт стерлингов и приняла решение вывести свои войска, находившиеся к востоку от Суэцкого канала.

Главной темой встречи и в комитете по международным делам Белого Дома, и в сенатском комитете по международным отношениям, была ситуация во Вьетнаме. Я отвечал на вопросы американцев, но мои ответы вряд ли развеяли их беспокойство. Они хотели услышать от меня о таких решениях вьетнамской проблемы, которые можно было бы осуществить в течение года, до следующих президентских выборов в США. У меня таких решений не было.

В Гарвардском университете я разговаривал со студентами, а также встретился с директором Института политики (Institute of Politics) Гарвардского университета, специалистом по проблемам президентской власти в США профессором Ричардом Нейштадтом (Richard Neustadt). Я уже спрашивал Билла Банди о том, была ли возможность организовать для меня короткий отпуск в США, чтобы поближе познакомиться с американцами и их общественной системой. Я чувствовал, что мне следовало разобраться в них. У американцев были иные сильные и слабые стороны, нежели у англичан. Америка раскинулась на огромном континенте, в стране не было тесно связанного между собой круга людей, отвечавших за принятие решений, группировавшихся вокруг Вашингтона или Нью-Йорка. В Великобритании такая группа людей в Лондоне была. Люди, которые принимали решения в Америке, были разбросаны по всем 50 штатам, каждый из которых обладал собственными интересами и преследовал различные цели. Банди устроил мне встречу с Нейштадтом, который пообещал подготовить для меня специальный курс в Институте политики осенью 1968 года продолжительностью в один семестр.

Я находился в постоянном движении, произнося бесконечные речи перед представителями средств массовой информации и различными группами: Азиатским обществом (Asia Society), Советом по международным отношениям (Council of Foreign Relations) в Нью-Йорке, студентами в Гарварде и Сент-Луисе (St. Louis), Совету по международным отношениям (Foreign Relations Council) в Чикаго, прессой и телевидением в Лос-Анджелесе. Даже в Гонолулу (Honolulu), где я остановился в качестве гостя главнокомандующего вооруженными силами США на Тихом океане, мне пришлось произнести речь. И только на курорте Мауна Кеа (Mauna Kea), расположенном на главном острове Гавайского архипелага, я смог расслабиться, целый день играя в гольф, а вечером, после ужина, любуясь закатом.

Сообщения из наших посольств в Вашингтоне, Канберре и Веллингтоне были благоприятны, но Кен Сви и Раджа были обеспокоены, что я высказывался слишком уж проамерикански, защищая интервенцию, предпринятую Джонсоном во Вьетнаме. Это могло оттолкнуть наших избирателей – этнических китайцев, поэтому они посоветовали мне придерживаться более нейтральной позиции. Когда я вернулся в Сингапур, я обсудил с ними этот вопрос и изменил тон своих выступлений, сделав его более критичным, но, в целом, продолжая ясно высказываться в поддержку американского присутствия во Вьетнаме. Я был убежден, что критика политики США во Вьетнаме нанесет ущерб президенту Джонсону и ухудшит его позиции в США. Это не входило в мои планы, ибо противоречило интересам Сингапура.

Десятидневный визит в США произвел на меня сильное впечатление. Я сказал своим коллегам в правительстве, что отношения Сингапура с Соединенными Штатами были, в отличие от наших отношений с Великобританией, поверхностными. Американцы рассуждали обо всем с точки зрения размеров и чисел, а в Юго-Восточной Азии Малайзия и Сингапур, по сравнению с Индонезией, были просто пигмеями.

После моего возвращения события неожиданно приняли решительный оборот. Великобритания девальвировала фунт стерлингов и в январе 1968 года объявила об ускоренном, к 1971 году, выводу своих войск. Через две недели силы Северного Вьетнама начали свое Новогоднее наступление (Tet offensive). Им удалось ворваться в более чем сотню городов и городков, включая Сайгон. Американцы были потрясены телевизионными сообщениями об этом наступлении. На самом деле, вьетнамское наступление было неудачным, но средства массовой информации убедили американцев, что это была катастрофа, с которой американцы не могли ничего поделать, и война для них была проиграна. Через два месяца, 31 марта Джонсон объявил: «Я не буду добиваться своего выдвижения в качестве кандидата от своей партии, и не соглашусь, если меня все-таки выдвинут». С этого момента Америка находилась в подавленном состоянии, мрачно ожидая нового президента, который смог бы уйти из Вьетнама, сохранив лицо.

С октября по декабрь 1968 года, как и планировалось, я взял короткий отпуск и провел его в Университете Британской Колумбии (University of British Columbia) и Гарвардском Университете, оставив во главе правительства Го Кен Сви. Я провел несколько недель в Университете Британской Колумбии. Находясь в клубе преподавателей университета в качестве гостя, я наблюдал за предвыборной президентской кампанией в США по телевидению. После победы Никсона я полетел из Ванкувера в Оттаву, чтобы встретится с Пьером Трюдо, который ранее, в том же году, стал премьер-министром Канады. Затем я продолжил свое путешествие в Бостон и Гарвард, где я стал слушателем Института политики, который был филиалом Школы правительственного управления имени Д. Ф. Кеннеди.

В Эллиот-хаусе (Eliot House) Гарвардского университета, где я находился примерно с 200 студентами и 10 слушателями, я прошел курс «погружения» в американскую культуру. Нейштадт подготовил для меня широкую программу общения с американскими учеными в различных областях, в основном охватывавших сферу правительственного управления и политическую жизнь в Америке, проблемы экономики, производительности и мотивации. Программа была насыщенной и включала утренние дискуссии с одной группой, рабочий обед с другой группой, послеобеденный семинар и ужин с известными учеными. Во время ежегодного футбольного матча между Гарвардским и Йельским (Yale) университетами я почувствовал вкус к молодому задору американцев, дополненному усилиями организаторов. Эффективность организации моего обучения впечатляла. Ко мне был приставлен студент-выпускник, который занимался подбором материалов или организацией дополнительных встреч по моему желанию, в дополнение к уже намеченным. Служба безопасности нарушила нормальную жизнь в Эллиот-хаусе, устроив свой штаб в гостиной, чтобы круглосуточно обеспечивать мою безопасность. Я обедал в холле вместе со студентами, слушателями и руководителем учреждения Аланом Хаймертом (Alan Heimert). Меня поразили свободные, неформальные отношения между преподавателями и студентами. Студенты отличались исключительными способностями, и один из преподавателей признался, что спорить с некоторыми из них бывало довольно трудно.

Преподаватели в Кембридже, в штате Массачусетс (Cambridge, Massachusetts), отличались от преподавателей в Кембридже, в Великобритании. Британские профессора 40-ых – 60-ых годов счастливо жили в своих «башнях из слоновой кости», вдали от суматохи Лондона и Вестминстера. Американские профессора, напротив, старались усилить свое влияние, налаживая связи с правительством. Во время правления администрации президента Кеннеди некоторые профессора постоянно перемещались между Бостоном, Нью-Йорком и Вашингтоном. Сильной стороной британских ученых этого периода было изучение прошлого, а не настоящего или будущего, ибо это было связано с догадками и предположениями. У них отсутствовало прямое взаимодействие с деловыми кругами и промышленниками, как это имело место в Гарвардской бизнес-школе (Harvard Business School). Американцы, в отличие от англичан, не ограничивались критическим исследованием прошлого. Сила американских ученых заключалась в исследованиях настоящего с целью предсказания будущего. Американские научно-исследовательские организации сделали футурологию уважаемой научной дисциплиной, получившую название «Исследования по футурологии» (Futuristic studies).

Я получил наибольшую пользу не от приобретенных знаний, а оттого, что мне удалось установить контакты и завязать дружеские отношения с учеными, которые не только являлись экспертами в вопросах современной политики, но также обладали доступом к «нервным узлам» американского правительства и деловых кругов. В Гарварде я был диковинкой: 45-летний азиатский политик, взявший отпуск, чтобы «подзарядить батареи» и подучиться в академии после 10 лет пребывания у власти. Поэтому они с готовностью устраивали для меня ужины, на которых я встречался с интересными людьми. Среди них были экономист Джон Кеннет Гэлбрейт (John Kenneth Galbraith), специалист по Японии, бывший посол США в Японии Эдвина Рейсхауэра (Edwin Reischauer), специалист по Китаю Джон Фэрбэнк (John Fairbank). Я также встретился со специалистом в области политических наук Массачусетского технологического института Люсьеном Паем (Lucien Pye), который исследовал коммунистическое партизанское движение в Малайе в 50-ых годах, и профессором МИТ Полом Самуэльсоном (Paul Samuelson), – автором знаменитого учебника по экономике. Последний объяснил мне, почему американцы все еще сохраняли такие малорентабельные отрасли промышленности как текстильная. Наиболее ценная дискуссия состоялась у меня с Рэем Верноном (Ray Vernon) из Гарвардской бизнес-школы. Он дал мне настолько практичное понимание экономики современного Гонконга и Тайваня (описанное выше), что я впоследствии возвращался к нему каждые четыре года, чтобы узнать что-то новое.

Я познакомился со многими свежими идеями и взглядами других высокообразованных людей, которые не всегда были правы. Они были слишком политически корректными. Гарвардский университет твердо стоял на либеральных позициях, ни один ученый не был готов признать, что между различными расами, культурами или религиями существовали врожденные различия. Они придерживались того взгляда, что все люди были равны, и что общество нуждалось только в правильной экономической политике и правительственных институтах, чтобы добиться успеха. Они были настолько яркими и способными людьми, что мне было сложно поверить, что они искренне придерживались этих взглядов и считали себя обязанными их поддерживать.

Преподаватели Гарвардского университета, с которыми я встречался за ужином, были остроумными людьми, обладавшими острым умом, они стимулировали дискуссию, хотя я и не всегда соглашался с ними. Наиболее язвительным был Гэлбрейт. За одним из ужинов я повстречался с Генри Киссинджером (Henry Kissinger). Было просто счастливой случайностью, что за ужином, на котором многие из присутствовавших либерально настроенных американцев подвергали острой критике войну во Вьетнаме, я занял противоположную позицию и пояснил, что позиция Америки была критически важной для будущего некоммунистических стран Юго-Восточной Азии. Киссинджер был очень осторожен, подбирая слова, чтобы оправдать американскую интервенцию во Вьетнаме. Окруженный «голубями», он проявлял осторожность, чтобы не выглядеть «ястребом». Он говорил медленно, с сильным немецким акцентом, и произвел на меня впечатление человека, который не менял своего мнения в зависимости от настроений текущего момента. Вскоре после этого Никсон объявил, что Киссинджер будет назначен на должность советника по национальной безопасности. К тому времени он уже покинул Гарвард. Перед тем как улететь в Сингапур, в декабре, я встретился с ним в Нью-Йорке, чтобы выразить поддержку продолжению американского вмешательства во Вьетнаме. Я сказал ему, что Америка вполне могла не допустить победы коммунистов.

Я хотел встретиться с президентом Джонсоном. Билл Банди был удивлен, что я хотел увидеть уходящего, а не вновь избранного президента. Я сказал, что Никсону потребуется некоторое время, чтобы разобраться с назначениями в своей администрации и определиться с повесткой дня, так что я смог бы вернуться для встречи с ним после того, как он освоится со своей работой. Джонсон, с которым я встретился, выглядел несчастным и меланхолично настроенным человеком. Он сказал, что сделал во Вьетнаме все, что мог, – оба его зятя служили в армии, и оба воевали во Вьетнаме. Ни один человек не смог бы сделать большего. Я оставил Джонсона безутешным.

Мой следующий визит в Америку состоялся в 1969 году. 12 мая я встретился с президентом Никсоном. Он уже встречался со мной в Сингапуре в апреле 1967 года, во время своего тура по странам Юго-Восточной Азии, который он совершил в ходе подготовки к президентским выборам, намеченным на следующий год. Он был серьезным, мыслящим человеком, много знавшим об Азии и мире. Никсон всегда стремился взглянуть на ситуацию в целом. Более часа я отвечал в своем кабинете на его вопросы. «Культурная революция» в Китае была в разгаре, и он спросил меня, что я думал о происходящем. Я сказал, что единственным способом получить сведения из первых рук являлись расспросы представителей старшего поколения сингапурцев, которым мы разрешали посещать родственников в провинциях Гуандун и Фуцзянь на южном побережье Китая. Насколько мы могли понять, Мао хотел переделать Китай. Подобно тому, как первый китайский император Цинь Ши-хуанди (Qin Shihuang), который в свое время сжег все книги, чтобы уничтожить память обо всех событиях, происходивших до его правления, Мао также хотел стереть старый Китай, чтобы создать новый. Но Мао писал свою картину не на чистом холсте, а по выложенной мозаикой картине китайской истории. Когда начнется дождь, все написанное Мао будет смыто, и вновь проступит мозаичная картина. У Мао была лишь одна жизнь, он не располагал временем или властью для того, чтобы уничтожить более чем 4,000-летнюю историю, традиции, культуру и литературу Китая. Даже если бы он сжег все книги, пословицы и поговорки выжили бы в фольклоре и памяти людей. Поэтому Мао был обречен на неудачу. (Годы спустя, уже уйдя в отставку, Никсон процитировал мои слова в своей книге. Он также процитировал мое высказывание о японцах. Я считал, что они обладали способностями и энергией, чтобы достичь чего-то большего, чем стать производителями и продавцами транзисторных радиоприемников. Только тогда я понял, что Никсон, как и я, имел привычку делать заметки после серьезной дискуссии).

Когда он спросил меня о причинах вражды между США и Китаем, я сказал, что для этой вражды не существовало естественных или серьезных причин. Естественным врагом Китая был Советский Союз, с которым у Китая была граница протяженностью 4 тысячи миль, которая была изменена в пользу Советского Союза всего лишь сто лет назад. Между ними были старые счеты, которые надо было свести. Граница между Америкой и Китаем была искусственной, проведенной по водам Тайваньского пролива. Эта граница была эфемерной и должна была исчезнуть со временем.

Когда мы встретились в Вашингтоне в 1969 году, Никсон снова стал расспрашивать меня о Китае. Я дал ему, в сущности, те же самые ответы. Тогда я не знал, что он уже сосредоточил свое внимание на Китае, с целью усилить позиции США в противостоянии с Советским Союзом.

