Девять совсем незнакомых людей Мориарти Лиана

Глава 11

ФРЭНСИС

Раздался звук колокола, приглашающий на первую медитацию под руководством инструктора. Фрэнсис открыла дверь своей комнаты одновременно с соседями, Джессикой и Беном. Никто не произнес ни слова, и это показалось Фрэнсис почти невыносимым. Идя по коридору к лестнице, все тщательно старались не встретиться взглядами.

На Бене была та же одежда, что и прежде, а Джессика переоделась в костюм для йоги, который туго обтягивал тело, демонстрируя такую великолепную фигуру, что Фрэнсис хотелось поздравить ее: усилия Джессики явно не пропали даром. Чтобы выглядеть так, потребовалось немало денег и силикона, и все же бедняжка не вышагивала уверенной походкой, как того заслуживала, она скорее делала суетливые шажки, ссутулив плечи, словно пыталась остаться незамеченной.

Бен же шел скованной обреченной походкой человека, уводимого в тюрьму за преступление, в котором он признался. Фрэнсис хотелось отвести их обоих в бар, угостить арахисом, сангрией и выслушать истории их жизней.

И с чего это ей в голову пришла сангрия? Она сто лет не пила сангрию. Ее мозг словно наугад выкидывал предложения всевозможных блюд и напитков, которые будут недоступны в течение следующих десяти дней.

Впереди них по лестнице шел разговорчивый гигант Наполеон с семьей. Мать звали Хизер. Хизер – играю мизер. Дочку – Зои – сотрясем устои. Отлично, Фрэнсис, ты гений! Хотя толку в ее превосходном способе запоминать имена? Она же не на коктейле. Ей даже смотреть на них запрещается.

Наполеон шел как-то странно: голова наклонена, как у монаха, ноги поднимаются и опускаются с мучительной медлительностью, словно он притворяется космонавтом. Фрэнсис растерялась на мгновение, потом вспомнила инструкции о том, что во время молчания нужно ходить медленно и вдумчиво. Она замедлила шаг и увидела, как Джессика коснулась руки Бена, давая ему понять, чтобы он вел себя так же.

Все шестеро спускались осторожным шагом, медленно переставляя ногу с пятки на носок, и Фрэнсис пыталась не обращать внимания на абсурд происходящего. Начни она смеяться, смех перешел бы в истерику. Голова немного кружилась от голода. С того момента, когда она облизала обертку «Кит Ката», прошло несколько часов.

Все невольно повторяли движения Наполеона как самого осторожного ходока. Вслед за ним все медленно прошествовали по дому, а потом так же медленно спустились по лестнице в прохладную темную студию йоги и медитации.

Фрэнсис заняла место на одном из голубых ковриков в дальнем углу помещения и попыталась принять позу, в которой застыли, подавая пример, два консультанта по велнессу. Они напоминали наблюдателей на школьных экзаменах, с той разницей, что их ноги были сложены, как оригами, руки покоились на коленях, пальцы касались кончиками друг друга, а на гладких, безмятежных лицах застыли раздражающие улыбки.

Она снова обратила внимание на большой телевизионный экран и спросила себя, не спускались ли сюда потихоньку впавшие в отчаяние гости в пижамах, чтобы посмотреть поздний выпуск новостей, хотя пульта Фрэнсис нигде не видела.

Она постаралась устроиться поудобнее и в этот момент зафиксировала легкое, но заметное улучшение в пояснице после массажа. Боль оставалась, но ощущение было такое, что один из множества болтов, ввинченных в ее спину, немного ослабили.

Она шмыгнула носом. Из того давнего курса она поняла, что медитация главным образом заключается в правильном дыхании, а она сейчас вообще не могла дышать. Остальные будут думать о ней как о действующей на нервы сопливой даме в задней части комнаты, она неизбежно заснет, а потом, резко вздрогнув и громко всхрапнув, проснется.

