Что забыла Алиса Мориарти Лиана

Все вдруг зашевелились.

— По-моему, я запер твою машину! — радостно воскликнул Роджер, нашарил в кармане ключи и вскочил на ноги.

— Смотри не пропусти звонок от Кейт, — напомнила Элизабет, торопливо выходя из комнаты. — А то придется сегодня гостей принимать.

— Пойду провожу! — Барб поспешила вслед за Элизабет.

— Откуда я знаю эту Джину? — Алиса взяла из салатницы маленький помидор-черри.

— Она жила напротив. По-моему, они приехали как раз перед тем, как родилась Оливия. Ты о ней совсем ничего не помнишь?

— Нет. А что, она больше здесь не живет?

Фрэнни ответила не сразу. Казалось, она мучительно подбирала верные слова, а потом заговорила:

— Нет. Они вернулись обратно в Мельбурн. Не так давно…

Алиса тут же все поняла.

Между Джиной и Ником что-то было. Вот в чем дело! Вот почему все так осторожничали.

Джина… Да, Джина… Это имя вызывало резкую, острую боль.

С чего она взяла, что застрахована от супружеской неверности? Это же самое обычное дело. В этом было что-то от мыльной оперы, и, когда такое случалось с другими, всегда казалось, что это очень смешно, но когда происходило с тобой, то земля сразу уходила из-под ног.

Алиса подумала о бедной Хиллари Клинтон. Только представить себе — весь мир знает, что тебе изменил муж, да еще так грязно изменил. Если уж можно было соблазнить Билла Клинтона — а понятно, что на посту президента Соединенных Штатов соблазнов более чем достаточно, — то такое могло случиться и с Ником.

Было тяжело осознать, но они поженились больше десяти лет тому назад. Может быть, у Ника случился легкий приступ кризиса седьмого года. Это почти медицинский диагноз, и его не в чем было винить. А эта ужасная женщина манипулировала им, воспользовалась, соблазнила.

Сучка…

Скорее всего, он был пьян. Может быть, это произошло всего один раз. Может быть, на каком-нибудь вечере Ник поцеловал ее — просто так, легко, в щечку! Алиса все это раздула, Ник извинялся, но Алиса не уступала. Ну и глупо! И разводились они именно из-за этого. Алиса была во всем виновата. И Джина.

Она, наверное, была писаная красавица.

Сама мысль о том, что она должна быть красавицей и что Ник находил ее красивой, была так болезненна, что Алиса громко застонала.

— Припоминаешь? — осторожно спросила Фрэнни.

— По-моему, да, — ответила Алиса, потирая голову.

— Ах ты, моя дорогая…

Подняв глаза, Алиса увидела на бабушкином лице сочувствие и поняла, что одним лишь поцелуем дело не ограничилось.

«Как ты мог, Ник?» — подумала она. Она ни за что не стала бы обнимать его в тот воскресный вечер. Нет, она набросилась бы на него с кулаками. Как он мог сделать так, что в их браке ей было спокойно, уютно, удобно, а потом вероломно все порушить? Выставить ее полной дурой?

Хилари все же была готова стоять рядом со своим мужчиной, пока делался анализ пятен спермы на платье другой женщины.

Алиса сообразила, что скандал с Моникой Левински случился уже десять лет назад. Сохранился ли президентский брак?

Зазвонил телефон.

Алиса машинально поднялась и подошла к нему, чтобы ответить.

— Алло…

— Алиса? Это Кейт! Я делаю тысячу дел одновременно и только сейчас прочла сообщения от твоей сестры! Я так разволновалась, когда вчера утром увидела тебя в спортзале, я всем рассказала и собиралась позвонить тебе, но сейчас я буквально не чую под собой ног, как ты хорошо знаешь, а потом Мелани сказала, что видела тебя в машине — ты стояла на светофоре в Роузвилле и смеялась, и я подумала: «Как здорово! С ней все хорошо!» А теперь твоя сестра пишет, что ты себя неважно чувствуешь и не можешь устроить этот вечер?

Алиса узнала этот на редкость неестественный голос. Он принадлежал вкрадчивой светловолосой женщине, которую она видела в спортзале до того, как ее вырвало прямо на ботинки «Джорджа Клуни».

— Ах… — только и произнесла Алиса.

— Конечно, я бы лично сказала: «Никаких проблем! Соберемся у нас! Раз-два — и готово!» Но у нас идет ремонт, и мама Сэма как раз здесь, так что это невозможно просто физически. Я хочу сказать, не обязательно сегодня, совсем не обязательно, если тебя беспокоит голова. Я возьму все на себя. Признаться, я тоже чувствую себя не блестяще, но ничего, выдержу. Так, чуть простыла. Мелани сказала мне: «Кейт, вы суперледи, как вам это удается?» А я ответила: «Никакая я не суперледи, а просто замученная жизнью женщина, которая делает что может». Сэм говорит, мне нужно учиться говорить «нет», перестать кидаться на помощь первому же встречному, но я не могу иначе, я всегда была такой. Так вот, я говорю, если у тебя болит голова, обещаю — ты будешь спокойно лежать, задрав ноги, а мы будем делать все сами и еще тебе подливать! Я хочу сказать, тебе вовсе не надо будет ничего делать.