Темой, обсуждение которой занимало большую часть времени, была ситуация во Вьетнаме. Никсон сказал, что Америка была большим, богатым, мощным государством, втянутым в партизанскую войну с Вьетнамом, – бедной, малоразвитой страной, не располагавшей практически никакой технологией. Америка потратила на войну во Вьетнаме миллиарды долларов, американские войска потеряли там 32,600 человек убитыми и 200,000 ранеными. Терпение американского народа и членов Конгресса США было практически исчерпано. С каждым днем усиливалось давление с требованием вывести американские войска из Вьетнама как можно скорее. Но Никсону следовало рассмотреть возможные последствия вывода войск для народа Южного Вьетнама, его правительства и армии, для соседей Вьетнама в Юго-Восточной Азии и американских союзников, включая Австралию, Новую Зеландию, Филиппины, Южную Корею, Таиланд, а также то, как это повлияет на ситуацию в мире в целом. Речь шла о том, могли другие страны верить обещаниям американцев. Несмотря на то давление, которое американское общественное мнение оказывало на Конгресс США, президенту следовало найти наилучшее решение этой проблемы. Я чувствовал, что ему хочется закончить войну во Вьетнаме из-за давления, оказываемого внутренней оппозицией, но он не хотел стать первым американским президентом, проигравшим войну. Он хотел выйти из положения, сохранив лицо.

Я выразил свое удивление по поводу утраты американцами веры в себя. Ускоренное окончание войны во Вьетнаме могло повлечь за собой непредсказуемые и угрожающие последствия не только для Вьетнама, но и для соседних стран, особенно для Таиланда, который полностью поддерживал США в ходе конфликта. Вывод войск должен был осуществляться продуманно и постепенно, с одновременным увеличением участия в боевых действиях армии Южного Вьетнама. Решение проблемы заключалось в том, чтобы подобрать группу южновьетнамских лидеров, которые занимались бы решением своих проблем с той же целеустремленностью и настойчивостью, которую демонстрировал Вьетконг. Конечная цель заключалась в превращении Южного Вьетнама в некое подобие Южной Кореи, в которой находилось от 30,000 до 50,000 американских солдат, что способствовало повышению боеспособности южнокорейских вооруженных сил из года в год. Для того чтобы вывод войск был успешным, вьетнамским руководителям в Ханое и руководству Вьетконга следовало дать ясно понять, что США располагали неограниченным временем для осуществления медленного, постепенного вывода войск, и что на президента США не будет оказываться давление с целью осуществления поспешного и пагубного по своим последствиям отступления. Ханой боролся с войной в самом Вашингтоне, ему невольно помогали многие члены Конгресса США, науськиваемые средствами массовой информации. Роль США должна была заключаться в том, чтобы помочь Южному Вьетнаму бороться самостоятельно. Если бы армия Южного Вьетнама воевала и проиграла войну, то Соединенные Штаты не несли бы за это ответственности, при условии, что они предоставили бы Южному Вьетнаму достаточное количество военной техники и времени. Другими словами, следовало «вьетнамизировать» войну. Никсон проявил интерес к этой идее. Встреча, которая по программе должна была занять полчаса, продолжалась час с четвертью. Ему нужны были аргументы, чтобы поверить, что он мог выйти из войны так, чтобы это не рассматривалось как поражение. Я считал, что это было возможно, и это подняло ему настроение.

Во время нашей следующей встречи с Никсоном 5 ноября 1970 года он выглядел усталым после напряженной промежуточной избирательной кампании. Он начал перечислять варианты решения вьетнамской проблемы. После этого он обратился к Китаю. Я высказал предположение, что ему следовало широко открыть двери для торговли с Китаем по всей номенклатуре товаров нестратегического назначения. США также не должны были блокировать вступление Китая в ООН, учитывая, что две трети членов ООН поддерживали вступление Китая в организацию. Негативное отношение Мао к США не должно было обескураживать Америку, я повторил, что у Соединенных Штатов не было общей границы с Китаем, а у русских – была.

Во время отдельной встречи в здании, примыкавшем к Белому Дому, Генри Киссинджер спросил меня о предложении русских об использовании ими доков военно-морской базы в Сингапуре. Как я и ожидал, он узнал от Тэда Хита об интересе, который проявил Косыгин к использованию военно-морской базы, пустовавшей после вывода британских войск. Я сказал об этом Хиту, чтобы побудить его не оставлять военно-морскую базу в спешке. Я заверил Киссинджера, что не стану принимать решение без того, чтобы вначале проинформировать о нем Великобританию и США. Интерес, проявленный русскими к базе, дал мне карты, которые я мог разыгрывать, – я надеялся, что американцы могли бы побудить австралийцев оставить войска в Сингапуре. Я испытывал удовлетворение, потому что Великобритания, Австралия, Новая Зеландия и Малайзия входили, вместе с Сингапуром, в Оборонное соглашение пяти держав. Сингапур «вращался» вокруг Австралии и Новой Зеландии, а они сами «вращались» вокруг Соединенных Штатов, – это было в интересах Сингапура. «И в интересах Соединенных Штатов», – добавил Киссинджер. Я сказал, что, поскольку Сингапур не получал американской помощи, я мог выступать в качестве объективного, нейтрального лица в Юго-Восточной Азии. Киссинджер согласился с тем, что это в наибольшей степени отвечало интересам обеих стран.

Тем временем, Киссинджер через Пакистан связался с лидерами в Пекине. Он тайно посетил Пекин в 1971 году, чтобы подготовить почву для визита Никсона в феврале 1972 года. Когда в январе 1972 года Никсон объявил об этом визите, он удивил этим весь мир. Я чувствовал себя неловко, ибо ему пришлось сделать это без предварительных консультаций с кем-либо из азиатских союзников Америки, включая Японию и Тайвань. Этот визит, как выразился Никсон, действительно стал «неделей, которая изменила мир».

Когда я в следующий раз посетил Америку в апреле 1973 года, ситуация во Вьетнаме выглядела малоперспективно. Потери продолжали расти, до победы было все так же далеко, и Конгресс США оказывал давление на администрацию президента с целью добиться разрыва всех связей между Америкой и странами Юго-Восточной Азии. Чу и я встретились за обедом с Робертом Макнамарой, который тогда занимал должность президента Мирового банка, и его женой в их доме в Джорджтауне (Georgetown). Макнамара с мрачным видом сказал, что имелись тревожные сведения о том, что Никсон был замешан в попытках замять «уотергейтский скандал», и что ситуация могла стать для него очень трудной. У меня сложилось впечатление, что и Никсона, и страны Юго-Восточной Азии ожидали впереди неприятности.

Когда утром 10 апреля я прибыл в Белый Дом, президент приветствовал меня на крыльце. Он относился ко мне тепло и дружественно и всячески старался выразить свое одобрение моей последовательной публичной поддержки его позиции по вьетнамской проблеме, по которой он практически находился в одиночестве. Чтобы сфотографироваться для прессы, он провел меня в розовый сад Белого Дома, где мы любовались цветущими розами и райскими яблонями. Внутри Белого Дома Никсон сказал мне, что он не рассматривал Китай в качестве немедленной угрозы Америке. Китай мог стать силой, с которой Америке следовало бы считаться, только через 10–15 лет, когда его ядерная программа вышла бы на более высокий уровень развития. Он поинтересовался моим мнением о ситуации во Вьетнаме и об условиях перемирия, согласно которым Соединенные Штаты пообещали бы предоставить Вьетнаму помощь для восстановления Северного Вьетнама. Я ответил, что в сложившихся обстоятельствах это было бы наилучшим из возможных решений. Это позволило бы ослабить зависимость Северного Вьетнама от России и Китая. А если бы Америка не предоставила помощи для восстановления Северного Вьетнама, то он стал бы еще более зависимым от России и Китая.

Несмотря на то, что в тот период, сразу после переизбрания на второй строк, в условиях разгоравшегося «уотергейтского скандала», Никсона волновали многие другие вопросы, он устроил в Белом Доме ужин в мою честь. В Белом Доме существует особый ритуал для торжественных ужинов, который подчеркивает величие президента. Чу и я спустились по лестнице Белого Дома вместе с президентом и его женой, сопровождаемые несколькими офицерами дипломатического корпуса, одетыми в украшенные медалями мундиры с золотыми позументами. Внизу мы остановились, подождав, пока звуки фанфар привлекут всеобщее внимание. Когда мы спускались с последнего пролета лестницы, наступила полная тишина, – собравшиеся гости смотрели на нас. Затем президент, его жена, я и Чу выстроились в ряд, чтобы лично поприветствовать гостей. Это был тот же самый ритуал, в котором я принимал участие, когда в 1967 году Линдон Джонсон устроил ужин в мою честь. Но у Никсона был иной стиль, – он пожимал руку каждого гостя с энтузиазмом и говорил слова приветствия: «Рад снова видеть Вас», «Как приятно видеть Вас», «Как любезно с Вашей стороны». Между словами приветствия он вставлял несколько слов похвалы или короткий комментарий о каждом из гостей, в тот момент, когда я обменивался с гостями рукопожатиями. В середине этой церемонии он вскользь заметил мне: Никогда не говорите при встрече «Как дела?». Ведь Вы уже могли встречаться с этим человеком до того. Это продемонстрирует, что Вы не узнали его, и он будет чувствовать себя оскорбленным. Всегда используйте нейтральные фразы типа «Как приятно видеть Вас», «Как здорово встретиться с Вами», «Как хорошо увидеться с Вами». А если Вы узнали человека, то скажите: «О, как давно мы с Вами не встречались. Как приятно встретиться с Вами снова». Он был профессионалом, но редко вел светскую беседу и никогда не шутил, в отличие от Рональда Рейгана, чья речь была насыщена шутками.

Помощник Госсекретаря США по странам Восточной Азии и Тихоокеанского региона Маршал Грин (Marshall Green) поинтересовался моими взглядами на американские инициативы в отношениях с Китаем, подразумевая визит Никсона в Китай в феврале 1972 года. Я сказал, что всецело одобрял их, за исключением элемента внезапности. Не стань этот визит таким сюрпризом для всех остальных государств, его благоприятные результаты были бы еще лучше. А та внезапность, с которой состоялся этот визит, посеяла среди японцев и жителей стран Юго-Восточной Азии тревогу относительно склонности великих держав к неожиданным изменениям в политике, что могло затруднить положение небольших государств.

Грин объяснил мне, что японцам удавалось хранить секреты с большим трудом, – они сами говорили об этом. Он подчеркнул, что новые отношения с Китаем не изменили политики Америки по отношению к любой из стран региона. На Тайване поначалу были этим очень обеспокоены, но теперь стало ясно, что Соединенные Штаты по-прежнему будут выполнять свои обязательства, закрепленные в договоре с Тайванем. Руководство Кореи также было обеспокоено этим визитом, но теперь все поняли, что отношения Кореи с США совершенно не изменились. Вкратце, нормализация отношений с КНР не осуществлялась за чей-либо счет, конечным результатом этого процесса должно было стать укрепление стабильности в Азии.

Я ответил, что усиление контактов с западной цивилизацией и западной технологией повлияет на Китай, его нынешняя изоляция не могла продолжаться вечно. К примеру, из-за полной изоляции китайских людей от внешнего мира члены их команды по настольному теннису, посетившие Сингапур, не желали говорить ни о чем, кроме настольного тенниса. Я верил, что как только китайская экономика преодолеет барьер «удовлетворения минимальных потребностей», китайцы столкнутся с теми же проблемами, с которыми уже тогда сталкивался Советский Союз. Население Китая захотело бы иметь выбор доступных ему товаров, а с появлением возможности выбирать китайцы утратили бы свое стремление к равенству.

Грин заверил меня, что Соединенные Штаты намеревались играть важную стабилизирующую роль в Азии: «Наши вооруженные силы будут продолжать оставаться в регионе, и мы будем полностью выполнять наши обязательства по международным договорам». Это напомнило мне более ранние заверения Гарольда Вильсона и Дэниса Хили о том, что вооруженные силы Великобритании будут продолжать оставаться в Сингапуре. Я успокоил себя мыслью о том, что, поскольку Америка, в отличие от Великобритании, никогда не зависела от своей колониальной империи, чтобы поддерживать статус великой державы, то и экономических причин для вывода американских войск из Азии не существовало.

Когда 9 августа 1974 года Никсон подал в отставку, чтобы избежать импичмента, вызванного «уотергейтским скандалом», я стал опасаться за судьбу Южного Вьетнама. В качестве одного из последних шагов на посту президента Никсон подписал и придал законодательную силу законопроекту, устанавливавшему потолок в размере одного миллиарда долларов США для оказания американской военной помощи Южному Вьетнаму на протяжении следующих 11 месяцев. В течение нескольких дней, прошедших с момента его отставки, Палата представителей Конгресса США проголосовала за то, чтобы уменьшить размеры помощи до 700 миллионов долларов США. На плаху, на которой лежала голова президента Южного Вьетнама Тхиеу (Thieu), стремительно опускалось лезвие топора.

25 апреля 1975 года Тхиеу покинул Сайгон. 30 апреля, по мере приближения к городу наступавших войск Северного Вьетнама, с крыши американского посольства с Сайгоне взлетел вертолет. Это был момент, запечатленный на незабываемой фотографии, изображавшей охваченных паникой жителей Южного Вьетнама, цеплявшихся за перила вертолета. Несколько позже, в тот же день, танки армии Северного Вьетнама подъехали к ограде президентского дворца и символически сбили ворота с петель.