Почему она не отправилась в какой-нибудь круиз?

Фрэнсис вздохнула, оглядела комнату – нет ли гостей, с которыми она еще не знакома. Справа от себя она увидела мужчину приблизительно ее возраста с бледным унылым лицом. Он сидел на своем коврике, выставив перед собой прямые ноги, нянча свой обстоятельный, покоящийся на коленях живот, словно ребенка, которого ему всучили без его согласия. Фрэнсис доброжелательно улыбнулась. Приятно было увидеть человека, которому по-настоящему требовался лечебный пансионат.

Он встретился с ней глазами.

Погоди-ка. Нет. Пожалуйста, нет. Она почувствовала неприятный холодок в животе. Этот человек остановился на обочине, он видел, как она кричала, давила на кнопку гудка как сумасшедшая. С ним она свободно обсуждала симптомы менопаузы. Серийный убийца в отпуске.

Ее не волновало, что думал о ней серийный убийца, потому что она не рассчитывала когда-либо снова его увидеть. И конечно, она и предположить не могла, что встретит его в «Транквиллум-хаусе», потому что он ехал в противоположном направлении, в сторону от пансионата, как будто намеренно вводя ее в заблуждение.

Ерунда. Безусловно, в высшей степени неловко, но ерунда. Она улыбнулась еще раз, ее рот растянулся на самоироничный манер, показывая: ей немного неловко оттого, что придется провести следующие десять дней в его обществе, после того как он оказался свидетелем ее срыва на дороге, но она была взрослой, он был взрослым, какого черта.

Он ухмыльнулся, глядя на нее. Явно, недвусмысленно ухмыльнулся. Потом отвернул голову. Спешно.

Фрэнсис возненавидела его. Он вел себя так самоуверенно там, на обочине, говорил, что она не может вести машину. Он что, полицейский? Нет. Она чувствовала, что полицейские обычно более ухоженные. Она, конечно, даст серийному убийце шанс искупить свое поведение, первое впечатление бывает обманчивым, она читала «Гордость и предубеждение» Джейн Остин, но предпочла бы, чтобы в течение десяти следующих дней он оставался отвратительным. Это вселяло в нее бодрость. Возможно, ускоряло пищеварение.

В комнату вошли еще два гостя, и теперь все внимание Фрэнсис было направлено на них. Она подружилась бы с ними за минуту, если бы ей позволили говорить. Она превосходно владела искусством заводить друзей, а потому одержала бы победу.

Первой вошла женщина, по оценке Фрэнсис – лет тридцати пяти или чуть больше. На ней была новая белая футболка на несколько размеров больше, чем требовалось, которая чуть не до колен скрывала черные рейтузы – стандартное одеяние для женщины средних размеров, которая начинает курс физических упражнений и полагает, что ее абсолютно нормальное тело необходимо спрятать. Ее густые черные вьющиеся волосы с заметными кое-где седыми прядями были заплетены в длинную косичку, на носу у женщины сидели очки в красной оправе «кошачий глаз»: очки-декларация, в почете у тех, кто хочет казаться экстравагантной интеллектуалкой. У Фрэнсис такие тоже имелись. У незнакомки был возбужденный вид, словно она только что сошла с автобуса и ей еще предстоит посетить сегодня много мест, а потому она, вероятно, уйдет пораньше.

За возбужденной дамой шел поразительно красивый мужчина с высокими скулами и горящими глазами. Он остановился у двери, словно кинозвезда, вошедшая в студию ток-шоу под восторженные аплодисменты. У него была идеальная щетина, идеальное сложение и вид человека, глубоко и заслуженно влюбленного в себя самого.

Фрэнсис при виде его чуть не рассмеялась. Он был слишком красив даже для того, чтобы стать высоким темноволосым героем ее книг. Разве что посадить его в инвалидное кресло, тогда еще можно посмотреть, что из этого выйдет. Она явно нашла бы ему местечко, ампутировав обе ноги, и при этом он играл бы первую скрипку.