Пока Кейт тарахтела, Алисой овладел странный приступ истерики. И эта женщина была ее подругой? Алиса не могла бы поверить, что способна говорить с ней дольше пяти минут. Приторные слова этой женщины она тут же обрубила бы острыми как бритва замечаниями в духе Джейн Тёрнер.

— Да-да, хорошо… — сказала она.

Кого волновало, что сотни незнакомых людей сегодня вечером будут ломиться в ее дверь? Ее жизнь превратилась в кошмар; и в ее власти сделать так, чтобы она и продолжалась так же — кошмарно.

— Значит, не будем ничего менять? Вот и хорошо! Я знала, что ты не подведешь! Я так и подумала, что твоя сестра чего-то не поняла. Она сложная женщина с непростым характером, строит карьеру, у нее какие-то проблемы по части женского здоровья, так? Думаю, она понятия не имеет, что может сделать мать, если захочет! Ну все, улетаю, до встречи вечером! Пока-пока!

В трубке стало тихо. Алиса бросила ее с такой силой, что в аппарате зазвенело. Как смела эта ужасная баба так говорить об Элизабет? Она вспомнила выражение лица сестры, кода она говорила о сердцебиении ребенка, и ей хотелось врезать недавней собеседнице прямо по изящному носику.

— Все в порядке? — спросила Фрэнни.

Но не значило ли это, что сама она, Алиса, жаловалась Кейт Харпер на Элизабет? Не она ли сама предательски назвала ее «сложной женщиной с непростым характером»?

— Алиса…

Голос Фрэнни старчески дрожал. Алиса видела ее как бы со стороны: хрупкую, низенькую…

Она сосредоточилась. Ей было почти тридцать… ой нет, почти сорок лет. Больше не пойдешь и не порыдаешь у бабушки на плече.

— Все нормально. Я сказала этой Кейт Харпер, что сегодня мы можем устроить вечер.

— Так и сказала? — спросила мать, возвращаясь в комнату; за ней шел Роджер. — Ты уверена, что выдержишь?

— Ну конечно, — отозвалась Алиса. — Почему же не выдержу?

— Она припоминает Джину, — сказала Фрэнни.

— Ах, дорогая… — произнесла Барб, а на лице Роджера появилось выражение глубокой скорби, которое, видимо, должно было обозначать сочувствие.

Алиса вспомнила, что еще во времена брака с матерью Ника у Роджера имелись романчики на стороне. «По-моему, мой бывший муж был чем-то вроде дамского угодника», — со вздохом призналась ей как-то свекровь, и Алиса тогда подивилась, как из простого бабника можно сделать такую элегантную фигуру.

А сейчас Роджер обманывает ее мать?

Может быть, и неудивительно, что Ник тоже стал обманщиком. Есть же старая поговорка об апельсине и апельсиновом дереве… Надо было сказать это Роджеру, сказать с издевкой, глядя прямо в глаза: «Что ж, Роджер, видно, апельсин от дерева недалеко падает». Но, зная себя, она была уверена, что сделает все не так и никто не поймет ее прозрачного намека. «Что ты хочешь сказать, дорогая?» — живо встрянет в разговор мать и тут же все испортит.

И потом, у нее было забавное чувство, что в пословице речь шла не об апельсине, а о яблоке. Яблоко от яблони недалеко падает… Она чувствовала, как в горле клокочет истерический смех. Какая она все-таки идиотка… «Ах, ну это же Алиса», — сказали бы все.

— Алиса, — позвала мать. — Чая хочешь? Или, может быть, обезболивающее?

— Или рюмашку? — весело поднял бровь Роджер. — Бренди, например?

— Только выпивки ей недоставало! — оборвала его Фрэнни. — Ты, может, еще в покер предложишь ей перекинуться?

— А что такого? — отозвался Роджер.

— Я нормально себя чувствую, — сказала Алиса.

Она потом подумает обо всем этом. Потом, когда Роджер уйдет и никто не будет приставать с неуклюжими соболезнованиями.

Ей было все равно, насколько изменился ее мир. Апельсин ли, яблоко ли — Ник был совсем не похож на своего родителя.

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

Алиса так умоляюще посмотрела на меня, что я чуть было не отменила свой обед, но ведь я не оставляла ее наедине с этим Хитро-Роджером. Так его прозвал Бен. В точку.

Я не хотела втягиваться в разговор о Джине. К Джине у меня противоречивое отношение. Точнее выразиться, немного детское.

У меня обед в обществе бесплодных.