Хотя американская интервенция во Вьетнаме потерпела неудачу, она позволила выиграть время остальным странам Юго-Восточной Азии. В 1965 году, когда американские войска были введены в Южный Вьетнам, вооруженные коммунистические повстанцы угрожали Таиланду, Малайзии и Филиппинам, а в Сингапуре все еще активно действовало коммунистическое подполье. Индонезия, отходившая от кошмара неудавшегося коммунистического мятежа, находилась в состоянии «конфронтации», – необъявленной войны, – с Малайзией и Сингапуром. Филиппины предъявляли территориальные претензии к Малайзии, заявляя права на штат Сабах в Восточной Малайзии. Уровень жизни населения был низким, а экономический рост – медленным. Действия американцев во Вьетнаме позволили некоммунистическим странам Юго-Восточной Азии привести свои дела в порядок. К 1975 году они были в куда лучшей форме для борьбы с коммунистами. Если бы Соединенные Штаты не предприняли интервенцию во Вьетнаме, воля этих стран к борьбе против коммунистов оказалась бы подавленной, и страны Юго-Восточной Азии, скорее всего, попали бы под власть коммунистов. Именно в годы вьетнамской войны были заложены основы процветающей рыночной экономики стран АСЕАН.

В течение нескольких недель, предшествовавших падению Сайгона, огромная армада маленьких лодок и суденышек, набитых беженцами, отправилась в плавание по Южно-Китайскому морю. Многие из них стремились попасть в Сингапур. Значительное число беженцев располагало оружием. Исполнявший обязанности премьер-министра Сингапура Кен Сви направил мне в Вашингтон срочное сообщение, в котором говорилось, что число беженцев достигло нескольких тысяч, а число судов – нескольких сотен. Он настаивал на принятии немедленного политического решения. Я дал понять, что нам следовало предотвратить высадку беженцев в Сингапуре и направить их в те страны, которые располагали куда большей территорией, чтобы принять их. Эта массовая операция началась 6 мая. Вооруженные силы Сингапура отремонтировали, переоснастили, заправили топливом и провизией и направили в открытое море 64 судна, на борту которых находилось более 8,000 беженцев. Капитаны многих судов умышленно испортили моторы, чтобы предотвратить высылку.

В момент, когда проводилась эта операция, в полдень 8 мая 1975 года, через 8 дней после падения Сайгона, я посетил президента США Джеральда Форда (Gerald Ford). Форд выглядел обеспокоенным, но не подавленным, он спросил меня о реакции в регионе на падение Вьетнама. Я был в Бангкоке в апреле, непосредственно перед падением Сайгона, – в Таиланде и Индонезии нервничали. Сухарто был спокоен и уверенно контролировал ситуацию. Я сказал ему, что вмешательство Конгресса США, в результате которого были приостановлены бомбардировки коммунистов, внесло вклад в капитуляцию Южного Вьетнама. Если бы не случился «уотергейтский скандал», бомбардировки продолжались бы, войска Южного Вьетнама не потеряли бы волю к продолжению войны, и ее исход мог бы быть иным. Когда бомбардировки прекратились, а помощь – существенно урезана, судьба правительства Южного Вьетнама была предрешена.

Форд спросил меня, в каком направлении Америке следовало двигаться дальше. Я ответил, что лучше всего было бы подождать, пока туман рассеется, и понаблюдать за тем, как будут разворачиваться события в Лаосе, Камбодже и Вьетнаме. Я верил, что Коммунистическая партия Лаоса «Патет Лао» (Pathet Lao) захватит контроль над Лаосом и попадет под контроль Вьетнама. В Камбодже «красные кхмеры» были заняты уничтожением тысяч противников коммунистов. (Я тогда еще не знал, насколько неразборчиво они убивали людей, включая всех представителей интеллигенции или тех, кто не принимал участия в их крестьянской революции). Я полагал, что Таиланд прибегнет к помощи Китайской Народной Республики, чтобы предохранить себя от вторжения вьетнамских коммунистов. Киссинджер спросил, поможет ли КНР Таиланду. Я считал, что поможет. Я высказал предположение, что лучше всего было бы сохранять хладнокровие и понаблюдать за развитием событий. Если бы на следующих выборах президентом США был избран политик, подобный Макговерну (McGovern), который пошел бы на уступки коммунистам, ситуация стала бы безнадежной.

Средства массовой информации изображали Форда тугодумом, бывшим игроком в американский футбол, который в прошлом слишком часто травмировал свою голову. На меня он произвел впечатление искушенного человека, обладавшего здравым смыслом, умевшего оценивать людей, с которыми он имел дело. Он проявлял искреннее дружелюбие и вел себя легко и непринужденно. После ужина, когда я, извинившись, отпросился в туалет, он настоял на том, чтобы я зашел в его личную уборную. Мы поднялись на лифте, сопровождаемые его личной охраной. Там, в обширной приватной ванной, было установлено множество тренажеров для физических упражнений и поддержания президента в форме, на умывальниках были расставлены туалетные и бритвенные принадлежности. Я не мог себе представить, чтобы какой-либо европейский, японский лидер или руководитель страны «третьего мира» пригласил меня освежиться в свою ванную комнату. А Форд был просто дружелюбным человеком, который был рад гостю. Он был благодарен мне за то, что я был единственным политиком в Юго-Восточной Азии, который продолжал поддерживать Америку в тот момент, когда, после поспешной эвакуации Сайгона, ее позиции пошатнулись. Он не хотел специально произвести на меня впечатление, но у меня все-таки сложилось хорошее впечатление о нем как о солидном, надежном человеке.

Глава 29. Стратегическое партнерство с США

Когда Джимми Картер (Jimmy Carter) сменил на посту президента Джеральда Форда (Gerald Ford), это привело к резким изменениям в акцентах внешней и оборонной политики США. Картер был больше заинтересован в развитии отношений со странами Африки, чем со странами Азии. Друзья и союзники Америки в Азии были встревожены, когда он объявил о сокращении численности американских войск, размещенных в Корее. Картер считал, что американцы устали от войны во Вьетнаме и хотели забыть об Азии. Он сосредоточил свои усилия на примирении белых и черных американцев, а также хотел способствовать преодолению глубокой пропасти, разделявшей белых и черных в Южной Африке. Упор в его политике делался на соблюдение прав человека, а не на укрепление обороны и безопасности. Лидеры стран АСЕАН приготовились пережить четыре трудных года, ожидая, что же Картер предпримет на деле.

Во время нашей встречи в октябре 1977 года он детально планировал свое время. Пять минут было отведено на фотографирование, затем, – 10-минутная встреча один на один, за которой последовала 45-минутная дискуссия между двумя делегациями. Он придерживался этого плана с точностью до секунды. Меня изумило, что во время нашей 10-минутной встречи один на один он поднял вопрос о приобретении Сингапуром высокотехнологичных вооружений, – ракет типа «земля-воздух» «Ай хоук» (I-Hawk). Я не готовился к этому вопросу, ни один президент до него никогда не интересовался нашими скромными закупками вооружений, тем более вооружений оборонительного характера. Картера очень волновали вопросы ограничения распространения вооружений, особенно высокотехнологичного оружия, а ракеты «Ай Хоук» рассматривались им как высокотехнологичные для Юго-Восточной Азии. Я сказал, что Сингапур представлял собой очень компактную городскую цель, которая должна была быть плотно защищена. Имевшиеся у нас ракеты «Бладхаунд» (Bloodhound) устарели, но в случае, если бы Америка испытывала сложности с продажей ракет нам ракет «Ай Хоук», мы приобрели бы британские ракеты «Рапир» (Rapier), – это было не так уж важно. Чтобы не входить в дискуссию по этому вопросу, я сказал, что мы не станем обращаться с просьбой о приобретении ракет. Два года спустя американцы продали нам ракеты «Ай Хоук», после того как посол США в Сингапуре, бывший губернатор штата Северная Дакота (North Dakota) от демократической партии и сторонник Картера, поднял этот вопрос в Белом Доме.

Встреча официальных делегаций длилась 45 минут, ни секундой дольше. У Картера был список вопросов для обсуждения, который он вытянул из кармана рубашки примерно за 15 минут до конца встречи, чтобы убедиться, что удалось обсудить все вопросы. Все эти вопросы были несущественными, – не перечитав стенограмму встречи, я бы не смог сейчас вспомнить, что же мы тогда обсуждали. Его предшественники: Джонсон, Никсон и Форд, – всегда обсуждали глобальные вопросы. Их интересовала ситуация в Азии в целом, – ситуация в Японии, Южной Корее, на Тайване, в коммунистическом Китае и Вьетнаме, а также положение американских союзников: Таиланда и Филиппин.

Картер не обсуждал эти вопросы. Несмотря на это, я решил дать ему общее представление о важности той роли, которую играла Америка в обеспечении стабильности и условий для экономического роста в регионе, и попытаться убедить его не отходить от прежней политики США, ибо это могло подорвать доверие некоммунистических стран, являвшихся друзьями Америки. Я не уверен, что произвел на него какое-либо впечатление. Если бы перед тем, в мае, я не встретился в Сингапуре с помощником Госсекретаря США по странам Азиатско-Тихоокеанского региона Ричардом Холбруком (Richard Holbrooke), я сомневаюсь, что мне вообще удалось бы встретиться с Картером. Холбрук хотел, чтобы кто-либо из лидеров стран региона убедил Картера сконцентрировать внимание на Азии, и полагал, что это мог бы сделать я.

Когда я уезжал, он подарил мне книгу в зеленом кожаном переплете, – свою автобиографию, – использовавшуюся во время предвыборной кампании, которая называлась «Почему – не самый лучший?» (Why-not the Best?) В книге уже имелась дарственная надпись: «Моему доброму другу Ли Куан Ю. Джимми Картер». Я был польщен, но несколько удивлен тем, что я был записан в «добрые друзья» еще до встречи с ним. Наверное, это было обычной практикой во время его избирательной кампании. Я просмотрел эту книгу, надеясь найти в ней какое-либо объяснение происходящему. Мне это удалось. Картер был родом из так называемого «библейского пояса» Америки, представителем возрождавшегося христианства. Две истории из этой книги остались в моей памяти. Однажды, когда он шел в воскресную школу, его отец дал ему монетку. Вернувшись, он положил на стол две монетки. Когда его отец обнаружил это, он отхлестал его. С тех пор он никогда не воровал! Для меня было загадкой, каким образом эта история могла помочь Картеру победить на выборах. Другая история была о том, как адмирал Риковер (Admiral Rickover) отбирал его для службы на атомной подводной лодке и спросил, какое место Картер занял среди студентов своего выпуска Военно-морской академии в Аннаполисе (Annapolis Naval Academy). Тот с гордостью ответил, что 59-ое. Тогда Риковер спросил: «Это было наилучшим результатом, на какой вы были способны?» Картер ответил: «Да, сэр», – а потом поправился: «Нет, сэр, я не всегда показывал самые лучшие результаты, на которые был способен». Тогда Риковер сказал: «А почему бы и нет?» Картер сказал, что он был потрясен этими словами, они и дали название его книге: «Почему – не самый лучший?» И Картер сделал их лозунгом своей жизни. Однажды я видел его по телевизору, шатавшимся по окончании марафонского забега, бывшего на грани истощения, готового упасть. Им двигало это самое желание показать самый лучший результат, на какой он только был способен, невзирая на свое физическое состояние в этот момент.

В октябре 1978 года у нас состоялась еще одна короткая встреча. Меня принимал вице-президент Уолтер Мондейл (Walter Mondale), и Картер появился, только чтобы сфотографироваться для прессы. Мы обменялись немногими словами, – он по-прежнему не интересовался Азией. К счастью, советники убедили его не выводить американские войска из Кореи.

Огромным достижением Картера было то, что ему удалось убедить египетского президента Анвара Садата (Anwar Sadat) и израильского премьер-министра Менахема Бегина (Menachem Begin) заключить мир. Я был поражен тем, что Картер запомнил каждый спорный колодец, изгородь и участок границы между двумя странами. Я подумал тогда о системе оценки способностей служащих, применявшейся нефтяной компанией «Шелл» (Shell). Они оценивали «вертолетное видение» (helicopter quality) сотрудников, то есть их способность видеть общую картину и выделять из нее важные детали. Картер концентрировался на каждой детали.

В 1979 году, в конце пребывания Картера на посту президента, его внимание к Азии привлекли три главных события. Во-первых, в конце января его посетил Дэн Сяопин. Он установил дипломатические отношения между КНР и США и предупредил о намерении Китая наказать Вьетнам за оккупацию Камбоджи. Во-вторых, Картер посоветовал шаху Ирана покинуть страну в условиях надвигавшегося народного восстания. В-третьих, 24 декабря 1979 года Советский Союз вторгся в Афганистан, чтобы поддержать коммунистический режим, неспособный удержаться у власти своими силами. Картера это настолько шокировало, что он сказал: «С глаз упала завеса». До этого он не видел, что представлял собой советский режим. В 1979 году, после подписания договора об ОСВ (SALT) в Вене, он обнимался с Брежневым (Brezhnev) и верил, что советские лидеры были разумными людьми, которые ответят на искренние миролюбивые жесты взаимностью.

Присутствие в американской администрации советника Картера по национальной безопасности Збигнева Бжезинского (Zbigniew Brzezinski) весьма обнадеживало. Он обладал широким стратегическим взглядом на вещи и понимал важную роль Китая как в обеспечении общего баланса сил с Советским Союзом, так и в предотвращении того, чтобы Вьетнам окончательно стал орудием советской политики. Он мог весьма убедительно изложить свои взгляды на любом международном форуме, но был достаточно мудрым, чтобы проводить внешнюю политику своего президента, а не свою собственную. Соединенные Штаты и многие мусульманские государства щедро снабжали оружием, деньгами и наемниками силы сопротивления в Афганистане, которые, в конечном итоге, подрывали силы могущественного Советского Союза.

Холбруку удалось сделать первоначальные планы Картера по сокращению американского военного присутствия в Азии более умеренными, особенно это касалось желания Картера вывести 40,000 американских военнослужащих из Кореи после поражения, которое США потерпели во Вьетнаме. В декабре 1980 года, перед тем как Холбрук покинул свой пост, я написал ему: «В тот период времени, когда многие в администрации, в Конгрессе и в средствах массовой информации хотели забыть о Юго-Восточной Азии, Вы непрерывно работали над тем, чтобы восстановить уверенность в могуществе США и целях американской политики. Будущее теперь выглядит не таким угрожающим, как в 1977 году, когда мы впервые встретились».

