В канун Рождества Пилчер Розамунда

15

ЭЛФРИДА

Элфрида испытала огромное облегчение, когда внизу хлопнула входная дверь и Люси окликнула ее. Время близилось к полудню, но темно было, как вечером, и мир за кухонным окном был точно закутан в белое одеяло — снег все шел и шел. Элфрида уже кляла себя, что поступила так безответственно, отпустив девочку одну. Какие только ужасы ей не мерещились. Оскар в гостиной, у камина, читал газету и, по-видимому, ничуть не беспокоился. Каждый раз, когда Элфрида бросалась к окну, он уверял ее, что Люси — вполне разумная девочка, и с ней Горацио, нельзя же опекать ее всю жизнь. Все это Элфрида и сама прекрасно знала.

Она возвратилась на кухню приготовить что-то к ланчу и начала чистить картофель, однако держала ушки на макушке. Услышав голос Люси в прихожей, побежала встречать девочку. Люси и Горацио, белые от снега с головы до ног, стояли на коврике перед дверью.

В теплой кухне Люси скинула куртку и стянула с ног башмаки, взахлеб рассказывая о своих приключениях.

— Этот жуткий пес, ротвейлер — он бежал без поводка, — набросился на Горацио и стал его терзать, и тут на тракторе подъехал Рори Кеннеди, он ужасно смелый. Он накричал на хозяйку ротвейлера и привез нас обратно к гольфклубу на своем тракторе, и тут пошел снег. Ах, Элфрида, мне так жаль, но я не смогла отогнать этого ротвейлера. Бедный Горацио, он весь в ранах и ссадинах. Рори сказал, надо сделать ему дезинфицирующую ванну и, может, даже отвезти к ветеринару. А есть у нас что-нибудь для этого? Если нет, я могу сбегать в аптеку и купить… Ох, как я испугалась! Я думала, он загрызет Горацио до смерти.

Люси была ужасно расстроена всем этим происшествием и в то же время странным образом радостно возбуждена — ведь она выдержала испытание, Горацио жив и она привела его домой. Щеки у нее раскраснелись, глаза блестели. Такой оживленной Элфрида ее еще не видела.

Горацио с жалобным видом сидел на коврике.

— Что случилось, Горацио? — Элфрида наклонилась к бедняге. — На тебя набросился свирепый зверь?

— Он лаял, — призналась Люси, — но не очень.

— Только глупые псы лают на ротвейлеров.

Элфрида поднялась наверх за бутылкой «Деттоля», Люси наполнила теплой водой большую фаянсовую раковину в посудной. Они погрузили в воду Горацио, и весь снег, прилипший к лапам и груди, сразу растаял. Душа тут не было, но Элфрида отыскала старый кувшин и стала поливать пахнущую больницей воду на спину, ноги и шею Горацио. Он сидел мокрый, в страдальческом молчании, но к концу процедуры Элфрида не обнаружила никаких серьезных ран, только несколько следов от укусов, которые, как она надеялась, со временем сами собой заживут. Больше всего был искусан живот, а одно ухо слегка надорвано, но в целом Горацио пострадал не сильно.

Люси облегченно вздохнула.

— Значит, нам не нужно везти его к ветеринару?

— Думаю, нет. И хорошо — я не знаю, где его найти, а при таком снегопаде вообще ехать никуда невозможно. — Элфрида дала стечь воде, вытащила Горацио из раковины, перенесла его на кухню, завернула, точно бедуина, в чистое махровое банное полотенце и, осторожно похлопывая, вытерла. — Теперь у нас два инвалида. Может, нам повесить вывеску «Частная лечебница»?

Люси вдруг всплеснула руками.

— Какой ужас! Я совсем забыла о Кэрри! Неужели она все еще спит?

— Думаю, да. Из ее спальни не слышно ни звука.

— А где Оскар?

— В гостиной.

— Пойду расскажу ему все.

— С твоих джинсов течет вода. Сначала тебе надо переодеться в сухую одежду, а всю мокрую принеси сюда, мы повесим ее сушиться.