Мы познакомились лет пять назад, когда я вступила в эту группу. Сначала мы встречались в городском общественном центре, и у нас была помощница, такой же профессионал, как вы, доктор Ходжес, которая умело направляла наш разговор. Но сложность состояла в том, что она упорно старалась создать в нас положительный настрой. «Давайте попробуем посмотреть на это более оптимистично» — так она говорила. Но, благодарю покорно, оптимисткой ни одна из нас становиться не хотела. Нам нужно было высказать все горькое, плохое, грязное, что скопилось у каждой на душе. Таблетки, гормоны, неотвязное напряжение делали нас стервозными, а ведь это никак нельзя показывать на людях, иначе от тебя все отвернутся. Поэтому мы и образовали свою группу. Теперь мы собираемся раз в месяц, в каком-нибудь шикарном ресторане, где нам точно не повстречаются сумасшедшие мамаши со своей трескотней о пеленках и распашонках. Мы выпиваем, закусываем и сколько душе угодно перемываем кости всем подряд: врачам, семье, друзьям, а больше всего — бесчувственным плодовитым.

Сначала я сопротивлялась тому, чтобы делить весь мир на «плодовитых» и «бесплодных», как будто в каком-нибудь фантастическом фильме, но со временем вполне усвоила эти два слова. «Где этим плодовитым понять…» — говорили мы друг другу. Бен злится, когда слышит от меня что-нибудь такое. Ему и сама эта группа не нравится, хотя он никогда и никого из нее не видел. Как-то раз мы заговорили о том, чтобы что-нибудь сделать с партнерами, но дальше разговоров ничего не двинулось.

Послушать меня, так в группе сплошные фурии, но это не так. Вернее, может быть, они и фурии, только я этого не замечаю, потому что и сама такая же. Знаю только, что иногда чувствую: лишь обед раз в месяц с этими женщинами и помогает мне окончательно не выжить из ума. В следующее воскресенье будет День матери (о чем мне каждые две минуты громогласно сообщает телевизор). Для бесплодной это самый тяжелый день в году. В этот день, как только я просыпаюсь, меня тут же начинает жечь стыд. Даже не печаль. Именно стыд. Это как-то глупо, очень похоже на то чувство, которое я испытала в старших классах, когда оказалось, что только я одна не носила лифчика. Я не настоящая женщина. Я не созрела.

Сегодня мы встречались в ресторане в Мэнли, прямо в гавани. Когда я пришла, все уже расселись на солнышке, наслаждаясь блеском воды и сиянием голубого неба, и внимательно, сдвинув солнцезащитные очки на лоб, рассматривали что-то на столе.

— Тесты на беременность Анны-Марии, — сказала Керри, заметив меня. — Мы, конечно, это не одобряем, но интересно, что ты скажешь.

Каждый раз после ЭКО Анна-Мария делает эти свои тесты. Нам советуют не пользоваться домашними средствами после пересадки эмбриона, потому что результат вряд ли будет точным. Он может оказаться положительным, хотя никакой беременности нет и в помине, потому что в организме еще есть гормоны после стимулирующих инъекций, которые имитируют беременность, а может оказаться и отрицательным, потому что сделан слишком рано. Лучше всего дождаться анализа крови. Я сама никогда не делаю теста на беременность, потому что терпеть не могу неопределенности и вообще я хорошая девочка, но Анна-Мария начинает делать их на следующий же день после пересадки и как-то говорила, что однажды сделала семь тестов за день. У каждой из нас свои заскоки в этом вопросе, так что мы не смеемся друг над другом.

Я бросила взгляд на тесты Анны-Марии. Три бумажки, обернутые алюминиевой фольгой, как обычно. Мне показалось, что все они отрицательные, но ей говорить об этом не было смысла. Я сказала, что вроде бы вижу бледную-бледную розовую полоску на одной бумажке, а она ответила, что ее муж сказал — они все точно отрицательные, а она на него наорала за то, что плохо смотрел. Она ему сказала: надо просто захотеть и обязательно увидишь вторую полоску, и они сильно поругались. У Анны-Марии ни разу не получилось удачного цикла ЭКО, хотя она делала его уже больше десяти лет. Врачи, муж, родня уговаривали ее перестать. Ей всего тридцать, она среди нас самая молодая, так что вполне успеет разрушить еще лет десять своей жизни. Может быть, конечно, все будет не так. Мы все в таком положении. Насмешливое счастье может ждать уже в следующем цикле.

Керри (два года ЭКО с донорскими яйцеклетками, одна внематочная беременность, которая чуть не отправила ее на тот свет) сказала Анне-Марии: «Элизабет сделала пересадку десять дней назад и, могу поспорить, даже и не пробовала тест».

Всех нас оповещают о цикле ЭКО по электронной почте. У Анны-Марии, Керри и меня как раз середина цикла. У трех других все еще только начинается или вот-вот начнется.