Картер был хорошим, богобоязненным человеком, наверное, слишком хорошим, чтобы быть президентом. Американцы проголосовали за него, устав от «уотергейтского скандала». Тем не менее, после четырех лет набожных размышлений об американских недугах они с готовностью проголосовали за Рональда Рейгана (Ronald Reagan), который оптимистично смотрел на Америку и ее будущее и воодушевлял американцев на протяжении двух сроков пребывания на посту президента. Рейган был человеком простых, прямолинейных взглядов, сильным и преуспевающим лидером. Он оказался удачной находкой для Америки и для всего мира. Хорошо, что в ноябре 1980 года американцы проголосовали за голливудского актера, а не за фермера, выращивавшего арахис.[26]

Я впервые встретился с Рейганом в октябре 1971 года, когда он посетил Сингапур в качестве губернатора Калифорнии. У него было с собой рекомендательное письмо от президента Никсона. Калифорния была родным штатом Никсона, и Рейган, очевидно, играл ключевую роль в избрании Никсона. В течение 30-минутной дискуссии перед обедом я понял, что он – человек сильных убеждений, решительный антикоммунист. Он говорил о войне во Вьетнаме и тех проблемах во всем мире, причиной которых был Советский Союз. Во время обеда, на котором присутствовали его жена, сын, а также помощник Майк Дивер (Mike Deaver), он продолжил разговор о советской угрозе. Он был настолько заинтересован в этой теме, что захотел продолжить дискуссию и после обеда. Его жена и сын оставили нас, и мы продолжили разговор в моем кабинете. Мы провели еще час, обсуждая стратегические проблемы, связанные с Советским Союзом и Китаем. Некоторые его взгляды шокировали. Он сказал, что во время блокады Западного Берлина американцам следовало не доставлять в город припасы по воздуху, а противопоставить русским танкам свои и потребовать, чтобы дорога на Берлин была открыта, в соответствии с требованиями Четырехстороннего соглашения по Западному Берлину (Four-Power Agreement). Если бы русские не открыли дорогу, тогда следовало воевать. Я был ошеломлен таким черно-белым подходом.

10 лет спустя, в марте 1981 года, бывший президент Джеральд Форд посетил Сингапур, чтобы сообщить мне, что президент Рейган, инаугурация которого состоялась в январе того года, хотел встретиться со мной, и поскорее. Я получил еще одно послание, в котором меня спрашивали, не мог ли я приехать в июне, и я поехал. Когда я прибыл в Белый Дом около полудня 19 июня, Рейган тепло встретил меня на крыльце своей резиденции. У нас состоялась встреча один на один в течение 20 минут, перед обедом. Он хотел поговорить со мной о Тайване и Китае.

Я сказал Рейгану, что в интересах Америки было существование преуспевающего Тайваня, что позволило бы создавать постоянный контраст между условиями жизни на острове и на материке. Это имело бы далеко идущие последствия, и, через средства массовой информации и официальных лиц, посещавших обе страны, оказывало бы влияние в международном масштабе. Рейган спросил меня, действительно ли президент Цзян Цзинго нуждался в приобретении истребителей нового поколения. Цзян оказывал на него давление, добиваясь их приобретения, в деликатный для Рейгана момент. Рейган был критично настроен по отношению к Китайской Народной Республике во время избирательной компании, и был известен как верный сторонник Тайваня. Я знал, что для него было бы сложно внести неожиданные изменения в свою политику. Тем не менее, разрешение на продажу Тайваню самолетов нового поколения привело бы к ухудшению отношений с КНР. Я высказал свое мнение: поскольку КНР не предоставляла угрозы Тайваню в настоящий момент, то имевшихся тогда у Тайваня самолетов «Ф-5» было достаточно. Китай не занимался наращиванием своих вооружений, Дэн Сяопин хотел улучшить снабжение китайцев потребительскими товарами, потому что люди были деморализованы и лишены предметов первой необходимости после десятилетия «культурной революции». Тайваню следовало модернизировать свои самолеты не сейчас, а позднее.

За обедом к нам присоединились ключевые советники Рейгана: глава аппарата администрации Джим Бэйкер (Jim Baker), шеф ЦРУ Билл Кейси (Bill Casey), Майк Дивер, советник по национальной безопасности Ричард Аллен (Richard Allen) и Каспар Уайнбергер (Caspar Weinberger), отвечавший за вопросы обороны. Основным предметом их интереса был Китай: отношения Китая с Тайванем и отношения Китая с Советским Союзом.

Он поинтересовался моим мнением об обращении КНР к Советскому Союзу по поводу пограничных проблем между двумя странами, последовавшим немедленно после визита Госсекретаря США Александра Хейга (Alexander Haig) в Пекин. С моей точки зрения, это было шагом, который должен был продемонстрировать США, что им не следовало воспринимать хорошие отношения с Китаем как нечто само собой разумеющееся. Тем не менее, я не верил, что КНР и Советский Союз могут далеко продвинуться в улучшении отношений, учитывая глубокие и серьезные различия в интересах двух стран. Обе страны являлись коммунистическими «евангелистами», боровшимися друг против друга за поддержку стран «третьего мира». Кроме того, Дэн Сяопину приходилось приспосабливаться к тем людям из своего окружения, которые не хотели слишком близких отношений с Америкой. Я полагал, что Дэн Сяопин был достаточно твердо настроен проводить политику, придававшую основной приоритет снабжению населения потребительскими товарами, а не увеличению военных расходов.

Коснувшись волнений в Польше, Рейган сказал, что русских должно было беспокоить перенапряжение ресурсов страны. Я сказал, что Советы были готовы пожертвовать экономикой, чтобы спасти свою «империю, раскинувшуюся на просторах Евразии». Слух Рейгана резануло слово «империя». Он сказал Ричарду Аллену использовать это слово более часто, описывая советскую сферу влияния. В своей следующей речи Рейган упомянул о Советах как об «империи зла».

В ходе последних 10 минут встречи, оставшись один на один, Рейган попросил меня передать президенту Цзяну, чтобы тот не оказывал на него давление по вопросу продажи высокотехнологичных вооружений в этот трудный для Рейгана период времени. Он попросил меня заверить президента Цзяна Цзинго, что он его не подведет. Рейган знал, что у меня с Цзяном были близкие отношения, и это помогло бы смягчить то разочарование, которое было бы вызвано его отказом. Я встретил Цзяна Цзинго через несколько дней и передал ему слова Рейгана о том, что это был неподходящий момент для продажи Тайваню таких высокотехнологичных вооружений как самолеты. Цзян спросил меня, почему его хороший друг Рейган не мог ему помочь. Я рискнул предположить, что Америка нуждалась в КНР для поддержания глобального баланса сил с Советским Союзом. Страны Западной Европы и Япония не желали тратить средства на вооружения в тех объемах, как того требовали США. Поэтому Рейгана интересовало, нельзя ли было путем передачи незначительных объемов военной технологии Китаю так модернизировать его военных потенциал, чтобы вкупе с огромными людскими ресурсами Китая это позволило увеличить давление на Советский Союз. Цзян согласился с этим. Он принял к сведению, что у Рейгана существовала серьезная причина для отказа, и просил меня передать ему, что он его понимает. Цзян был удовлетворен, он доверял Рейгану.

Как и Цзян, Рейган полагался на интуицию: он либо верил человеку, либо нет. Он также был глубоко и сильно преданным человеком, как по отношению к своим друзьям, так и по отношению к своему делу. Его советники, включая первого Госсекретаря США Александра Хейга, говорили ему о важности использования коммунистического Китая в глобальной стратегии борьбы с Советским Союзом. Он принял их анализ к сведению, но испытывал дискомфорт по отношению к китайским коммунистам. Он унаследовал отношения с Китаем и знал, что должен был их поддерживать.

Я уезжал их Вашингтона, чувствуя себя более уверено, чем во времена президента Картера. Рейган заражал людей вокруг себя своим природным оптимизмом и уверенностью в достижимости поставленных целей. Он с оптимизмом смотрел на любую проблему и был готов защищать свои убеждения. Что было еще более важным, он был способен вести за собой американский народ, зачастую вопреки мнению средств массовой информации. Когда я написал ему письмо, чтобы поблагодарить за обед, я получил от него содержательный ответ, в котором, в частности, говорилось следующее: «Я хочу улучшить отношения США с Китаем, и буду настойчиво работать, чтобы добиться этого, но не за счет наших старых друзей на Тайване. Я также не хочу, чтобы вы, наши партнеры в Юго-Восточной Азии, рассматривали наши отношения с Пекином как более важные для США, чем отношения с вами». Когда его администрация обнародовала решение США о продаже оружия Тайваню, то список вооружений не включал современных истребителей на том основании, что у Тайваня «не было военной необходимости в приобретении таких самолетов».

10 месяцев спустя, в апреле 1982 года, вице-президент Джордж Буш (George Bush) встретился со мной в Сингапуре перед посещением Китая. Он хотел узнать мое мнение относительно того, как подойти к проблеме отношений между КНР и Тайванем. Я сказал, что эта проблема была исключительно сложной. По моему мнению, китайские лидеры не верили, что этот визит мог ее разрешить, но они придавали большое значение соблюдению формы. КНР подвергли бы взгляды и характер Рейгана тщательному изучению. Они знали о его многочисленных визитах на Тайвань и дружбе с президентом Цзян Цзинго. Из-за этого для китайцев форма была так же важна, как и содержание. Они знали, что им не удастся вернуть Тайвань на протяжении долгого времени. Несмотря на это, чтобы избежать неприятностей, не следовало оспаривать тот принцип, что Тайвань является частью Китая. Я был уверен в том, что Дэн Сяопин нуждался в Америке. Он посетил Америку в 1979 году, чтобы нормализовать отношения, потому что он нуждался в том, чтобы Америка была на стороне Китая, или, по крайней мере, соблюдала нейтралитет в случае любого конфликта с Советским Союзом. Дэн также знал, что он имел дело с таким твердым лидером как Рейган.

Буш спросил меня о том, существовала ли в Китае внутренняя оппозиция развитию отношений с Соединенными Штатами. Я считал, что развитие отношений между Китаем и Америкой получило одобрение самого Мао, так что возражать против этого стали бы немногие. Дэн не только нормализовал отношения, но и пошел дальше, открыв страну для иностранцев. Это должно было иметь важные долгосрочные последствия. Сыновья китайских лидеров, как и многие другие китайцы, учились в Соединенных Штатах. Вероятно, 20 % выпускников или более остались бы в США, но остальные вернулись бы в Китай со свежими идеями. Китайцы знали, что они рискуют, открывая страну, поэтому это решение было очень важным, – они были готовы принять студентов, возвращавшихся домой с радикальными идеями, зараженных микробами перемен в обществе.

Трудной проблемой являлось то, что, в качестве кандидата в президенты, Рейган делал громкие заявления в поддержку Тайваня. Он повторил эти заявления даже после того, как Джордж Буш посетил Пекин в августе 1980 года, чтобы объяснить китайцам, что им следовало понимать и уважать позицию США по отношению к Тайваню. В будущем эта позиция должна была измениться, но не сразу. Тем не менее, я верил, что китайцы придавали большое значение преданности, они знали, что люди, которые предали своих друзей, предадут и их. Они были бы удивлены, если бы в результате оказываемого ими давления Соединенные Штаты пошли бы на уступки в отношении Тайваня. Они добивались от Соединенных Штатов подтверждения принципа «единого Китая». Буш заверил меня, что Рейган не собирался поворачивать ход истории вспять, признав два отдельных государства и направив в них два посольства.

Я предложил, чтобы Соединенные Штаты пригласили премьер-министра Чжао Цзыяна посетить Вашингтон, после чего Рейгану следовало посетить Пекин и изложить там свою позицию, как это сделал Буш. Американцам следовало убедить Пекин, что они проводили политику «единого Китая». Чтобы сделать это, Рейган должен был встретиться с Дэн Сяопином и убедить его, что это являлось основой американской позиции. Буш согласился, ибо Рейган умел убедительно выражать свои мысли. Буш добавил, что между Китаем и Соединенными Штатами было много общего. Рейган был «встревожен и являлся параноиком по отношению к Советскому Союзу», а события в Польше и Афганистане только способствовали этому. Рейган не любил коммунизм, но он видел стратегическую выгоду в развитии отношений с Китаем.

Ко времени моего следующего визита в Вашингтон в июле 1982 года Джордж Шульц (George Shultz) сменил Александра Хейга на посту Госсекретаря США. Я познакомился с Шульцем, когда он был секретарем Казначейства США при президенте Никсоне в начале 70-ых годов, и мы подружились. Хейг полностью выложился, чтобы создать «стратегический консенсус» против Советского Союза и согласился постепенно уменьшить объемы продажи вооружений Тайваню. Шульцу следовало найти правильные слова, чтобы высказать это обещание. Он задал мне несколько вопросов. Я сказал, что было мало смысла в том, чтобы оставить Тайвань беззащитным в военном отношении на милость Китая для того, чтобы использовать китайскую мощь против Советского Союза. Китайцы были бы настроены против Советов в любом случае. Шульц более трезво оценивал ценность Китая в общем балансе сил, направленных против Советского Союза. Он проводил намного более выверенную и взвешенную политику, которая не требовала от США отказа от обязательств по отношению к своему старому союзнику.

На этот раз Рейган снова отвел меня в сторону перед обедом для дискуссии один на один. Он обсуждал со мной отношения с Китаем и Тайванем, а также с Китаем и Советским Союзом. Я сказал, что ему не следовало предавать Тайвань, даже если он нуждался в поддержке Китая в противостоянии с Советским Союзом. Эти две задачи не противоречили друг другу, их можно было решать одновременно.

Он знал, что я уже встречался до того с высшими китайскими лидерами, как в КНР, так и на Тайване. Рейган также знал, что я был не только антикоммунистом, но и реалистом, поэтому он проверял на мне свои идеи. Я сказал ему, что тайванский вопрос следовало отложить в сторону, ибо он не мог быть решен в настоящее время, его следовало оставить для решения следующим поколением политиков. Подобное предположение было высказано Дэн Сяопином японцам в отношении территориального спора об островах Сенкаку (Senkaku). Я предложил Рейгану объяснить Пекину, что он был очень старым другом Тайваня и не мог просто списать его со счетов. Он спросил меня, следовало ли ему посетить Китай. Лично он не хотел ехать в Пекин и чувствовал, что в случае, если он все-таки поедет туда, он будет вынужден в ходе той же поездки посетить и Тайвань. Мне было странно это слышать. Я посоветовал ему не ездить на Тайвань, особенно в ходе поездки в Китай. Как я уже до того советовал Бушу, Рейгану следовало пригласить либо премьер-министра Чжао Цзыяна, либо Генерального секретаря КПК Ху Яобана (Hu Yaobang) в Вашингтон, перед тем как посетить Китай самому. После того как один из них или оба посетили бы Соединенные Штаты, ответный визит в Китай был бы вполне уместен.