— Поняла. — Люси направилась к двери, но, дойдя до нее, обернулась. — Элфрида…

— Что, лапушка?

— Знаешь, Рори Кеннеди очень славный. Но у него крашеные волосы.

— Крашеные волосы? — Элфрида изобразила ужас на своем лице. — Представь только, что сказала бы твоя бабушка!

Люси ответила ей голосом Доди:

— Отвратительно!

Потом состроила гримаску и вышла. Элфрида услышала, как она, перескакивая через две ступеньки, помчалась в мансарду.

Было три часа дня, когда Элфрида пошла проведать Кэрри. Снег перестал, но хмурый день уже перешел в вечер, и ей пришлось включить везде электричество и задернуть занавески. Она негромко постучала в дверь комнаты Кэрри и осторожно отворила ее.

— Кэрри?

— Я не сплю.

В сумраке комнаты Элфрида увидела голову племянницы на белой подушке. Она подошла и включила маленькую лампочку возле кровати. Кэрри потянулась и улыбнулась тетке.

— Который теперь час?

— Три часа дня.

— А я думала, уже ночь.

— Был сильный снегопад, снегу выпало на четыре дюйма. Сейчас пока перестал. — Элфрида подошла закрыть окно, задернула тяжелую штору, и маленькая спаленка тут же стала защищенной от всех стихий. У изголовья уютно горела лампа, по углам таились густые тени. Элфрида присела на край огромной кровати. — Как самочувствие?

— Я точно провалилась в небытие. Как это я умудрилась так долго проспать?

— Ты была такая уставшая. Хочешь чего-нибудь съесть? Или чаю? Или чего-нибудь еще?

Кэрри подумала.

— Чай — это божественно. И мне нужно кое-куда…

Она выбралась из постели: тонкие длинные руки, длинные ноги, батистовая ночная рубашка. Дотянулась до халата и завернулась в него, туго затянув поясок на тонкой талии. Элфрида пошла на кухню кипятить чайник. Она приготовила поднос для них обеих, отыскала очень дорогое и очень вкусное печенье, которое Оскар в один из своих походов по магазинам почему-то решил купить. Поднявшись с подносом наверх, она обнаружила, что, умывшись, почистив зубы и причесав темные волосы, Кэрри снова улеглась в постель. Не забыла она и подушиться любимыми духами — как видно, почувствовала себя куда лучше.

— Элфрида, ты ангел! Мне так стыдно — столько хлопот.

— Никаких абсолютно. Я рада, что вы с Люси сможете отдохнуть.

— Тут так тихо. А где же все?

— Как только снег перестал, Оскар и Люси решили отправиться по магазинам, хотят купить украшения для елки.

— Где же они их найдут?

— Понятия не имею. Быть может, в скобяной лавке. Люси выводила на прогулку Горацио, у них было ужасное приключение… — Элфрида поведала Кэрри сагу о Горацио и ротвейлере. Кэрри, конечно же, ужаснулась, но и порадовалась за Люси, которая проявила такое самообладание.

— Вот это приключение! Довольно опасное, но, может, это как раз то, чего Люси не хватало. В Лондоне у нее такая скучная жизнь с Доди и Николой. Обе они эгоистки и начисто лишены хотя бы самого скудного воображения. Я даже представить не могу, каково было бы мне в детстве, если бы не Джеффри. А у Люси нет Джеффри и, по сути, нет отца. Доди и Никола ужасно ограниченные люди, Люси они ничего не могут дать. Разговор у них один — перемывают косточки знакомым, причем в основном осуждают, или обсуждают наряды.

— Что же бедная девочка делает весь день?

— Большую часть дня она проводит в школе. Но у нее приятная маленькая комнатка в квартире, ее собственная, и есть подружка Эмма…

— Я полагаю, мужчины в их доме не бывают? И мальчики тоже?

— В школе одни девочки, а когда она навещает отца, эта кошмарная Мерилин старается не оставлять их одних. Ревнует, наверное, глупая корова.

— По-моему, Рори Кеннеди произвел на Люси большое впечатление. Мало того, что он проявил беспримерную храбрость и спас Горацио, он еще и красит волосы. И у него кольцо в ухе.