Честно сказать, я даже не задумывалась, получится в этом цикле что-нибудь или нет. В самом начале, когда я еще верила в силу разума, я имела привычку каждое утро размышлять о пересадке. «Не уходи, мой эмбриончик, — напевала я, — не уходи, не уходи, не уходи…» Я старалась подкупить его: «Вот будет тебе пять лет, и поедем в Диснейленд. В школу не пойдешь, пока сам не захочешь. Если хочешь, разреши мне быть твоей мамой. Разреши, ну пожалуйста!» Но ничего не помогало. Так что теперь я просто считаю, что мне ничего не поможет, а если и поможет, все равно я не сумею выносить. Предполагается, что это все должно меня защитить, хотя и не защищает, потому что надежда все равно умудряется найти лазейку. Я никогда не полагаюсь на надежду, пока окончательно не потеряю ее, пока она не оставит меня. Каждый раз, заслышав это «извините», я чувствую себя так, будто у меня из-под ног выдергивают ковер.

— Спорим, вы оставили детей с папашами, а сами сбежали на денек! — заявил официант, подошедший с напитками.

Ах, эта святая простота плодовитых! В любой группе женщин определенного возраста они непременно видят матерей.

— Зачем выглядеть как чертовы мамаши, если мы — чертовы немамаши, — произнесла Сара, которая совсем недавно присоединилась к нашей группе.

У нее пока был только один цикл ЭКО, но она уже очень горюет о том, что бесплодна. Глядя на нее, я понимаю, что даже устала ощущать себя усталой. Мне очень нравится ее ругань.

Разговор плавно перетекает на то, кто и как нас обидел с последней встречи.

Итак, что мы имеем.

Начальника, который сказал: «Вы сами решили делать ЭКО. Вот если бы заразились гриппом — это другое дело. Не подпишу я ваш больничный».

Тетушку, которая сказала: «Успокойся, походи на массаж, ты не беременеешь, потому что слишком напряжена». Ну, такая всегда найдется.

Брата, который сказал (на фоне детского писка): «У тебя очень романтичные понятия о детях. А это просто тяжелый труд».

Двоюродную сестру, которая посочувствовала: «Хорошо представляю, каково тебе. Я вот уже шесть лет с диссертацией вожусь».

— С сестрой что? — спросила меня Керри. — Ты мне писала, что взбесилась от того, что она сделала.

— Это она, что ли, супермама троих детей? — сказала Анна-Мария, скривив губы. — Которой не нужно работать, потому что у нее богатый муж?

Все живо взглянули на меня, готовые осудить Алису, потому что, доктор Ходжес, честно говоря, я на нее жаловалась.

Но тут я вспомнила, как Алиса по дороге домой изображала человека в смирительной рубашке, о жалком выражении ее лица, когда она говорила с Ником по телефону из больницы. Я вспомнила, как она спрашивала: «Я тебе больше не нравлюсь?» И как, когда я уезжала от нее сегодня, все ее платье смялось, потому что она спала в нем, а волосы сбились на сторону. Это было так похоже на ту, прежнюю Алису — даже не взглянуть на себя в зеркало перед тем, как сойти вниз. Я вспомнила, как она плакала в больнице вместе со мной, когда родилась Оливия, и как сегодня она простодушно спросила нас всех: «Откуда я знаю эту Джину?»

Меня замутило от стыда, доктор Ходжес. Мне хотелось сказать им: «Эй, поосторожнее! Вы же говорите о моей младшей сестре!»

Вместо этого я рассказала им, как Алиса потеряла память и думала, что сейчас ей двадцать девять лет, и как это навело меня на мысли, что сказала бы я прежняя о той жизни, которую веду сейчас. Сказала, что я прежняя подумала бы, что пора успокоиться. Просто успокоиться, и все. Пусть себе идет как идет. Бросить все. Забыть про инъекции, про пробирки с теплой кровью, про горе.

Конечно, все слушали меня, замерев, как солдаты по стойке «смирно».

Я услышала привычное «Не сдавайся», и все по очереди рассказали мне страшные истории о бесплодии и выкидышах, у каждой из которых был счастливый конец — здоровый розовый ребеночек.

Я слушала, кивала, улыбалась, смотрела на мелькание чаек.

Не знаю, доктор Ходжес. Не знаю, и все.

За обедом Роджер взял на себя труд рассказать Алисе, что происходит, предложив собственную интерпретацию каждого важного исторического события, а мать одновременно и весьма подробно изложила личную жизнь всех родных и знакомых.

— А потом Америка вошла в Ирак, потому что этот старичок Саддам накопил много оружия массового поражения, — размеренно говорил Роджер.

— Только никакого оружия там не нашлось, — вставила Фрэнни.

— Разве кто-нибудь точно знает?

— Шутишь, Роджер!