Позднее Рейган писал мне: «Наша частная беседа перед обедом 21 июля была для меня очень полезной. Я привык получать от Вас мудрые советы, и этот раз не был исключением. Ваша искренность и откровенность подтверждают силу нашей дружбы, которую я так высоко ценю».

В начале 1984 года премьер-министр Чжао Цзыян посетил Вашингтон и подчеркнул, что Китай был заинтересован в развитии более тесных экономических отношений с США. В мае Рейган посетил Китай. Вскоре после этого помощник Шульца Пол Волфовиц (Paul Wolfowitz) прибыл в Сингапур, чтобы проинформировать меня о визите Рейгана в Китай и обсудить некоторые аспекты визита, которые американцам было сложно понять. Это был удачный визит, во время которого удалось добиться реального прогресса в экономической сфере. Рейган не пошел на уступки по глобальным вопросам, по которым китайцы с ним не соглашались. Дэн подчеркнул, что Тайвань являлся узлом в отношениях между США и КНР, который было необходимо развязать. Я сказал, что было хорошо, что у Дэн Сяопина была возможность самому оценить Рейгана. Китайцы поняли, что им придется работать с Рейганом на протяжении не одного, а двух президентских сроков. И действительно, Рейган был переизбран на второй срок.

После переизбрания Рейгана Шульц предложил, чтобы я нанес официальный визит в Вашингтон в начале октября 1985 года. Рейган был в хорошей форме. Он выглядел моложаво, а волосы на голове и его сильный голос стали ничуть не хуже после четырех лет пребывания у власти и покушения, во время которого пуля, пробившая его грудь, едва не задела сердце. Рейгана не интересовали детали. Он дал ясно понять, что не желал возиться с деталями, которые могли затруднить понимание проблем в целом. Его сила заключалась в постоянстве и упорстве в достижении цели. Он знал, чего хотел и был намерен добиваться своей цели, окружая себя способными людьми, разделявшими его образ мысли и доказавшими способность добиваться успеха в избранной ими сфере. Он источал оптимизм и уверенность в себе. Те восемь лет, которые Рейган находился у власти, были хорошим периодом для Америки и всего мира. Его программа «звездных войн» (Star Wars) явилась таким вызовом президенту Горбачеву и Советскому Союзу, с которым они уже не надеялись справиться, – это способствовало развалу Советского Союза.

Как и прежде, во время встречи один на один, он поинтересовался моими взглядами относительно Китая и Тайваня. Рейган сказал, что он балансировал между КНР и Тайванем. Он дал ясно понять КНР, что США не бросят Тайвань: «США были и будут оставаться другом обеих стран». После этого он попросил меня убедить президента Цзяна Цзинго, чтобы Тайвань оставался членом «Азиатского банка развития» («АБР» – Asian Development Bank) после того как, вслед за вступлением КНР в «АБР», название «Тайбэй, Тайвань» было изменено на «Тайбэй, Китай». Цзян хотел выйти из «АБР», и Конгресс США угрожал прекратить оказание банку американской помощи, в случае, если Тайвань будет «исключен». Позднее, в Тайбэе, мне с трудом пришлось объяснять позицию Рейгана президенту Цзяну, но, в конце концов, здравый смысл восторжествовал. В январе 1986 года КНР стала членом «АБР», а название Тайваня было изменено на «Тайбэй, Китай».

Во время своего визита в Китай в предыдущем году Рейган заметил, что китайские руководители начали осознавать, что им следовало предоставить своим людям возможность самим улучшить свою жизнь. Я сказал, что это было данью тому, чего США удалось добиться на Тайване в результате свободного движения капитала, технологии, товаров и услуг. Я был убежден, что Дэн Сяопина информировали об огромных экономических успехах Тайваня, и он должен был задаться вопросом, каким образом люди, которых он рассматривал как банду «слабых, коррумпированных и никчемных бандитов» оказались на это способны. Видимо, Дэн полагал, что Соединенные Штаты помогли этим «бандитам» капиталом, технологией и знаниями и дорого дал бы за то, чтобы та же формула была применена и к Китаю. Дэн знал, что Америка могла бы сыграть неоценимую роль в модернизации Китая.

Во время моего официального визита мне была предоставлена честь выступить на совместном заседании палат Конгресса США. Законодатели самой мощной державы мира уделили свое время лидеру крошечного острова. Наш посол в США Томми K° сообщил мне, что Рейган и Шульц способствовали тому, что спикер Конгресса Тип О'Нил (Tip O'Neill) пригласил меня. Мое выступление было посвящено проблеме, которая тогда являлась главной политической проблемой в США. Речь шла об использовании протекционистских мер для сохранения рабочих мест и контроля над растущим дефицитом США в торговле с бурно развивавшимися в экономическом отношении странами Восточной Азии. В течение 20 минут я говорил о том, что проблема свободы торговли, по существу, являлась вопросом войны и мира на планете.

Я доказывал, что государства возвышаются и приходят в упадок, и если государству, находящемуся на подъеме, обладающему избытком энергии, не позволяют экспортировать товары и услуги, то для такого государства единственной альтернативой становится территориальная экспансия и захват территорий, населения и их интеграция в состав более крупной экономической системы. Именно поэтому государства создавали империи, которые они контролировали в качестве единых торговых блоков, – это был путь роста и развития, проверенный временем. После окончания Второй мировой войны мир, в этом отношении, изменился. ГАТТ, МВФ, Мировой банк установили новые правила игры в мире и позволили Германии динамично развиваться и достичь процветания, несмотря на то, что значительному числу немцев пришлось вернуться из Восточной Европы и разместиться на уменьшившейся территории Германии. Это же случилось и с японцами, которым пришлось покинуть Корею, Китай, Тайвань, страны Юго-Восточной Азии и разместиться на небольших Японских островах. Японцы и немцы оказались способны оставаться в пределах своих границ и добиться экономического роста, используя торговлю и инвестиции. Они сотрудничали и конкурировали с другими государствами и оказались способны добиться процветания без войны. Тем не менее, если блокировать торговлю товарами и услугами, то Китаю придется вернуться к использованию своего исторического опыта завоевания и поглощения друг другом небольших воюющих княжеств. Эти государства пытались установить контроль над все более и более обширной территорией и все более многочисленным населением до тех пор, пока не превращались в единую, громадную континентальную империю. Это строгое, логичное доказательство, возможно, убедило законодателей с интеллектуальной точки зрения, но многим из них было трудно согласиться с этим в эмоциональном плане.

Другой проблемой, которую Рейган поднял во время нашей дискуссии, было положение на Филиппинах. С тех пор как находившийся в изгнании лидер оппозиции Бениньо Акино был убит в аэропорту Манилы по возвращению из США в августе 1983 года, президент Маркос испытывал трудности. Маркос был хорошим другом и политическим сторонником Рейгана. Когда ранее Шульц обсуждал этот вопрос со мной, я сказал, что Маркос уже превратился в проблему, а не в ее решение. Он попросил меня откровенно поговорить с Рейганом, которому очень не нравилась перспектива отказаться от старого друга. Поэтому, в предельно мягкой форме, я описал Рейгану, как изменился Маркос с тех пор, как в 60-ых годах он был молодым активным борцом с коммунизмом. Он превратился в стареющего, снисходительного к себе правителя, позволявшего своей жене и друзьям грабить страну путем создания искусственных монополий и увеличения государственного долга. Кредитный рейтинг Филиппин и правительства Маркоса резко упал. Рейган был очень расстроен, выслушав мою оценку ситуации. Я высказал предположение, что главной проблемой являлось то, каким образом позволить Маркосу достойно уйти и передать власть новому правительству, которое навело бы порядок. Рейган решил послать к Маркосу эмиссара, который выразил бы беспокойство США по поводу ухудшавшейся ситуации.

Кризис на Филиппинах разразился 15 февраля 1986 года, после того как Маркос был обвинен в том, что добился своего переизбрания на пост президента мошенническим путем. Послу США на Филиппинах Стэплтону Рою (Stapleton Roy) были даны инструкции разузнать о моем видении ситуации. Я сказал, что Соединенным Штатам следовал иметь дело с Маркосом, независимо от того, был ли он избран конституционным путем или нет. При этом американцам не стоило отталкивать основную массу людей на Филиппинах, многие из которых проголосовали за Корасон Акино. Я сказал, что Америка не должна признавать результаты мошеннических выборов. США было необходимо оказать давление на Маркоса, чтобы заставить его провести новые выборы, а не обострять конфликт. По моему мнению, Акино нельзя было доводить до отчаяния, ибо она представляла собой «силы добра», и потому ее следовало поддерживать в «мобилизованном и динамичном состоянии».

На следующий день, 16 февраля, Корасон Акино объявила о своей победе на выборах и начале общенациональной программы гражданского неповиновения с целью свержения режима Маркоса. Действуя согласованно, пять государств АСЕАН выступили с похожими заявлениями, выразив свое беспокойство по поводу кризиса на Филиппинах, который мог привести к кровопролитию и гражданской войне, и призвали к мирному урегулированию ситуации.

Я сказал послу Рою, что Маркос должен был знать, что у него есть возможность уйти. Если бы он знал, что ему некуда деваться, он мог бы решиться идти до конца. 25 февраля Рой сообщил мне, что его правительство согласилось с моими взглядами, и спросил, не соглашусь ли я координировать позицию стран АСЕАН по вопросу о предоставлении убежища Маркосу. Министр иностранных дел Сингапура Раджа сказал, что достичь консенсуса между всеми пятью странами АСЕАН было бы трудно. Через нашего посла в Маниле я немедленно послал Маркосу приглашение приехать в Сингапур. Это было предложение, которое, если бы он его принял, помогло бы разрядить сложившуюся тогда угрожающую ситуацию. В то же время, Рейган послал ему частное послание, в котором просил Маркоса не применять силу, а также обещал предоставить Маркосу, его родственникам и сподвижникам убежище на Гавайях. Маркос предпочел убежище на Гавайях убежищу в Сингапуре. В тот же самый день, 25 февраля, Акино была приведена к присяге в качестве нового президента Филиппин.

Спустя несколько дней после прибытия в Гонолулу (Honolulu) американская таможня проверила багаж Маркоса, в котором были чемоданы с новенькими филиппинскими песо. Почуяв неладное, Маркос прислал мне сообщение, в котором попросил о приезде в Сингапур. Акино, которая в это время уже была президентом, высказалась против этого, и Маркос остался на Гавайях, где ему пришлось выступать в роли ответчика на многочисленных судебных процессах.

Одним из разногласий, существовавших между США и президентом Акино, был вопрос о продлении срока аренды американских военных баз на Филиппинах. Акино решительно выступала против продления сроков аренды, надеясь, что США пойдут на большие уступки. Впоследствии это ударило по ней самой: когда она, наконец, заключила соглашение с США, Сенат Филиппин отверг его. Сенаторы заявили, что присутствие американских военных баз подрывало государственный суверенитет Филиппин.

Влиятельный лидер республиканцев сенатор Ричард Лугар (Richard Lugar), заседавший в комитете Сената США по международным отношениям, проявлявший особый интерес к вопросам обороны, посетил меня в Сингапуре в январе 1989 года после переговоров с президентом Акино в Маниле. Он спросил, не мог ли Сингапур помочь Соединенным Штатам в том случае, если бы им пришлось оставить базу в Субик-бэе (Subic Bay) на Филиппинах. Я сказал, что мы могли бы предложить США базы в Сингапуре, но заметил, что вся территория Сингапура была меньше, чем размеры американской базы в Субик-бэе. Мы также не располагали местом для размещения американских военнослужащих. Я убеждал его бороться за сохранение американских баз на Филиппинах, но добавил, что Сингапур был готов публично предложить США воспользоваться нашими базами, если бы это помогло филиппинскому правительству чувствовать себя в меньшей изоляции на международной арене и сделало его более покладистым в деле сохранения военных баз США в стране.

Наш посол в Маниле поднял этот вопрос с Госсекретарем Филиппин по международным делам Раулем Манглапусом (Raul Manglapus), который сказал, что Филиппины приветствовали бы такое публичное заявление. Я дал распоряжение государственному министру Сингапура по международным делам Джорджу Ео выступить в августе 1989 года с публичным заявлением о том, что Сингапур не возражал бы против расширения масштабов использования наших баз вооруженными силами США. После этого заявления Манглапус выступил с ответным заявлением, в котором подчеркнул: «Следует отметить и положительно оценить прямолинейную позицию Сингапура». Позднее, президент Акино сказала мне, что мои действия принесли пользу Филиппинам.

Малайзия и Индонезия были не в восторге от этого. Министр обороны Малайзии Ритауддин заявил, что Сингапуру не следовало нарушать статус-кво, сложившийся в регионе, путем расширения иностранного военного присутствия. Министр иностранных дел Индонезии Али Алатас выразил надежду, что Сингапур будет продолжать поддерживать идею создания зоны свободной от ядерного оружия в Юго-Восточной Азии, добавив, что Индонезия будет выступать против предложения Сингапура, если оно приведет к созданию новой военной базы.

20 августа 1989 года, в транслировавшейся по телевизору речи на собрании, посвященном Национальному празднику Сингапура, я заявил, что речь не шла о создании новых военных баз с размещением на них большого контингента американских войск, – у Сингапура для этого просто не было места. Мы предлагали США получить доступ к использованию уже существующих баз, которые оставались бы под контролем сингапурского правительства, а не превратились бы в американские военные базы. Я также поддерживал идею созданию зоны свободной от ядерного оружия и зоны мира, свободы и нейтралитета, что было предложено, соответственно, Индонезией и Малайзией. Тем не менее, если бы, например, на островах Спратли (Spratlys), оспаривавшихся сразу несколькими государствами, были обнаружены запасы нефти и газа, то такой зоны мира не существовало бы. Ранее, в августе того же года, я встретился с президентом Сухарто и премьер-министром Махатхиром в Брунее и разъяснил им суть нашего предложения.