— С ума сойти!

— Мы все приглашены завтра вечером к Кеннеди на коктейль. Я очень бы хотела, чтобы ты тоже пошла — хочу познакомить тебя с Табитой. Но, может быть, тебе это общество не очень интересно?

— Я подумаю.

— Ну и, конечно, предстоит большое веселье в школе — ребята будут танцевать все шотландские танцы. Рори спросил Люси, пойдет ли она с ним и с его сестренкой, и теперь у нее глаза сияют и хвост морковкой, и она говорит, что вечером вымоет голову.

Кэрри мелкими глотками пила обжигающий, отдающий дымком чай — Элфрида заварила его пакетиками «Лапсанг Соучон». Она с грустью сказала:

— У меня уже сейчас тяжелое предчувствие: когда придет время возвращаться в Лондон, слезы польются рекой.

— Молчи. Не хочу и слышать об этом.

— Я все думаю об этой работе, которую мне предложили в Лондоне. Пожалуй, соглашусь. Хотя бы на год. Так я смогу быть рядом с Люси и постараюсь немного скрасить ей жизнь. Я заставлю Доди разрешить мне свозить девочку в Корнуолл к Джеффри и Серене. Знаешь, они ведь никогда не виделись. Люси была совсем малышкой, когда он развелся с Доди, и та, судя по всему, по-прежнему жаждет отмщения.

— Бедная женщина.

— Почему ты так говоришь?

— Потому что ей больше нечем занять свои мысли. Еще чаю?

Кэрри протянула кружку, и Элфрида наполнила ее.

— Никола звонила сегодня?

— Никола? А вы ждете звонка?

— Нет. Но сегодня она улетает во Флориду. Я думала, что она захочет попрощаться с Люси. Но, как видно, не захотела.

— Люси ничего об этом не говорила. По правде говоря, она слишком поглощена приключением с Горацио, Рори Кеннеди и рождественскими украшениями.

— Вот и хорошо!

Они замолчали, потягивая чай, наслаждаясь покоем и уютом. В доме стояла тишина. Элфрида спросила как можно непринужденнее:

— Тебе не кажется, что нам с тобой самое время поговорить…

Кэрри вскинула голову, ее красивые темные глаза пытливо уставились на Элфриду.

— Поговорить?

— Ты обещала рассказать мне, почему уехала из Австрии и так поспешно вернулась домой. Может, сейчас и расскажешь? Нам никто не помешает. Я не хочу совать нос в твои дела, но мне хотелось бы понять, почему у тебя такой измученный и печальный вид.

— Он правда такой?

— Да. Но красива ты по-прежнему.

— Ах, Элфрида, спасибо, только вряд ли я красива. Я чувствую себя старой, чувствую, что жизнь моя кончилась. Мне уже почти тридцать. Это как водораздел. И я не знаю, что ждет меня на противоположном склоне холма. Прошло много лет с тех пор, как я видела тебя последний раз, годы бегут так быстро. Мне казалось, что до тридцати очень далеко. Но не успею я оглянуться, как мне стукнет сорок, а потом пятьдесят. Я понимаю: прежде чем это случится, я должна что-то сделать со своей жизнью. Однако при одной только мысли, что надо принимать какие-то решения, знакомиться с новыми людьми, разыскивать старых друзей, я впадаю в апатию.

— Вот, наверное, почему ты подхватила эту противную простуду и она тебя так пришибла.

— Ты полагаешь, это психосоматика?

— Нет, я имела в виду не это. Я говорю о физической ранимости.

— Ранимости? Никогда не думала, что кто-нибудь употребит такое слово по отношению ко мне.

— Каждый человек раним.

— Я считала себя сильной.

Кэрри допила чай, Элфрида взяла у нее пустую кружку, поставила на поднос, а поднос на пол. Потом устроилась поудобнее, прислонилась к спинке кровати.

— Что случилось, Кэрри? — спросила она.