— А потом Марианна Эштон… Ну, ты, конечно, помнишь ее, она была тренером в команде Элизабет, так вот, она вышла за Джонатана Кнокса, того приятного молодого сантехника, которого мы вызывали, когда в ту холодную Пасху у нас сломался туалет, они поженились на каком-то тропическом острове, и это было очень неудобно для всех, а та девочка, которая разбрасывала перед ними цветы, страшно обгорела, и вот два года назад они родили девочку, назвали Мадлен, отчего эта Мадлен теперь очень счастлива, и ты, наверное, представляешь, что я сказала: «А я никогда и не ожидала, что какая-нибудь моя девочка захочет назвать дочь Барбарой», но я, конечно, этого не сказала, но Мадлен сейчас такое модное имя, и вот, представь себе, бедная Мадлен оказалась…

— И вот, Алиса, послушай, что должно было сделать правительство после тех взрывов на Бали…

— Представляешь, один из сыновей Фелисити был на этом самом Бали! — вставила Барб, неожиданно переплетя личное с общественным. — Он улетел оттуда накануне. Фелисити считает, это значит, что он избран для чего-то великого, но пока он только и делает, что сутками сидит в этом «Фейсбуке». Правильно я его назвала, Роджер? «Фейсбук»?

— Алиса, ты что-нибудь в этом всем понимаешь? — спросила Фрэнни.

Алиса слушала не слишком внимательно. Она напряженно размышляла, что значит по-настоящему простить. Сама эта идея представлялась красивой и благородной, пока не связывалась с чем-то ужасным — тем, что требовалось простить. Была ли она способна на прощение? Этого она о себе не знала. Ей никогда не приходилось прощать такую серьезную штуку, как неверность. Да и хотел ли Ник, чтобы она его простила?

— Не уверена, — ответила она Фрэнни.

Что-то из того сказанного Роджером казалось смутно знакомым, будто она учила это в школе, а потом забыла. Когда он говорил о террористических актах, ей сразу же становилось страшно, в голове мелькали какие-то смутные воспоминания о женщине в солнцезащитных очках, с ладонью, прижатой ко рту, которая все повторяла: «Вот это да, вот это да…» Но она не могла вспомнить, где была, когда впервые об этом услышала: с Ником или одна, увидела по телевизору или услышала по радио. Кажется, она вспоминала и кое-что из рассказов матери. Что-то было знакомо, например про обгоревшую на солнце девочку, как будто это была услышанная когда-то шутка.

— Ей нужно вернуться обратно в больницу, — заметила Фрэнни. — С ней что-то не так. Посмотрите на нее. Это же ясно как день!

— Вряд ли в больнице сумеют пересадить воспоминания ей в голову, — сказал Роджер.

— А я и не знала, что ты работал нейрохирургом, — откликнулась Фрэнни.

— Кому торта с заварным кремом? — радостно спросила Барб.

16

Алиса была одна.

Очень долго спорили о том, стоит ли оставлять ее одну после обеда. Барб с Роджером торопились на свою сальсу — по субботам у них было продленное занятие. Они уверяли, что без проблем его пропустят, хотя, конечно, сегодня обязательно надо было бы прийти, потому что они репетировали танец для вечера семейных талантов, который должен был состояться в той деревне для престарелых, где жила Фрэнни, но, честное слово, они с удовольствием останутся, если нужны Алисе. У Фрэнни была назначена важная встреча — что-то насчет Рождества. Она была председателем на собрании, но, конечно, готова была позвонить и попросить Бев или, может быть, Дору провести его, хотя ни та ни другая не умели выступать и, скорее всего, их просто раздавит этот новый жилец, но ведь от этого мир не полетит в тартарары, ее внучка — это самое главное.

— Я смогу побыть одна, — повторяла всем Алиса и шутливо добавляла: — Мне как-никак почти сорок лет!

Но говорила она это как-то странно, потому что все вдруг замолкали, быстро смотрели на нее и начинали снова предлагать свои услуги.

— Элизабет вернется с минуты на минуту, — добавила она, провожая их из кухни и через холл к двери. — Идите себе, идите! Ничего со мной не случится!

Буквально через минуту они все уселись в огромную блестящую машину Роджера и, шурша гравием, укатили по дорожке.

«Ничего со мной не случится», — спокойно повторила про себя Алиса.

Она увидела, как соседка, старенькая миссис Берген, в широкополой мексиканской шляпе и с садовыми инструментами в руках, вышла из своего дома. Миссис Берген ей нравилась. Она учила ее ухаживать за садом. Надавала ей кучу советов, как обращаться с лимонным деревом: например, посоветовала, чтобы Ник время от времени писал на него; он это и исполнял, причем с превеликим энтузиазмом. Всегда приносила ей отводки растений из своего сада, подсказывала, что нужно полить, что подрезать, что прополоть. Миссис Берген не слишком любила готовить, и Алиса в обмен на это снабжала ее пластиковыми контейнерами с остатками жаркого, кусочками киша или морковного пирога. Миссис Берген уже связала крючком три пары пинеток для малыша и принялась за кофточку и чепчик.

Но все это было десять лет назад…

Алиса радостно подняла руку, чтобы ее поприветствовать. Миссис Берген опустила голову и демонстративно отвернулась к своим азалиям.