Правительство США приняло наше предложение. 13 ноября 1990 года, за две недели до ухода в отставку с поста премьер-министра, находясь в Токио на коронации императора Акихито, я подписал соглашение о намерениях с вице-президентом США Дэном Куэйлом (Dan Quayle). Это соглашение оказалось более важным, чем США и Сингапур могли тогда предвидеть. Когда в сентябре 1991 года американцам все-таки пришлось оставить свои базы на Филиппинах, базы в Сингапуре стали точкой опоры США в Юго-Восточной Азии.

Позиция государств региона в отношении использования американцами военных баз в Сингапуре разительно изменилась в 1992 году, после издания Китаем географических карт, на которых острова Спратли были показаны как часть территории Китая. Три страны АСЕАН (Малайзия, Бруней и Филиппины) также считали эти острова своей территорией. В ноябре того же года Али Алатас сказал, что Индонезия понимает выгоды от использования США военных баз в Сингапуре.

Я впервые встретился с Джорджем Бушем (George Bush) в июне 1981 года, когда он был вице-президентом в администрации Рейгана. Наши замечательные отношения не изменились, когда он стал президентом. Он был исключительно теплым и дружелюбным человеком. В 1982 году, когда Буш узнал, что я направляюсь в Вашингтон для встречи с Рейганом, он пригласил меня провести с ним время в Кеннэбанкпорте, в штате Мэн (Kennebunkport, Maine), где он проводил свой летний отпуск. Я поблагодарил его, но отказался, потому что я должен был встретиться со своей дочерью Линь, которая тогда работала в Бостоне, в госпитале штата Массачусетс (Massachusetts General Hospital). Тогда он прислал мне сообщение с просьбой приехать вместе с ней, и было ясно, что он был вполне искренен. В результате, мы провели с ним выходные. Линь и я бегали трусцой вместе с Бушем, в сопровождении его охраны. Мы свободно разговаривали о политике и, в целом, хорошо провели время. Барбара Буш (Barbara Bush) была такой же дружелюбной, как и ее муж. Она была гостеприимной, обаятельной, общительной и абсолютно не претенциозной. Как и Буш, она была искренне рада, что друзья проводили выходные вместе с ее семьей, и мы чувствовали это.

В 1990 году, после того как Ирак оккупировал Кувейт, США, с целью наращивания своих сил в Персидском заливе, пришлось быстро перебросить в этот регион полмиллиона военнослужащих. Хотя наше соглашение о намерениях не было еще подписано, мы разрешили американским самолетам и кораблям, перевозившим живую силу и технику через Тихий океан, останавливаться в Сингапуре. Мы также послали бригаду врачей в Саудовскую Аравию, чтобы продемонстрировать нашу поддержку операции в Персидском заливе. Индонезия и Малайзия оставались нейтральными. Мусульмане, составлявшие большинство их населения, симпатизировали Саддаму Хусейну и народу Ирака и проявляли свою солидарность с ними.

Я посетил президента Буша в Белом Доме 21 января 1991 года, в тот момент, когда операция «Буря в пустыне» (Operation Desert Storm) приближалась к своему зрелищному завершению. Американские, британские и французские войска завершали окружение вооруженных сил Ирака. Мы провели вечер в его частной квартире с советником Буша по национальной безопасности Брэнтом Скоукрофтом (Brent Scowcroft), обсуждая арабо-израильские отношения в широком контексте. Я поздравил его с успехом в создании широкой коалиции сил в поддержку операции в Ираке, которая включала арабские государства: Египет, Сирию, Марокко и страны Персидского залива. Тем не менее, я отметил, что мусульманский мир поддерживал Саддама Хусейна, несмотря на то, что он был не прав. Израильтяне продолжали строительство все новых поселений на западном берегу реки Иордан (West Bank), и это разжигало страсти в арабском и мусульманском мире. Союзники и друзья Америки были встревожены, – где-то там, в будущем, обязательно должен был произойти взрыв. Я настаивал на том, чтобы Америка публично высказалась в поддержку такого решения проблемы Ближнего Востока, которое было бы справедливым с точки зрения и палестинцев, и израильтян, чтобы продемонстрировать, что США не поддерживали Израиль независимо от того, был ли он прав или нет.

В следующий раз мы встретились с Бушем, когда он посетил Сингапур в январе 1992 года, по пути в Австралию и Японию. После событий на площади Тяньаньмынь 4 июня 1989 года отношения между США и Китаем ухудшились, Это был год президентских выборов в Америке, и Буш находился под давлением, в том числе и со стороны либералов в собственной республиканской партии. Чтобы поддержать свою политику в отношении Китая, он должен был добиться от Китая уступок в таких вопросах как освобождение находившихся в заключении лидеров акций протеста на площади Тяньаньмынь, нераспространение ядерного оружия и технологии создания ракет с большим радиусом действия, а также в вопросах торговли. Ему становилось все сложнее поддерживать свое вето на решение Конгресса США о лишении Китая статуса наибольшего благоприятствования в торговле (Most Favoured Nation status). В связи с планировавшимся визитом в Сингапур президента Китая Ян Шанкуня (Yang Shangkun), Буш хотел, чтобы я попросил его об освобождении заключенных, что явилось бы односторонней демонстрацией готовности Китая к примирению.

Двумя днями позже я встретился с президентом Ян Шанькунем и передал ему слова Буша. Ян Шанкунь сказал, что давление, которое США оказывали на Китай в связи с нарушениями в области прав человека, являлось оправданием для навязывания Китаю американской политической системы и американского понимания свободы и демократии. Для Китая это являлось неприемлемым. Когда в ноябре того же года Буш проиграл на выборах Биллу Клинтону, я почувствовал, что в основах и стиле американской политики грядут изменения. Клинтон пообещал что «Америка не будет нянчиться с тиранами от Багдада до Пекина». Многие из сторонников Клинтона действовали так, будто Китай был страной «третьего мира», зависевшей от американской помощи, а потому уступающей дипломатическому и экономическому давлению. Это не обещало легкой жизни ни Америке, ни Китаю.

Глава 30. Америка: новая повестка дня

История отношений Сингапура с США четко подразделяется на два периода: во время и после «холодной войны». Когда Советский Союз представлял собой угрозу для Америки и всего мира, у нас были хорошие отношения с администрациями и президентов-демократов, и президентов-республиканцев: от Джонсона в 60-ых годах до Буша в 90-ых годах. Наши стратегические интересы полностью совпадали, – США, как и мы, боролись против Советского Союза и коммунистического Китая. Кроме того, мы решительно поддерживали американское военное присутствие в Восточной Азии.

Падение берлинской стены в 1989 году ознаменовало собой начало конца «холодной войны», но эффект этих геополитических изменений стал ощущаться в политике администрации Клинтона только с 1993 года. С приходом в Белый Дом поколения активистов, выступавших против войны во Вьетнаме, вопросы демократии и прав человека, прежде игравшие вспомогательную роль, приобрели наибольшую важность. Правительство Соединенных Штатов поддерживало президента Российской Федерации Ельцина (Yeltsin), заявившего о намерении провести демократизацию своей страны. США говорили о России как о друге и союзнике, а о Китае – как о потенциальном противнике. Мы не имели разногласий с США относительно России, каковы бы ни были наши сомнения относительно ее демократического будущего, но мы отошли от враждебной риторики США по отношению к Китаю. Мы опасались, что такие враждебные заявления в адрес Китая и такие действия по отношению к Китаю, будто он являлся врагом, могли действительно превратить его во врага. Мы не хотели, чтобы это случилось, – ни одна страна в Юго-Восточной Азии не хотела бы нажить себе врага в лице Китая. В этот период Америка также хотела сократить свое военное присутствие в Юго-Восточной Азии, и Сингапур больше не был ей столь полезен, как ранее.

Многие американцы считали, что после краха коммунизма в Советском Союзе коммунистическая система в Китае также долго не продержится, и что моральным долгом Америки было положить ей конец. В Америке существовало два подхода по отношению к Китаю. Один, одобренный президентом Бушем, заключался в том, чтобы поощрять участие Китая в процессе конструктивного сотрудничества, способствовать постепенным переменам в стране. Второй, одобренный американским Конгрессом, заключался в применении санкций и оказании политического и экономического давления с целью заставить Китай соблюдать права человека и проводить политические реформы. Конгресс США наложил некоторые санкции на Китай после событий на площади Тяньаньмынь, но вскоре на него стали оказывать давление с просьбой отменить статус наибольшего благоприятствования для китайских товаров, экспортировавшихся в Америку. Конгресс принял резолюцию об отмене статуса наибольшего благоприятствования до тех пор, пока в Китае не улучшится ситуация в области прав человека. Буш наложил вето на эту резолюцию, и с тех пор этот ритуал стал повторяться ежегодно.

Борьба за демократию и соблюдение прав человека всегда являлась частью внешней политики США, но во времена «холодной войны» тон в наших двухсторонних отношениях задавали общие стратегические интересы, заключавшиеся в сопротивлении коммунистической экспансии в Юго-Восточной Азии. У Сингапура были разногласия с администрацией Картера по вопросам демократии и прав человека, с администрациями Рейгана и Буша – по проблеме свободы прессы, но США не пытались преодолеть эти разногласия в агрессивной и конфронтационной манере.

Например, Патриция Дериан (Patricia Derian), помощник Госсекретаря США по гуманитарным проблемам и проблемам соблюдения прав человека в администрации Картера, встретилась со мной в январе 1978 года, пытаясь убедить меня покончить с практикой содержания в заключении без суда. Я сказал ей, что оппозиция оспаривала этот закон в ходе каждой предвыборной кампании, и всякий раз подавляющее большинство избирателей голосовало за ПНД и за сохранение этого закона в силе. Сингапур был обществом, основанным на конфуцианской морали, которая ставит интересы общества выше интересов индивидуума. Моей основной обязанностью было обеспечение благосостояния наших людей, и мне приходилось принимать меры против подрывной деятельности коммунистов. Заставить же свидетелей выступать против них в ходе открытых судебных процессов было невозможно. Последуй я ее предписаниям, это могло бы плохо закончиться для Сингапура. Могли ли США сделать для Сингапура больше, чем они делали для беженцев из Южного Вьетнама, которые в то время плавали в лодках по Южно-Китайскому морю, подвергаясь опасностям нападений пиратов и штормовой погоды? Если бы Соединенные Штаты предоставили Сингапуру статус Пуэрто-Рико (Puerto Rico) и гарантировали, таким образом, будущее Сингапура, я бы следовал ее советам, но, в этом случае, случись что-либо с Сингапуром, это было бы заботой США. Дериан была настолько взволнована, что спросила, не позволю ли я ей закурить, несмотря на то, что посол США сказал ей, что я страдаю аллергией на табачный дым. Так как она не могла больше терпеть, я пожалел ее и провел на открытую веранду, где она смогла несколько успокоиться, подолгу затягиваясь сигаретами. 20 лет спустя посол Джон Холдридж (John Holdridge), который присутствовал на нашей встрече в 1988 году, написал в своих мемуарах следующее: «Ли Куан Ю, о котором я слышал несколько отзывов как о „последнем викторианце“, был, конечно, и верным конфуцианцем. Он и его последователи попытались привить конфуцианские ценности молодому поколению сингапурцев. С другой стороны, Дериан была ветераном движения за гражданские права на американском Юге, сопровождавшимся частыми стычками между демонстрантами и местными властями, – борьбы, которая была воплощением веры в „права человека“, закрепленной в Конституции США. Она категорически отклонила взгляды Ли на то, что благосостояние общества имеет приоритет перед правами индивидуума, и что заключенным в Сингапуре стоило лишь заявить об отказе от насилия, чтобы их выпустили на свободу. Они проговорили друг с другом около двух часов и так и не пришли к соглашению». Тем не менее, поскольку тогда наши страны преследовали общие стратегические цели, эти разногласия не были преданы гласности.

Другой инцидент случился в июне 1988 года, когда мы потребовали, чтобы дипломат посольства США был выслан из Сингапура за вмешательство в нашу внутреннюю политику. Этот дипломат подстрекал бывшего генерального поверенного (solicitor general), чтобы тот привлек недовольных чем-либо юристов с целью опротестовать результаты ПНД на приближавшихся выборах. Он также организовал встречу одного из юристов со своим руководителем в Госдепартаменте в Вашингтоне, который заверил юриста, что тот получит политическое убежище в США, если будет в этом нуждаться. Госдепартамент США отверг эти обвинения и, в качестве ответной меры, потребовал высылки из страны вновь прибывшего сингапурского дипломата. В ходе дебатов в парламенте я предложил, чтобы этот вопрос был разрешен компетентным нейтральным международным комитетом, состоящим из трех экспертов. Если бы этот комитет решил, что действия американского дипломата являлись законной дипломатической деятельностью, то правительство Сингапура отозвало бы свой протест и принесло бы свои извинения. Представитель Госдепартамента США приветствовал мои заверения по поводу того, что Сингапур хотел положить конец этому спору, но ничего не сказал по поводу моего предложения. Дальше этого дело не пошло.

В 90-ых годах главными вопросами повестки дня американских политиков были вопросы соблюдения прав человека, проблемы демократии, а также вопрос о различиях между западными и восточными ценностями. Американцы оказывали давление на японцев с целью добиться от них увязки оказываемой Японией помощи с ситуацией в области соблюдения прав человека и демократией в странах-получателях помощи. В мае 1991 года либеральная, антивоенная и продемократически настроенная японская газета «Асахи Симбун» (Asahi Shimbun) пригласила меня в Токио, на форум, посвященный обсуждению проблем демократии и прав человека с видными специалистами по формированию общественного мнения. На форуме я заявил, что прошло уже пятьдесят лет с тех пор, как Великобритания и Франция предоставили независимость и конституции западного типа более чем сорока бывшим британским и двадцати пяти бывшим французским колониям. К сожалению, и в Азии, и в Африке, результаты были плохими. Даже Америка не добилась успеха в создании преуспевающей демократии на Филиппинах, своей бывшей колонии, которой они предоставили независимость в 1945 году, после почти пятидесяти лет опеки. Я высказал предположение, что до того, как общество сможет успешно использовать подобную демократическую политическую систему, народ должен достичь высокого уровня образования и экономического развития, создать значительный средний класс, а жизнь людей должна перестать быть борьбой за выживание.