Красавчик устроился на коврике с легкостью человека, который каждый день занимается йогой.

Шея Фрэнсис болела от напряжения: она пыталась удержать свое тело в таком положении, чтобы не видеть периферийным зрением серийного убийцу. Она пошевелила плечами. Не стоит доводить себя до изнеможения.

Она повернула голову и посмотрела прямо на него.

Он сидел ссутулившись и засунув палец в дыру у ворота футболки.

Фрэнсис со вздохом отвернулась. Он даже ненависти ее не стоил.

Что теперь?

Теперь… ничего. Они все сидели здесь. Ждали. Что они должны были делать?

Общаться хотелось невыносимо.

Джессика, сидевшая прямо перед Фрэнсис, откашлялась, словно собираясь заговорить.

Сзади кто-то осторожно кашлянул.

Добавила свой кашель и Фрэнсис. Ее кашель прозвучал довольно болезненно. Наверное, у нее какая-то легочная инфекция. У них тут есть антибиотики? Или они будут лечить ее всякими биодобавками? В этом случае болезнь будет только усугубляться, усугубляться, а потом она умрет.

Весь этот кашель и откашливания напомнили ей атмосферу церкви. Когда она в последний раз была в церкви? Наверное, на чьей-то свадьбе. Дети некоторых ее друзей уже вступили в брак. Девицы, которые в восьмидесятые годы носили туфли как у стриптизерш, теперь облачились в одежды «мать невесты» с миленькими жакетами-болеро, скрывающими плечи.

На свадьбе ты хотя бы могла тихонько поговорить с другими гостями. Похвалить жакетик подруги. А то, что происходило здесь, скорее напоминало похороны, хотя даже похороны не бывают такими безмолвными, поскольку люди выражают на них соболезнования. Она платила деньги, чтобы оказаться здесь, а ей предложили развлечение похуже похорон.

Она скорбно оглядела комнату. Здесь не было красивых витражей, на которые можно полюбоваться в церкви. Здесь не было окон и вообще естественного света. Она словно оказалась в бункере. В бункере на огороженном глухим забором частном участке с группой незнакомых ей людей, по крайней мере один из которых был серийным убийцей. Ее била дрожь. Кондиционер выдавал слишком холодный воздух. Она вспомнила оставленную заключенными каменщиками надпись, которую показал ей Яо, и подумала, что, возможно, их измученные призраки посещают эти стены. Действие двух ее книг проходило в домах с привидениями. Это помогает, если в твоих планах бросить персонажей в объятия друг друга.

Наполеон чихнул. Звук получился высокий, словно тявкнула собака.

– Будьте здоровы! – воскликнул высокий.

Фрэнсис охнула. Он уже нарушил благородное молчание!

Красивый человек прижал ладонь ко рту. В его глазах заплясали чертики. Фрэнсис душил смех. Боже, это было все равно что пытаться не рассмеяться в классе. Она видела, как трясутся плечи красавца. Он хохотнул. Она хихикнула. Через мгновение она зальется слезами от смеха, и кто-нибудь прикажет ей покинуть комнату до тех пор, пока она не сможет себя контролировать.

– Намасте. Добрый день.

Атмосфера мгновенно изменилась, когда в комнате появилась новая фигура, вокруг которой тут же собрались частицы воздуха. Вошедшая привлекла к себе все взгляды, заставила мгновенно смолкнуть покашливания.

Смех, поселившийся было в груди Фрэнсис, исчез.

– Со всей теплотой приветствую вас в «Транквиллум-хаусе». Меня зовут Маша.

Выглядела Маша просто первоклассно. Супермодель. Чемпионка Олимпиады. Рост не меньше шести футов, белоснежная кожа и зеленые глаза, такие громадные и поразительные, словно она инопланетянка.