— Я прожила в Обербейрене около года, работала зимой и летом. Платили мне хорошо, я сняла себе квартиру. Это было хорошее время. А потом я встретила Андреаса. Он прибыл с первым снегом — приехал вместе с компанией друзей. Это была ежегодная встреча, что-то вроде мальчишника, так повелось с университетских времен. Остановились они в большом отеле, и там я его и встретила. Он банкир из Франкфурта, занят престижным семейным бизнесом, во главе которого стоит его отец. У него есть жена и двое детей. Я с самого начала знала, что он женат, но решила, что мне это не помеха. Влюбляться в него я не собиралась, и, думаю, он тоже, однако это случилось. Это случилось…

Такого привлекательного мужчину я прежде не встречала: благородный и веселый товарищ, великолепный лыжник и потрясающий любовник. Внешне он не был похож на арийца — ни светлых волос, ни голубых глаз. Темноволосый, высокий, худощавый. У него была внешность интеллектуала, писателя или профессора.

В ту первую зиму он приезжал в Обербейрен очень часто. До Мюнхена летел на самолете компании, а оттуда на машине поднимался в горы. И останавливался не в отеле, а у меня. Это был наш мир, и больше ничей. Когда растаял снег, я думала, что и Андреас тоже исчезнет, но он любил горы летом не меньше, чем зимой. Мы ходили дни напролет, плавали в ледяных озерах и спали в маленьких гостиницах где-то высоко в горах. Просыпались под пуховыми перинами и слушали перезвон колокольчиков — это коровы шли на утреннюю дойку.

Он ездил по делам по всей Европе, и иногда я присоединялась к нему. В Вене, Люксембурге или в Мюнхене. В Вене, это было зимой, мы пошли на рождественский базар, купили имбирные пряники, сверкающие звездочки и маленькие деревянные разрисованные игрушки. А вечером пошли в оперу и слушали «Der Rosenkavalierw»,[17] а потом ужинали в «Трех гусарах».

Потом, месяцев шесть тому назад, он опять приехал в Обербейрен. Вид у него был усталый и озабоченный. Я спросила его, в чем дело, и он рассказал, что узнавал у жены, даст ли она ему развод. Потому что он хочет жениться на мне. Я растерялась, испытывая противоречивые чувства. Сразу же вспомнила Джеффри и Серену: как счастливы они вместе. Но я не забыла, как мучителен и жесток был этот развод. Жену Андреаса я никогда не видела, знала только, что ее зовут Инга. Я не могла себе представить, что какая-то женщина может быть не влюблена в такого мужчину, как Андреас. Так что его предложение привело меня в восторг, и одновременно я испытала чувство вины. Но вперед я не заглядывала, в этом не было смысла.

О разводе он больше не говорил. Когда мы были в горах, он время от времени бросал какую-нибудь фразу вроде: «Когда мы поженимся, мы построим тут дом и будем приезжать сюда каждые выходные, и я привезу сюда моих детей. Ты познакомишься с ними!»

Но я никогда ничего не отвечала, потому что боялась испытывать судьбу.

Потом он сообщил мне, что говорил с адвокатом. Еще некоторое время спустя — что сказал своим родителям о том, что его брак пришел к концу и он намерен получить развод.

Немедленно разразился скандал. Семья Андреаса одна из самых влиятельных во Франкфурте: богатая, с хорошими связями. И они католики. Могу себе представить, как тяжело все это было для него. Нет, все же, пожалуй, не могу представить. Только одно я точно знала: у меня не хватит сил первой сказать ему «прощай». Так что все зависело от него. От его решения.

Он продержался еще месяца три и казался таким сильным, уверенным, что я и вправду поверила: он доведет все до конца, не отступится и освободится. Но постепенно я поняла, что ему очень тяжело. Он был очень привязан к жене и обожал детей. Он почитал своих родителей, наслаждался всеми благами жизни и очень это ценил. Я думаю, ему было сказано, что, если он разрушит семью, всему этому придет конец. И сказано без обиняков.

Довольно банальная история, правда? Сколько таких у нас на слуху! Сюжет из старинной мелодрамы или викторианской оперы. Так вот, месяца через три Андреас сказал, что нашей любви конец и он возвращается во Франкфурт, к Инге и детям. Я словно зажала себя в тиски, я собрала все свои силы, чтобы принять его решение, но когда настало время сказать «прощай» и я поняла, что уже никогда больше не увижу его, мне показалось, что жизнь моя кончилась, что я умираю от потери крови или от чего-то ужасного.