В следующем году на форуме, организованном газетой «Асахи Симбун», вновь обсуждались проблемы демократии и прав человека и их влияние на экономическое развитие. Я сказал, что, поскольку различные общества развивались на протяжении тысячелетий по-разному, то их идеалы и общественные нормы неизбежно должны были отличаться. Следовательно, было нереально настаивать на том, чтобы американские и европейские стандарты в области прав человека конца двадцатого столетия применялись универсально. Тем не менее, с появлением спутникового телевидения, любому правительству стало трудно скрывать правду о творимых им жестокостях от собственного народа. Медленно, но неизбежно, сообщество государств найдет правильный баланс между невмешательством во внутренние дела других стран и моральным правом настаивать на более гуманном и цивилизованном отношении всех правительств к их собственным народам. По мере того как общество становится более открытым, будет происходить постепенное сближение взглядов различных народов и выработка единого мирового стандарта на то, что является приемлемым, что – неприемлемым, а негуманное, жестокое или варварское обращение с людьми будет осуждаться. (В случае с Косово, примерно шесть лет спустя, несмотря на то, что НАТО и значительное большинство стран – членов ООН осуждали варварское обращение президента Югославии Милошевича (President Milosevic) с албанцами Косово, тем не менее, отсутствовало единое мнение по поводу того, что это являлось достаточным основанием для вмешательства без санкции Совета Безопасности ООН. Россия, Китай и Индия, чье население составляет 40 % населения Земли, осудили бомбардировку Сербии странами НАТО в 1999 году).

Одно из интервью, которое я дал уважаемому американскому журналу «Форин аффэйерз» (Foreign Affairs), опубликованное в феврале 1994 года, произвело небольшой фурор среди американцев, интересовавшихся проблемой различий между западными и азиатскими ценностями. В своих ответах я избегал использования термина «азиатские ценности» ибо существует несколько отличающихся друг от друга систем азиатских ценностей. Вместо этого я говорил о конфуцианских ценностях, преобладающих в культурах Китая, Кореи, Японии и Вьетнама, – стран, которые использовали китайскую письменность и находились под влиянием конфуцианской литературы. Кроме того, в Юго-Восточной Азии проживает примерно 20 миллионов этнических китайцев, чьи конфуцианские ценности не совпадают с индуистскими, мусульманскими или буддистскими ценностями народов Южной и Юго-Восточной Азии.

Азиатской модели как таковой не существует, но существует фундаментальное различие между обществами, основанными на конфуцианских ценностях и западных либеральных ценностях, между государствами Восточной Азии и западными государствами. В конфуцианских обществах люди верят, что индивидуум существует в контексте семьи, родственников, друзей и общества, и что правительство не может и не должно принимать на себя роль семьи. Многие на Западе полагают, что правительство способно выполнять обязанности семьи в тех случаях, когда семья терпит неудачу, например, в случае с матерями – одиночками. Жители стран Восточной Азии не приемлют такого подхода. Сингапур зависит от крепких и влиятельных семей в деле поддержания в обществе порядка и традиций бережливости, трудолюбия, уважения к старшим, послушания детей, а также уважения к образованию и науке. Такие ценности способствуют повышению производительности труда и экономическому росту.

Я подчеркнул, что свобода может существовать только в государстве, в котором существует порядок, а не там, где господствует анархия и непрекращающаяся борьба в обществе. В восточных государствах главной целью является поддержание строгого правопорядка, с тем, чтобы каждый мог наслаждаться свободой в максимальной степени. Некоторые явления, присущие американскому обществу, являются абсолютно неприемлемыми для азиатов, ибо эти явления представляют собой разрушение гражданского общества: оружие, наркотики, насилие, преступность, бродяжничество, вульгарное общественное поведение. Поэтому Америке не стоит без разбора навязывать свою систему ценностей другим обществам, в которых эта система не будет работать.

Люди должны понимать моральное различие между добром и злом. Зло существует, и люди являются злыми не потому, что они – жертвы общества. В интервью «Форин аффэйерз» я сказал, что многие социальные проблемы в США являются результатом эрозии моральных основ общества и снижения личной ответственности людей. Некоторые либеральные американские интеллектуалы разработали теорию о том, что их общество развилось до такой степени, что каждый индивидуум только выиграет, если ему будет позволено делать все, что он захочет. Такие теории поощряли американцев забывать о моральных и этических основах общества.

Во времена «холодной войны» это интервью осталось бы незамеченным, было бы воспринято как чисто интеллектуальные размышления. Но в условиях отсутствия солидарности, сформировавшейся в результате нашей общей оппозиции к коммунизму, это обнародование моих взглядов продемонстрировало наличие глубоких различий между американскими и азиатскими подходами к преступлению и наказанию и к роли правительства.

Некоторые американцы считали, что эти взгляды сформировались у меня только после того, как в результате проведения политики «открытых дверей» Китай добился успехов в экономическом развитии. На деле, они явились результатом опыта, приобретенного в начале 50-ых годов. Тогда я обнаружил, что в Сингапуре существовали глубокие культурные различия между людьми, учившимися в китайских и английских школах. Те, кто получил образование, основанное на традиционных китайских ценностях, были более дисциплинированны, более вежливы и проявляли больше уважения к старшим. В результате, общество было более организованным. Те, у кого эти традиционные ценности были разбавлены английским образованием, были менее энергичны и дисциплинированны, а их поведение отличалось большей развязностью. Еще хуже было то, что получившие образование на английском языке испытывали недостаток уверенности в себе, ибо они не говорили на своем родном языке. Драматическое противостояние между возглавляемыми коммунистами студентами китайских средних школ и возглавляемым мною правительством обнажило значительные культурные и идейные различия между двумя системами ценностей.

Либерально настроенные американские ученые стали критиковать нас за нашу позицию в западной прессе, распространявшейся в Сингапуре. Мы не следовали их схеме развития и прогресса, согласно которой, страна, достигшая определенного уровня развития свободной рыночной экономики и процветания, должна была стать более похожей на Америку – демократической, свободной и не имеющей ограничений свободы печати. Поскольку мы не соответствовали их нормам, то американские либералы не признавали, что правительство, за которое сингапурцы неоднократно голосовали, могло быть хорошим.

Ни один критик не мог обвинить правительство Сингапура в коррупции, кумовстве или безнравственности. В 90-ых годах такие организации, как базирующаяся в Гонконге «Политикал энд экономик риск консалтанси» (Political and Economic Risk Consultancy), занимающаяся оценкой риска для бизнеса, неоднократно присуждали Сингапуру ранг наименее коррумпированной страны в Азии. Расположенная в Берлине «Транспарэнси интернэшенэл» присвоила Сингапуру ранг седьмой наименее коррумпированной страны в мире, при этом Сингапур оказался впереди таких стран, как США, Великобритания и Германия. Сингапур отличался и отличается от «банановых республик», которые западные либералы обычно называют «авторитарными». Чтобы продемонстрировать свое отрицательное отношение к Сингапуру, американская пресса описывала Сингапур как «антисептически чистый» город, а сингапурскую эффективность она называла «бездушной».

Профессор политических наук Гарвардского университета Сэмюэл Хантингтон (Samuel Huntington), выступая в августе 1995 года в Тайбэе, противопоставил демократическую модель общественного устройства на Тайване сингапурской модели. Он процитировал заголовок из газеты «Нью-Йорк таймс», в котором суммировались различия между «чистым и прижимистым» (clean and mean) Сингапуром и «грязным и свободным» (filthy and free) Тайванем. Он пришел к следующему заключению: «Свобода и творчество, являющиеся результатом деятельности президента Ли здесь, на Тайване, переживут его. Честность и эффективность, которую старший министр Ли привил Сингапуру, вероятно, последуют за ним в могилу. В определенных обстоятельствах авторитаризм может дать хорошие результаты на протяжении короткого периода времени, но опыт ясно показывает, что только демократия способна обеспечить пребывание у власти хорошего правительства в долгосрочной перспективе».

Американцы и европейцы по праву торжествовали и ликовали, когда давление в области соблюдения прав человека и демократии, которое они оказывали на Советский Союз в соответствии с Хельсинскими соглашениями, помогло разрушить его. Но их надежды повторить этот процесс в Китае оказались нереалистичными. В отличие от русских, китайцы не считали, что культурные нормы Запада превосходили их собственные, а потому и не собирались их копировать.

В марте 1992 года, за ужином в Сингапуре, бывший канцлер Германии Гельмут Шмидт спросил меня, может ли Китай стать демократической страной и соблюдать права человека так же, как на Западе. Моя жена Чу, которая сидела рядом со Шмидтом, расхохоталась, услышав его предположение о том, что 1.2 миллиарда китайцев, 30 % которых неграмотно, могли бы голосовать на президентских выборах. Шмидт заметил ее непосредственную реакцию на абсурдность такого предположения. Я ответил, что история Китая на протяжении более 4,000 лет была историей династий правителей, чередовавшихся с периодами анархии, иностранных завоеваний, междоусобиц и диктатур. Китайский народ никогда не имел правительства, чья власть основывалась бы на подсчете голосов избирателей, а не на том, чтобы рубить головы подданных. Любая эволюция в направлении установления демократического правления должна быть постепенной. Почти все страны «третьего мира» являлись бывшими колониями, которые после десятилетий колониального правления, в условиях которого выборы и демократия отсутствовали, получили демократические конституции, написанные по образцу конституций их бывших правителей. Но ведь развитие демократических институтов в Великобритании, Франции, Бельгии, Португалии, Голландии, США заняло сотни лет!

История учит нас, что условиями развития либеральной демократии являются определенный уровень экономического развития, грамотность населения, растущий средний класс и политические институты, обеспечивающие свободу слова и права человека. Для этого также необходимо наличие гражданского общества, основанного на общих ценностях, которые побуждают людей с различными и даже противоречивыми взглядами сотрудничать друг с другом. В гражданском обществе, кроме семьи и государства, существует значительное число институтов, в которых граждане принимают участие: добровольные ассоциации по защите особых частных интересов, религиозные организации, профсоюзы, профессиональные организации и другие организации взаимопомощи.

Демократия работает лишь в том случае, если люди обладают культурой, основанной на терпимости и приспособлении людей друг к другу, что позволяет меньшинству признать право большинства вести дела по-своему до следующих выборов, терпеливо и мирно ожидая своей очереди встать во главе правительства, предварительно убедив большинство избирателей поддержать его взгляды. Если же демократическая система внедряется в стране, народ которой привык сражаться до конца, как в Южной Корее, результаты окажутся не слишком хорошими. Жители Южной Корее сражаются на улицах независимо от того, управляет ли ими военный диктатор или демократически избранный президент. Ссоры в Законодательном собрании Тайваня и потасовки на улицах отражают особую культуру его населения. Народы сами выработают свою собственную, более или менее демократическую форму правления, соответствующую их культуре и традициям.

В 1994 году, вскоре после развала Советского Союза, американцы почувствовали себя очень уверенно и попытались в одночасье установить демократию на Гаити путем восстановления свергнутого законно избранного президента. Через пять лет американцы тихонько покинули Гаити и, в частном порядке, признали свое поражение. В своей статье в «Нью-Йорк таймс» американский автор Боб Шакочис (Bob Shacochis) спрашивал: «Что же пошло не так? Оставляя в стороне вопрос о виновности руководства Гаити, творцам американской внешней политики следовало бы признать, что „искусственное оплодотворение“ демократией представляет собой процесс, связанный с риском. Преждевременно родившаяся демократия на Гаити не выживет без подлинной многопартийной системы, которая невозможна без устойчивого среднего класса. Средний класс не возникнет без жизнеспособной экономики, которая не может существовать без достаточно сильного и мудрого руководства, способного вывести страну из штопора». Поскольку американская администрация публично не признала своей неудачи и не проанализировала ее причин, то эту ошибку она совершила не в последний раз.

Во время нашей дискуссии со Шмидтом в марте 1992 года я подчеркнул, что с проблемой прав человека дело обстояло иначе. Современная технология превратила мир в большую деревню, и люди во всем мире наблюдают по телевизору за совершаемыми правительствами преступлениями в реальном режиме времени. Поскольку все народы и правительства хотят уважения со стороны других народов, то им приходится постепенно менять свое поведение так, чтобы не подрывать свою репутацию. Когда после этого Шмидт посетил Китай, я заметил, что он делал упор на вопросах соблюдения всеобщих прав человека, а не на проблемах демократии. Позднее, Шмидт писал в своей газете «Ди цайт», что Китай не мог мгновенно стать демократической страной, но при этом Западу следовало оказывать на Китай давление с тем, чтобы ситуация в области соблюдения прав человека стала приемлемой.

Заинтересованность Америки, стран Запада и даже Японии в развитии демократии и улучшения ситуации в области прав человека в Азии проистекает из их беспокойства относительно того, что случится в Китае, а не на Тайване, в Южной Корее, Гонконге или Сингапуре. Америка хотела, чтобы «тигры» Восточной Азии показывали Китаю пример свободных государств, чья процветающая экономика существует благодаря демократическим политическим институтам. В статье в «Нью-Йорк таймс», которую в 1995 году упомянул Хантингтон, указывалось, что Тайвань и Сингапур были наиболее процветающими китайскими государствами на протяжении 5,000 лет существования китайской цивилизации, и что одно из этих государств, вероятно, станет моделью будущего для континентального Китая. Это не так. Китай будет строить свое будущее по собственному плану, отбирая и внедряя те черты и методы системы управления, которые его руководство сочтет полезными для страны и совместимыми с китайским видением будущего. В китайском народе живет глубоко укоренившееся, сильное чувство страха перед хаосом. Ввиду огромных размеров страны китайские лидеры проявляют сверхосторожность, и потому будут тщательно проверять, пробовать и приспосабливать любые изменения до того, как внедрить их в свою систему.