Маша и в самом деле выглядела так, будто принадлежала к другому виду – виду более продвинутому по отношению ко всем остальным, кто находился в комнате. Даже по отношению к красавцу-мужчине. Она говорила нетипичным для женщины низким, звучным голосом с привлекательным акцентом, изменявшим некоторые звуки. Так, «намасте» превращалось в «немасте». Модуляции менялись то в одну, то в другую сторону, от австралийского английского до того, что Фрэнсис идентифицировала как экзотический русский. Правда, эта женщина вполне могла оказаться русской шпионкой. Русским убийцей. Как и на другом персонале пансионата, на ней была белая форма, только на ней она выглядела не как форма, а как любимая одежда – идеальная, единственно возможная.

Мышцы на ее руках и ногах были очерчены четкими изящными линиями. Волосы цвета выбеленной платины подстрижены так коротко, что казалось, она могла выйти из-под душа, тряхнуть головой по-собачьи и ступать по делам.

По мере того как глаза Фрэнсис изучали тело Маши, пребывавшее в исключительной форме, и сравнивала его со своим собственным, ее настроение падало. Она показалась себе Джаббой Хаттом из «Звездных войн»: грудь и бедра как подушка, плоть мягкая, дряблая.

«Прекрати!» – сказала она себе. Погружаться в ненависть к своему телу было не в ее характере.

И все же было бы неискренне отрицать то эстетическое удовольствие, которое она получала, глядя на Машу. Фрэнсис никогда не покупалась на утверждение «красивы все», такую банальность приходилось втюхивать только женщинам, поскольку мужчины могли быть красивыми или нет, не чувствуя себя при этом так, будто они и не мужчины. У этой женщины, как у красивого мужчины, внешность была выдающаяся, чуть ли не потрясающая. Фрэнсис приходилось говорить, или писать, или флиртовать, или шутить, чтобы произвести впечатление на окружающих, в остальных случаях, как показывал опыт, она могла стоять у прилавка в магазине часами, никем не замеченная. Не заметить Машу было невозможно. Для того чтобы привлечь к себе внимание, ей требовалось просто быть.

Маша долгое, мучительное мгновение оглядывала находящихся в комнате, медленно поворачивала голову, примечая их позы со скрещенными ногами, их безмолвную покорность.

«В этом есть что-то унизительное, – подумала Фрэнсис. – Сидим как детсадовцы. Мы молчим, она говорит». Кроме того, правила требовали избегать глазных контактов, а Маша, казалось, их только провоцирует. «Я за это плачу, – подумала Фрэнсис. – Вы работаете на меня, дама».

Маша встретила взгляд Фрэнсис с теплотой и юмором. Словно они были старыми друзьями и она точно знала, что думает Фрэнсис, и потому считала ее достойной восхищения.

Наконец она заговорила опять:

– Спасибо вам за вашу готовность принять участие в благородном молчании. – Она сделала паузу. – Насколько я понимаю, некоторым из вас этот период может показаться особенно трудным. И еще я понимаю, что молчание оказалось неожиданным. Некоторые из вас, может быть, сейчас испытывают разочарование, даже злость. Может быть, вы думаете: но я на это не подписывался! Я понимаю и говорю вам: те из вас, кто считает молчание самым трудным, в конечном счете сочтут его и самым результативным.

«Мм, – подумала Фрэнсис. – Посмотрим».

– Сейчас вы находитесь у подножия горы, – продолжила Маша, – а ее вершина кажется недостижимой, но я здесь для того, чтобы помочь вам добраться до нее. Через десять дней вы станете другими людьми. Позвольте мне остановиться на этом, потому что это важно.

Она сделала еще одну паузу. Медленно оглядела комнату, словно изображая политика, выступающего с предвыборной программой. Ее речь была настолько вычурной, что это даже не казалось забавным. Должно было казаться, но не казалось.

Маша повторила:

– Через десять дней вы станете другими людьми.