Ошибки быть не могло. Миссис Берген ее просто не замечала.

Неужели милая круглолицая миссис Берген закричит и заругается на нее, как Ник, если Алиса подойдет поздороваться? Это будет так же, как в «Изгоняющем дьявола», — там у маленькой девочки кружилась голова.

Алиса быстро вошла в дом и закрыла за собой дверь, едва удерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Может быть, у миссис Берген наступил старческий маразм и она больше не узнает Алису? Это самое правильное объяснение. Да, пожалуй что так. Пока что… Когда память вернется, все встанет на свои места. Да, она все скажет, конечно!

Так… И что же дальше?

Она принялась размышлять, что делала, когда Ник забирал детей на выходные. Нравился ли ей этот перерыв? Бывало ли ей одиноко? Ждала ли она, когда дети вернутся домой?

Самым тонким и непростым делом было обследовать дом, чтобы найти ответы на вопросы о своей бывшей жизни. Так она сумеет подготовиться к завтрашнему приезду Ника. Можно даже сделать убедительную презентацию: десять причин, почему нам не нужно разводиться.

Может быть, она найдет что-нибудь связанное с Джиной. Любовные письма к Нику, например… Но, скорее всего, уезжая, он взял их с собой.

Или, может быть, начать готовиться к сегодняшнему вечеру? Но что делать? Этот вечер казался ей совершенно неуместным.

Почему-то совсем не хотелось сидеть дома. После торта с заварным кремом в желудке была неприятная тяжесть. Вспомнилось, как мать радостно-удивленно спросила: «Хочешь еще кусочек?» Алиса догадалась, что это было для нее необычно.

Она пойдет прогуляться. Нужно, чтобы в голове наступила ясность. День был чудесный. Чего сидеть дома?

Она пошла было наверх, но задержалась в холле, глядя на двери трех спален. Там, должно быть, теперь обитали дети. Они с Ником оставили эти комнаты пустыми, кроме одной, где сделали детскую. Они проводили там много времени, ползая на корточках прямо по полу, рисуя планы и фантазируя. Они выбрали цвет стен: океанская лазурь. Он подошел бы, даже если бы ребенок преподнес им сюрприз, оказавшись девочкой. Что, кстати, и произошло.

Алиса осторожно толкнула дверь детской.

Чего же она ожидала? Понятно, там не было ни белой кроватки, ни пеленального столика, ни кресла-качалки. Это уже была комната не для маленького ребенка.

Теперь здесь стояла односпальная незаправленная кровать с раскиданной по ней одеждой, висела книжная полка, тесно заставленная книгами, пустыми флаконами из-под духов, стеклянными банками. Стены были почти сплошь завешаны мрачными черно-белыми снимками европейских городов. Между двумя плакатами Алиса заметила крошечный голубой квадратик. Она подошла поближе и потрогала его пальцем. Океанская лазурь…

У стены стоял стол. На нем лежала пружинная тетрадь, подписанная «Мадисон Лав». Почерк был знакомый. Он походил на почерк самой Алисы, когда она училась в начальной школе. Она заметила раскрытую кулинарную книгу, положенную на стол вверх обложкой, и подняла ее. На странице был рецепт лазаньи. Не слишком ли мала Мадисон, чтобы готовить? И чтобы вешать у себя плакаты европейских городов? В ее возрасте Алиса еще играла в куклы. По сравнению с собственной дочерью она сама, девятилетняя, казалась себе просто пигалицей.

Она аккуратно положила книгу так же, вверх обложкой, и на цыпочках вышла из комнаты.

Следующая дверь, с приклеенной к ней запиской, была заперта на замок.

ОСТОРОЖНО! БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ НЕ ВХОДИТЬ!

ДЕВЧОНКАМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН!

НЕ ВЛЕЗАЙ — УБЬЕТ!!!

М-да… Алиса отпустила ручку и сделала шаг назад. Ведь она тоже была девчонкой. Это, должно быть, комната Тома. Может, там ожидает какая-нибудь школярская ловушка. Маленькие мальчики — они такие. Очень страшно…

Следующая комната оказалась гостеприимнее. Чтобы войти, она отодвинула занавеску из бусин, закрывавшую дверной проем. Кровать здесь была словно из сна маленькой девочки: под нежно-розовым балдахином из кисеи, на четырех столбиках. На вбитом в стену крюке висели какие-то сказочные крылья. Повсюду стояли крошечные стеклянные фигурки в виде тортиков, валялись десятки мягких игрушек, здесь же были зеркало с подсветкой на туалетном столике, заколки для волос, ленточки, музыкальная шкатулка, блестящие браслеты, удлиненные бусины, розовая переносная стереосистема, гардероб, забитый одеждой. Она вытянула знакомое летнее платье зеленого цвета и повесила его перед собой. Она купила его специально для медового месяца. Из всех ее платьев это было чуть ли не самое дорогое. Теперь у выреза темнело коричневое пятно, а подол кто-то грубо обрезал ножницами. Алиса уронила платье, голова ее пошла кругом. В комнате приторно пахло чем-то наподобие блеска для губ со вкусом клубники. На воздух! На свежий воздух, сейчас же!