Центральным пунктом борьбы между США и Китаем по вопросам прав человека и демократии стало возвращение Гонконга под юрисдикцию Китая. Через Гонконг США могут оказывать экономическое давление на Китай. Если США не будут удовлетворены тем, как Китай управляет Гонконгом, они могут аннулировать специальные экспортные квоты и другие льготы, предоставленные Гонконгу. Судьба шести миллионов жителей Гонконга никак не повлияет на судьбу Америки и мира, но судьба 1,200 миллионов китайцев в Китае (к 2030 году население, вероятно, достигнет 1,500 миллионов) будет определять баланс сил в мире. Американцы поставили перед Китаем вопрос о «демократии» в Гонконге, главным образом, для того, чтобы повлиять на будущее Китая, а не Гонконга. Подобно этому, американские либералы критикуют Сингапур не потому, что они обеспокоены состоянием демократии и ситуацией с соблюдением прав человека в отношении трех миллионов жителей Сингапура, а потому что считают, что мы подаем плохой пример Китаю.

С 1993 по 1997 год политика Клинтона по отношению к Китаю претерпела огромные изменения. Это явилось результатом кризиса, вызванного проведенными Китаем учебными пусками ракет в Тайваньском проливе в марте 1996 года и ответным решением США послать два авианосца с кораблями сопровождения к восточному побережью Тайваня. Это противостояние привело к тому, что и Китай, и Соединенные Штаты пересмотрели свои позиции. После интенсивных переговоров между высшими руководителями двух стран, отвечавшими за обеспечение безопасности, отношения стабилизировались. В октябре 1997 года президент Китая Цзян Цзэминь нанес успешный официальный визит в Вашингтон, а в июне 1998 года президент США Билл Клинтон совершил ответный визит в Китай. Он был приятно удивлен тем, что Цзян Цзэминь согласился провести телевизионную пресс-конференцию в прямом эфире, как это имело место во время его визита в Вашингтон. Когда Клинтон прибыл в Гонконг по пути из Пекина, он сказал, что президент Цзян Цзэминь – «сильный, очень энергичный человек, обладающий экстраординарным интеллектом. Он обладает качеством, которое является исключительно важным на данном отрезке истории, – у него богатое воображение. Он обладает воображением и способен представить себе будущее, которое отличается от настоящего».

Тем не менее, в течение нескольких месяцев это потепление в отношениях сменилось похолоданием, когда в отчете сенатского комитета, расследовавшего утечку секретной ядерной технологии, китайцы были обвинены в шпионаже. Утечки информации из «Отчета Кокса» (Cox Report) создали настолько враждебное настроение в Конгрессе США, что президент Клинтон даже не принял предложение заключить соглашение о вступлении Китая в ВТО, сделанное китайским премьер-министром Чжу Чжунцзи в Вашингтоне в апреле 1999 года. Через две недели после этого, в мае, в результате трагической ошибки, американские бомбы разрушили китайское посольство в Белграде. Отношения снова испортились. Столь нестабильные отношения между наиболее могущественной державой мира и следующей потенциально наиболее могущественной державой мира вызывают беспокойство у всех азиатов.

В ноябре 1999 года в отношениях между США и Китаем наметился многообещающий поворот, когда стороны пришли к соглашению относительно условий вступления Китая во Всемирную торговую организацию. Вступление Китая в ВТО значительно расширит его экономические связи с Соединенными Штатами и другими странами – членами ВТО в рамках системы установленных правил. Это приведет к развитию взаимовыгодных отношений между странами.

Время от времени с американской администрацией бывает трудно иметь дело, как это случилось в 1993–1996 годах, в течение первого срока пребывания у власти президента Клинтона. После инцидента с Майклом Фэем Сингапур неожиданно стал «персоной нон грата», ибо он не следовал американским предписаниям относительно того, как стать демократической и развитой страной. Но после валютного кризиса, начавшегося в июле 1997 года, в наших отношениях наметилось потепление. Соединенные Штаты обнаружили, что Сингапур являлся полезным партнером. Сингапур был единственной страной региона, которая, благодаря соблюдению принципа верховенства закона и наличию строгих правил регулирования и надзора за банковской системой, смогла благополучно пережить массовый отток капитала из этой области земного шара. На экономическом форуме стран Азиатско-Тихоокеанского региона, проходившем в Ванкувере в ноябре 1997 года, президент Клинтон принял предложение премьер-министра Го Чок Тонга о проведении специальной встречи стран «большой семерки» и стран, пострадавших от кризиса. На этой встрече предполагалось обсудить экономические проблемы и вопросы предоставления помощи, необходимой для приведения в порядок банковских систем этих государств и восстановления доверия к ним со стороны инвесторов. Первая встреча министров финансов 22 государств состоялась в Вашингтоне в апреле 1998 года.

По мере того, как кризис в Индонезии углублялся, между ключевыми официальными лицами Казначейства и Госдепартамента США и официальными лицами Сингапура проходили регулярные консультации, направленные на то, чтобы остановить обвальное падение курса индонезийской рупии. В январе 1998 года, перед тем как направить заместителя секретаря Казначейства США Ларри Саммерса к президенту Сухарто, Билл Клинтон позвонил премьер-министру Го Чок Тонгу. В марте 1998 года Клинтон направил бывшего вице-президента Мондейла в качестве своего личного представителя, чтобы объяснить президенту Сухарто всю серьезность положения. Эти усилия потерпели неудачу, ибо Сухарто так никогда и не понял, насколько уязвимой стала экономика Индонезии после того, как он либерализовал движение капитала и позволил индонезийским компаниям одолжить в иностранных банках примерно 80 миллиардов долларов.

В разгар финансового кризиса Сингапур пошел на дальнейшую либерализацию своего финансового сектора. Принимаемые нами меры были результатом наших собственных убеждений, но они совпадали с рекомендациями МВФ и Казначейства США относительно развития свободного финансового рынка. Американцы хвалили Сингапур и приводили его в качестве примера страны со свободной экономикой.

В отношениях между Сингапуром и США будут периоды подъемов и спадов, потому что мы не сможем всегда следовать американским формулам и полностью соответствовать их модели прогрессивного общества. Сингапур представляет собой маленький, плотно населенный остров, расположенный в неспокойном регионе земного шара, поэтому им нельзя управлять так же, как Америкой. Тем не менее, эти различия между нашими странами невелики по сравнению с пользой от присутствия США в Азии, которое обеспечивает безопасность, стабильность и создает возможности для экономического роста. Америка способствовала ускорению темпов экономического роста, открыв свои рынки для экспорта из некоммунистических стран. Если бы Япония выиграла войну, мы были бы порабощены. Если бы Соединенные Штаты не вступили во Вторую мировую войну, и Великобритания продолжала оставаться главной державой в Азии, Сингапуру и всему региону не удалось бы так легко провести индустриализацию. Великобритания не позволяла своим колониям опередить себя в индустриальном развитии.

Когда Китай вступил в войну в Корее, угрожая миру и стабильности в Восточной Азии, американцы воевали с северокорейскими и китайскими войсками до тех пор, пока не установилось равновесие сил на 38-ой параллели. Американская помощь и инвестиции помогли восстановить Японию и позволили Тайваню и Южной Корее провести индустриализацию. С 1965 по 1975 год во Вьетнаме Соединенные Штаты не жалели ни денег, ни крови, чтобы остановить распространение коммунизма. Американские компании обосновались в Юго-Восточной Азии, чтобы создать ремонтные предприятия для обслуживания вооруженных сил США во Вьетнаме. После этого они построили промышленные предприятия, не связанные с войной во Вьетнаме, и экспортировали их продукцию в Америку. Это способствовало индустриализации стран Юго-Восточной Азии, включая Сингапур.

Великодушие американцев происходит из их врожденного оптимизма, основанного на вере в то, что рука дающего не оскудеет. К сожалению, в конце 80-ых годов, столкнувшись с проблемой дефицита бюджета и торгового баланса, американцы изменили свою позицию. Чтобы уменьшить торговый дефицит, Америка потребовала, чтобы Япония и другие «новые индустриальные страны» (НИС – Newly industrializing economies) открыли свои рынки, повысили курс своих валют, импортировали больше американских товаров и платили лицензионные платежи за объекты интеллектуальной собственности.

После распада Советского Союза американцы стали такими же догматиками и евангелистами, какими когда-то были коммунисты. Они хотели повсеместно насаждать концепцию демократии и прав человека, за исключением тех стран, где это вредило их собственным интересам, например, в богатых нефтью государствах Персидского залива. Тем не менее, даже в этом случае, американцы остаются наиболее мягкой из всех великих держав и, определенно, куда менее властными, чем любая из потенциально великих держав. Поэтому, какими бы ни были прения и разногласия между нами, все некоммунистические страны в Юго-Восточной Азии предпочитают, чтобы в общем балансе сил в регионе доминировала Америка.

В 60-ых годах в своих сомнениях относительно того, как вести дела с американцами, я исходил из того, что они вели себя так, будто их богатство могло разрешить все проблемы. Многие американские официальные лица были неопытны и нахраписты, но я обнаружил, что иметь с ними дело было легче, чем я ожидал. Я мог понимать их без переводчика, а они легко понимали меня. Если бы я произносил свои речи только на китайском или малайском языках, помощник Госсекретаря США по странам Восточной Азии Билл Банди не смог бы прочесть их. Это и положило начало взаимоотношениям с рядом сменявших друг друга администраций США, которые начались с моей встречи с президентом Джонсоном в октябре 1967 года. Мне повезло в том, что я сумел сработаться с большинством американских президентов и их помощников, особенно с Госсекретарями США. С несколькими из них у меня сохранились дружеские отношения и после того, как они ушли в отставку. Работая вместе для достижения совместно поставленных целей, мы научились доверять друг другу, стали хорошими друзьями.

Тем не менее, политические процессы в Америке порой доставляют беспокойство ее друзьям. На протяжении 25 лет я стал свидетелем двух процедур импичмента, начатых против американских президентов: Никсона в 1974 году и Клинтона в 1998 году. К счастью, состоянию государства не был нанесен большой ущерб. Источником серьезного беспокойства является и та скорость, с которой меняется политика Вашингтона в результате смены основных политических лиц на американской политической сцене. Это делает отношения с Америкой непредсказуемыми. По мнению дружески настроенных дипломатов в Вашингтоне, новые лица приносят с собой новые идеи и действуют в качестве «смывного механизма», который предотвращает консолидацию и закостенение правящей элиты. По моему мнению, только такое богатое и солидно обустроенное государство как Америка может позволить себе использование подобной политической системы.

Несмотря на открытость американского политического процесса, ни одно государство мира не знает, как Америка среагирует на кризис в какой-либо части планеты. Если бы я был жителем Боснии или Косово, я бы никогда не поверил, что американцы вмешаются в развитие ситуации на Балканах. Но они вмешались, и не для того, чтобы защитить фундаментальные национальные интересы Америки, а для поддержки прав человека и прекращения преступлений, совершенных суверенным правительством против своих собственных подданных. Жизнеспособна ли такая политика? Применима ли она во всем мире? События в Руанде, в Африке, не служат тому подтверждением. Поэтому американские друзья не устают напоминать мне, что их внешняя политика зачастую направляется не соображениями, касающимися стратегических национальных интересов, а американскими средствами массовой информации.

Несмотря на множество ошибок и недостатков, Америка достигла впечатляющих успехов. В 70-ых и 80-ых годах ее промышленность проигрывала японской и немецкой, но в 90-ых годах американцы перешли в неожиданное и мощное контрнаступление. Американские корпорации опередили остальной мир в использовании компьютеров и достижений информационной технологии. Они использовали достижения компьютерной революции, чтобы провести реструктуризацию своих компаний, сделать их менее иерархичными. США добились неслыханных успехов в повышении производительности труда, одновременно удерживая инфляцию на низком уровне, увеличивая прибыль и опережая европейцев и японцев в плане конкурентоспособности своих компаний. Сила Америки – в множестве талантливых людей, подготавливаемых в университетах, научных организациях и исследовательских лабораториях американских МНК. Они привлекают лучшие умы со всего мира, включая Индию и Китай в такие новые, быстрорастущие секторы экономики, как «Кремниевая долина». Ни одно европейское или азиатское государство не способно так легко привлекать и ассимилировать талантливых иностранцев. Это дает Америке огромное преимущество, – она, подобно магниту, притягивает к себе лучших и наиболее способных людей со всего мира.

Европейцам потребовалось некоторое время для того, чтобы признать превосходство свободной американской рыночной системы, особенно ее корпоративной философии, базирующейся на повышении уровня прибыльности акционерного капитала (rates of return on equity). Основным мотивом деятельности американских управляющих является непрекращающийся поиск путей увеличения стоимости принадлежащих акционерам активов (shareholder value), путем повышения производительности и конкурентоспособности. Ценой, которую общество платит за использование такой системы, щедро вознаграждающей высокие результаты работы, является то, что американское общество является более разобщенным, чем европейское или японское. В отличие от Америки, в этих странах отсутствует класс обездоленных. Европейская корпоративная культура делает серьезный упор на обеспечении социальной гармонии и единства общества. В советы управляющих немецких компаний входят представители профсоюзов. Цена, которую они платят за это – более низкий уровень прибыльности акционерного капитала и более низкая стоимость принадлежащим акционерам активов. Японцы используют систему пожизненного найма и высоко ценят лояльность компании по отношению к работнику, и работника – по отношению к компании. Недостатком этой системы являются раздутые штаты и утрата конкурентоспособности.

Несмотря на это, в 90-ых годах многие европейские компании начали котировать свои акции на Нью-йоркской фондовой бирже. Это требует от них концентрации на ежеквартальных результатах их деятельности и увеличении стоимости принадлежащих акционерам активов. Признав и приняв американские стандарты управления корпорациями, европейцы, тем самым, отдали дань уважения американцам.

Пока экономика правит миром, а Америка занимает лидирующие позиции в развитии технологии и инновационной сфере, ни Европейский союз, ни Япония, ни Китай не смогут потеснить Америку с занимаемых ею господствующих позиций.