Я предполагала остаться в Обербейрене и продолжать работать, но не сумела, не могла ни на чем сосредоточиться. Моя работа требует внимания, очень важно уметь быстро принимать решения. Я пошла к боссу и сказала, что возвращаюсь в Лондон. Конечно, я подождала, пока мне не нашли замену — очень толковую девушку, которая работала под моим началом, — и тогда я улетела домой.

Андреас снится мне до сих пор. Иногда это страшные сны, а иногда он приходит сказать мне, что все это — ошибка, Инга его больше не хочет и мы снова можем быть вместе. Тогда я просыпаюсь счастливая…

Наступила долгая тишина, потом Кэрри встрепенулась.

— Вот так, — сказала она. И улыбнулась.

— Дорогая моя девочка, спасибо, что все мне рассказала.

— На самом-то деле все это скучно. И банально.

— Ни в малейшей степени.

— Я излечусь. Излечусь и от Андреаса, и от простуды. Жизнь продолжается. Я здесь, с тобой. Я возьму себя в руки и постараюсь быть веселой.

— Тебе не надо ничего изображать.

— Ты расскажешь Оскару?

— Если хочешь…

— Очень коротко. Я хочу, чтобы он знал. Так нам обоим будет проще.

— Ладно. — Элфрида глубоко вздохнула. — Кэрри, ты не должна думать, что это конец радости и любви. Жизнь — необыкновенное чудо, и всех нас поджидают потрясающие сюрпризы. Оттуда, где остановилась сейчас ты, тебе видятся лишь мрак и пустота, но взгляни на меня! Я думала, что до конца моей жизни буду сидеть в полном одиночестве в своей стариковской берлоге в Гэмпшире, и вот я на севере Шотландии и со мной Оскар Бланделл.

— Оскар не женат.

— Нет. — Элфрида подумала о Джимбо и снова вздохнула: да, странности судьбы! И сказала: — Мир полон женатых мужчин.

— Но они не для меня, Элфрида. Больше никогда…

Внизу открылась и закрылась тяжелая парадная дверь и послышались веселые голоса Оскара и Люси, они возвратились из похода по магазинам.

Элфрида оживилась и спрыгнула с высокой кровати.

— Пойду заварю свежий чай для Оскара. Сказать Люси, чтобы она поднялась к тебе?

— Скажи. Хочу услышать из ее уст про это приключение, про собачью драку… и о ее новом друге.

— Но ты не будешь ее поддразнивать?

— Что ты, Элфрида! Как можно? Я хорошо помню, как это было в четырнадцать лет.

16

СЭМ

Они стояли у стойки бара в пабе «Герцогский герб» в Бакли. Это был маленький паб, но с суровыми традициями: никаких уступок туристическому бизнесу и модным новшествам. Обшитые сосновыми досками стены, тусклое освещение, потертый темно-коричневый линолеум на полу. За стойкой — бармен с угрюмой физиономией. В зале теснились круглые столики и видавшие виды стулья, а за невысокой каминной решеткой еле тлел торфяной огонек. Над камином, в стеклянной витрине, висело чучело огромной рыбы, пучившей холодные глаза. Все вокруг пропиталось застоявшимся запахом пива и виски.

— Что будете пить? — спросил Фергюс Скиннер.

— Полпинты светлого.

— А чего-нибудь покрепче не хотите?

— Я за рулем.

Фергюс привел сюда Сэма сразу после собрания в церкви. Он только в этот паб и ходит, сообщил он Сэму, потому что сюда редко заглядывают женщины. Здесь мужчина может спокойно посидеть и с удовольствием опрокинуть стаканчик спиртного.

Себе Фергюс заказал стакан виски.

— Мне можно, я на своих двоих, — пояснил он с короткой усмешкой.