Она прошла к себе в спальню, быстро отыскала в шкафу шорты, майку, кроссовки и солнечные очки: все вещи лежали в том же пакете, в котором она привезла их из больницы. Она торопливо сошла вниз и сняла с вешалки бейсболку с надписью «Филадельфия».

Она вышла из дому, заперла за собой дверь и с облегчением заметила, что миссис Берген зашла к себе.

Куда же идти? Она повернула налево и двинулась быстрым шагом. Ей навстречу шла женщина с прогулочной коляской, в которой совершенно прямо сидел ребенок с самым серьезным выражением лица. Поравнявшись с Алисой, ребенок еще сильнее нахмурился, а женщина улыбнулась и спросила:

— Ну что, не бегаешь сегодня?

— Сегодня нет, — с улыбкой ответила она и пошла дальше.

«Бегаешь»? Новое дело! Она терпеть не могла бег. Вспомнилось, как в школе они с Софи еле шаркали по стадиону, кряхтя, переваливаясь с боку на бок, а мистер Гиллеспи кричал им: «Быстрее же, девчонки, ну!»

Софи! Когда она вернется домой, обязательно нужно будет позвонить Софи. Если она не откровенничала с Элизабет, то Софи могла быть в курсе того, что происходило у них с Ником.

Она шла дальше, разглядывала дома, которые стали в несколько раз больше, точно пирожки в духовке. Строения из красного кирпича превратились в аккуратные особняки с колоннами и башенками.

Вообще-то, было даже интересно. Она шагала все быстрее и быстрее, чуть ли не прыжками летела по мостовой, и мысль о беге казалась все менее глупой. Думать о нем было даже… приятно.

Можно ли бегать при травме головы? Вероятно, ни в коем случае. Но, может быть, именно бег разложит в голове все по полочкам.

И она побежала.

Руки и ноги задвигались в плавном ритме; она задышала медленно, глубоко: вдох — через нос, выдох — через рот. Это было хорошо. Это было правильно. Это было знакомо.

На Роусон-стрит она свернула налево и побежала быстрее. Толстые красные листья амбровых деревьев дрожали в свете солнца. Грохоча музыкой, мимо пронесся белый автомобиль, забитый подростками. Она пробежала мимо подъездной дорожки, на которой дети с воплями стреляли друг в друга из водяных пистолетов. Кто-то зажужжал газонокосилкой.

Далеко впереди белый автомобиль с подростками быстро подъезжал к перекрестку с Корнер-стрит.

Вдруг ее как будто обожгло паникой. Это чувство было точно таким же, как в машине Элизабет. Ноги задрожали так смешно, что ей пришлось сесть на бордюр и дождаться, чтобы дрожь прекратилась. В горле застыл крик ужаса. Если бы она сейчас заорала, ей было бы очень стыдно.

Она огляделась, упершись руками в землю, чтобы не свалиться, тяжело дыша всей грудью, и увидела, что дети так и носятся со своими водяными пистолетами, как будто мир и не думал становиться черным и страшным. Она опять взглянула в конец улицы, где белый автомобиль ждал своей очереди на проезд.

Ей было разом и жарко и холодно, как будто она вдруг схватила простуду. Ой нет, нет! Она что, снова заболевает! Ах, это торт с заварным кремом! Расстреляли бы его детишки из своих водяных пистолетов!

Раздался автомобильный гудок.

— Алиса! — окликнули ее.

Она открыла глаза.

На противоположной стороне остановилась машина, из окна которой выглядывал мужчина. Он вышел и быстро перебежал улицу.

— Что такое?

Он стоял перед ней, загораживая солнце. Алиса беспомощно моргала, глядя на него. Она не могла разглядеть черт его лица. Он казался необыкновенно высоким.

— Ты что, сознание потеряла? — Он наклонился и взял ее за руку.

Теперь она видела его лицо: самое простое, доброе, худое лицо мужчины средних лет; непритязательное лицо продавца в газетном киоске, который перебрасывается с тобой парой слов о погоде.

— Пойдем. Вставай-ка, — сказал он и поднял ее за оба локтя, так что она твердо встала на ноги. — Мы тебя домой доставим.

Он подвел ее по улице к машине и усадил на пассажирское сиденье. Алиса не могла придумать, что сказать, и молчала.

— Ты упала и ударилась? — раздался голос сзади.

Алиса обернулась и увидела маленького мальчика с живыми карими глазами, который с любопытством разглядывал ее.

— Со мной все в порядке. Мне было просто немножко смешно.

Мужчина сел в машину, завел двигатель и сказал:

— Мы как раз ехали к тебе, а Джаспер заметил тебя здесь. Ты что, решила пробежаться?