Ему было около сорока, но он выглядел старше своих лет. Темноволосый и белокожий, как истинный шотландский горец, он обладал выразительной внешностью. Глубоко посаженные глаза, орлиный нос, тяжелый подбородок — все это придавало ему несколько мрачноватый вид. В прежние времена Фергюс Скиннер работал цеховым мастером, и, когда Мактаггерты разорились, именно он объединил рабочих и обратился от их имени к местным властям с предложением выкупить фабрику. Его почти единогласно избрали управляющим, и теперь он тяжелее всех переживал остановку производства.

Тем не менее он был полон решимости отстоять дело. Когда Сэм позвонил ему из Лондона, из управления компании «Старрок и Суинфилд», и попросил организовать нечто вроде встречи с рабочими, Фергюс Скиннер выложился до конца: всех известил, разослал объявления в местные газеты, и поэтому собрание получилось настолько многолюдным, что опоздавшим пришлось стоять: все места были заняты.

Сэм и Фергюс уселись со своими стаканами за шаткий столик у камина. Кроме них единственным посетителем был старик, задумчиво дымивший сигаретой в уголке. По-видимому, Сэм и Фергюс его совсем не интересовали. На стене солидно тикали круглые часы. Стрелки показывали половину шестого. Бармен, протирая до блеска стакан, смотрел в маленький черно-белый телевизор. Звук был приглушен и почти не слышен.

Тлеющий кусок торфа с треском распался на угольки. Фергюс поднял стакан.

— За ваше здоровье.

— И за наше будущее.

Пиво было теплое.

— За будущее!

Собрание прошло удачно. В церкви его проводили потому, что в здании фабрики пока было сыро и холодно. Пришли не только мужчины, но и женщины, был даже ребенок, которого, видимо, не с кем было оставить.

Сначала атмосфера была настороженной и не слишком дружелюбной. Люди так давно потеряли работу, что не склонны были принимать на веру оптимистические обещания. Сэм начал с того, что представился как новый главный управляющий, человек, который возглавит работу по реконструкции разрушенной фабрики Мактаггерта и восстановлению производства.

Ответом было молчание. Сэм понял, что, видимо, для рабочих он лишь еще один денежный воротила, присланный из Лондона владельцами «Старрок и Суинфилд», поэтому решил рассказать немного о себе. Он из Йоркшира, родился и вырос в текстильном районе, у его семьи была фабрика почти того же профиля, что и предприятие Мактаггерта в Бакли. Потом их фабрика потерпела финансовый крах, но им помогла компания «Старрок и Суинфилд» — все было так, как сейчас происходит у Мактаггерта. Вот почему он, Сэм, приехал с ними поговорить.

Атмосфера несколько разрядилась. Люди задвигались, устраиваясь поудобнее.

А Сэм продолжал говорить. Он подробно описал весь процесс восстановления фабрики. Рассказал о планах, о возможностях реконструкции. О том, что производство сохранит традиции прошлого и будет основано на добровольном сотрудничестве между хозяевами и рабочими, но при этом станет развиваться с учетом достижений технического прогресса. Закупят новые станки, начнется выпуск новых тканей, появятся новые рынки сбыта.

В начале собрания он попросил задавать вопросы. И когда выступление закончилось, поднялись руки.

— Чтобы работать на новых станках, придется переучиваться?

Он ответил утвердительно. Теперь все хотели знать, будут ли сокращения. Он опять ответил утвердительно: да, сначала будут. Однако как только возрожденная фабрика начнет работать, производство станет постепенно расширяться и появятся новые рабочие места.

Встала женщина и спросила, найдется ли работа для нее. Она выполняла завершающую, ручную отделку. А теперь всё станут выполнять новые умные машины? Сэм ответил, что в производстве предметов роскоши, которые они тоже будут выпускать, искусство ручной отделки обязательно потребуется, работа найдется.

Но самый жизненно важный, главный для них вопрос был — когда, как скоро они вернутся к работе?

Самое раннее — через девять месяцев. Самое позднее — через год.

Почему так долго ждать?

Потому что надо сделать очень много. И если кто-нибудь захочет убедиться в этом воочию, то планы уже готовы и здесь на досках висят чертежи.

Внешний вид старой фабрики останется прежним, но «начинку» вынут и все перестроят. Появится магазин для туристов. Архитектор наметил также место для небольшой чайной и бара с напитками и закусками, а это даст дополнительные рабочие места.

А кто получит подряды на строительство?

Сэм пояснил, что сэр Дэвид Суинфилд настаивает на использовании только местных подрядчиков и что будут привлечены местные строители, водопроводчики, электрики и плотники. После Нового года прибудут прорабы и хозяйственники, подготовят смету.

Под конец собрание превратилось в общую дискуссию, к чему Сэм и стремился с самого начала. И еще до окончания он сошел с возвышения вниз и смешался с рабочими, чтобы объяснять планы, выслушивать вопросы, вникать в проблемы и ободрять сомневающихся. Завершая собрание, Сэм почувствовал, что если он и не приобрел сразу множество друзей, то, во всяком случае, завоевал некоторое доверие со стороны рабочих и может надеяться на сотрудничество. Итак, начало было положено. Оно оказалось лучше, чем он ожидал, его страхи не оправдались.

Фергюс нагнулся и подложил в догорающий огонь еще брикет торфа.

— А когда вы переедете в Бакли насовсем? — спросил он.

— Но я уже здесь, Фергюс.

— Однако вы должны будете все время ездить в Лондон?

— Да, разумеется. Я, наверное, буду сновать туда-сюда, как челнок, но база моя отныне здесь.

— А где вы обосновались?

— Пока в Инвернессе, в гостинице.

— А на Рождество вы уедете домой?

Сэм колебался. Если он собирается работать с Фергюсом бок о бок, то лучше сразу и откровенно все ему рассказать. Только в таком случае не будет никаких слухов и домыслов.

— Знаете, как раз сейчас у меня нет дома. Мой дом был в Нью-Йорке. Семьи у меня тоже нет. Мы с женой разъехались. Она осталась в Америке.

— Плохо это — не иметь дома, — заметил Фергюс.

Сэм усмехнулся.

— Да нет, не так уж и плохо. Как бы то ни было, имея фабрику на руках, мне будет чем занять время и мысли. Честно говоря, я пока даже не думал о Рождестве. Можно уехать в Лондон и провести его с друзьями, но, вообще-то, я не хочу отвлекаться от дел.

— Однако ездить каждый день из Инвернесса и обратно не слишком удобно. Даже с учетом новых мостов, это дальняя дорога.

— Подыщу что-нибудь поближе. Арендую квартиру или дом.

— Добро пожаловать ко мне. Жена будет рада, у нас найдется для вас место.

— Спасибо, но мне хотелось бы иметь отдельное жилье. — Он допил свою скромную порцию пива и взглянул на часы. — Пожалуй, пора. Как вы правильно заметили — дорога дальняя.

— Ну, машина у вас хорошая, «лендровер дискавери». И, кажется, новая.

— Да, новая. Купил ее в Лондоне, когда узнал, что буду жить здесь. На ней и приехал сюда. Классная машина.

— Да, да, стоящая. У моего сына тоже «лендровер».

— А чем занимается ваш сын?

— Он егерь. Шерстяное дело его не интересовало. Предпочитал работать на воздухе. Он всегда любил природу. Мальчишкой то и дело таскал домой раненых птиц и больных белок, кормил их, лечил. У нас на кухне в углу все время обитал какой-нибудь зверек, и жена утешала себя только тем, что мы живем не в Кении.

Фергюс сказал это с абсолютно серьезным видом, и Сэм не сразу понял, что тот шутит.

Они вышли из паба. Снова пошел снег. Через дорогу, напротив церкви, стоял темно-зеленый «дискавери» Сэма, уже покрытый снегом на дюйм.

— Прежде чем вы уедете в Инвернесс, позвоните в автомобильную ассоциацию, узнайте прогноз. В такую погоду дорога через Черный остров может стать непроезжей.

— Ладно, посмотрю по обстоятельствам.

— Мы еще встретимся до Нового года?

— Обязательно. Я вам позвоню. Буду держать вас в курсе.