— Да, — ответила Алиса.

Они стояли на углу Роусон-стрит и Кинг-стрит. Она ничего не ощущала!

— Сегодня утром я встретил в супермаркете Нила Морриса, — продолжал мужчина. — Он сказал, что видел, как тебя на носилках выносили из спортзала! Я оставил несколько сообщений у тебя на телефоне, но…

Его голос куда-то уплыл.

— Я на занятии по степу упала и ударилась головой, — пояснила Алиса. — Сегодня я хорошо себя чувствую, но бежать мне не нужно было. Это было глупо…

— Ничего не глупо! — захихикал с заднего сиденья маленький мальчик по имени Джаспер. — Это папа у меня иногда глупый. Вот сегодня он забыл целых три вещи, мы все время останавливались, и он говорил: «Голова садовая!» Вот это было смешно. Он забыл свой кошелек. Потом он забыл свой мобильник. А потом… что ты, пап, еще третье забыл?

Они въезжали на дорожку к дому Алисы. Машина остановилась, маленький мальчик забыл о третьей вещи, распахнул дверцу, выпрыгнул и побежал на веранду.

Мужчина поставил машину на ручной тормоз, обернулся и, чуть волнуясь, посмотрел на Алису:

— Тебе лучше подняться наверх. — Он положил руку ей на плечо. — Отдохнуть, а мы с Джаспером займемся шариками.

Шариками… Это, наверное, для вечера.

— Страшновато как-то… — начала Алиса.

— Что страшновато? — Мужчина улыбнулся. Улыбка у него была очень приятная.

— Я понятия не имею, кто вы такой, — призналась Алиса.

Хотя, честно признаться, в его улыбке и в том, как он положил руку ей на плечо, было что-то знакомое.

Рука резко поднялась, как будто ее подтянули на резинке.

— Алиса! — воскликнул он. — Это же я, Доминик.

Клевые заметки классной прабабушки!

Отчитываюсь коротко, потому что многие из вас пишут мне на электронную почту и спрашивают, как дела у Алисы. К сожалению, Алиса так и не пришла в себя! Она совершенно не помнит о своей подруге Джине (об этих ужасных событиях см. мой пост здесь). Это очень пугает.

Джина много лет играла большую роль в жизни Алисы. У Алисы вообще есть склонность творить себе кумиров. Помню, как однажды, на дне рождения одного из детей, Джина сказала что-то о том, как Алиса одета. Ну, что-то вроде: «Эта юбка смотрится гораздо лучше с такой-то блузкой». Она была из разряда женщин, у которых есть свое мнение по каждому вопросу. Алиса тут же помчалась наверх и поменяла блузку. Вроде бы ничего особенного, но я помню, что Ника это задело.

КОММЕНТАРИИ

Супербабулька

Одна из моих подруг тоже была такой властной. И мой муж тоже ее не любил! Надеюсь, Алису лечит хороший врач.

ДорисизДалласа

Уверена, что Алиса скоро окончательно поправится. Что нового о Джентльмене Икс?

Домашняя работа, написанная Элизабет для доктора Ходжеса

Когда я вернулась домой после обеда с бесплодными, со мной случилась забавная штука. Не такая, от которой покатываешься от хохота. А просто забавная, глупая.

По дороге домой я думала об этом «сдаваться». Эта мысль все сильнее овладевала мной и в конце концов обозначилась совершенно ясно. Я не переживу еще одного выкидыша. Не переживу, и все. Хватит. Раньше я этого не понимала, а сегодня оказалось, что все — хватит.

Мы привыкли устанавливать себе твердые сроки. После моего сорокового дня рождения этого больше не будет. И после Рождества — тоже. Но тогда мы каждый раз будем думать, что бы еще нам сделать? Мы путешествовали, ходили на бесчисленные вечера, фильмы, концерты, спали сколько хотели. Мы делали все то, по чему, кажется, так скучают пары, имеющие детей. Ничего этого нам больше не хотелось. Нам хотелось ребенка.

Я, помню, думала, как матери, не рассуждая, могли кинуться в горящий дом за своими детьми. Я думала, что смогла бы выдержать еще немного страдания, еще чуть-чуть неудобств только для того, чтобы дать жизнь ребенку. Я чувствовала в себе благородство. Но теперь я понимаю, что я сумасшедшая, которая готова бежать в горящий дом за детьми, которых не существует. Моих детей никогда не будет. Они жили только в моем воображении. Вот от этого мне и неудобно. Каждый раз, когда я рыдала из-за потери ребенка, это было похоже, как если бы я рыдала из-за романа с человеком, с которым даже не встречалась. Мои дети были вовсе не дети. Они были всего лишь микроскопическими клетками, крошечными, недоделанными куклами, которые даже не могли быть ничем другим. Они были моими отчаянными надеждами. Детьми мечты.

Страницы: «« « ... 56789101112 » ... »»