Никто не шелохнулся.

Фрэнсис почувствовала, как надежда, словно тонкий туман, заполняет комнату. Преобразиться, стать кем-то другим, стать лучше.

– Когда вы покинете «Транквиллум-хаус», вы будете чувствовать себе счастливее, здоровее, легче, свободнее, – сказала Маша.

Каждое слово казалось благословением. Счастливее. Здоровее. Легче. Свободнее.

– В последний день вашего пребывания с нами вы придете ко мне и скажете: «Маша, вы были правы! Я стал или стала другим человеком. Наступило исцеление. Дурные привычки остались в прошлом вместе с химией, токсинами и мыслями, которые связывали меня. Мое тело и мой разум чисты. Теперь я совсем другой или другая, произошедшие со мной изменения казались мне невозможными».

«Что за бред, – сказала про себя Фрэнсис, думая одновременно: – Пожалуйста, пусть это будет правдой».

Она представила, как едет домой через десять дней без боли: голова холодная, спина гибкая, как эластичный бинт, боль и унижение, одолевавшие ее после истории с романтическим жуликом, давно прошли, она очистилась. Она живет с высоко поднятой головой. Она готова ко всему, что бы ни случилось с ее новой книгой. Рецензия поблекла и перестала существовать.

Она чуть ли не физически ощущала теперь, что эта рецензия была словно острый шип, вонзившийся ей в горло, затруднявший дыхание и глотание.

Может быть, даже – и тут она почувствовала вспышку детского предвкушения, словно перед Рождеством, – удастся застегнуть до конца это поразительное платье модного дома Циммерман, то самое, которое гарантировало море комплиментов (нередко от мужей других женщин, что всегда радовало).

Возможно, ее преображенное «я» отправится домой и напишет триллер или старомодный роман-загадку с убийством, с красочными персонажами, с секретами и обаятельным злодеем. Было бы забавно укокошить кого-нибудь канделябром или чашечкой отравленного чая. Действие могло бы происходить в лечебном пансионате. Орудием убийства могла бы быть резиновая эластичная лента, какую она видела в физкультурном зале. Или она могла бы сделать его историческим санаторием, где все, выздоравливая от туберкулеза, порхают по дому, имея вид бледный и привлекательный. Она наверняка сможет ввести любовную линию второго плана. Читателям это нравится.

– В нашем путешествии вас ждут сюрпризы, – сказала Маша. – Каждое утро вы будете получать расписание на день, но будут и неожиданные маневры, и меняющиеся планы. Я знаю, кому-то из вас это покажется затруднительным, ведь некоторые живут, подчиняясь жесткому распорядку.

Сказав это, она улыбнулась. У нее была поразительная улыбка: теплая, светящаяся и чувственная. Фрэнсис поймала себя на том, что улыбается ей в ответ, и оглядела комнату – не среагировал ли кто-нибудь из присутствующих так же, как она. И в самом деле. Улыбался Маше даже серийный убийца, впрочем, казалось, что его губы искривились всего лишь временно и без его разрешения, но как только он овладел собой, челюсть его вернулась в прежнее отвисло-мрачное состояние, а пальцы принялись равнодушно теребить обтрепавшийся ворот футболки.

– Представьте себе, что вы лист в потоке, – сказала Маша. – Расслабьтесь и наслаждайтесь путешествием. Поток будет нести вас туда и сюда, но все равно вперед, к пункту вашего назначения.

Наполеон задумчиво кивнул.

Фрэнсис разглядывала неподвижные прямые спины сидящих перед ней Бена и Джессики, которые казались какими-то уязвимыми в их хрупкой молодости. Это противоречило здравому смыслу, потому что они, вероятно, не произносили «о-хо-хо» каждый раз, поднимаясь со стула.

Бен повернулся к Джессике и открыл рот, словно чтобы нарушить молчание. Джессика шевельнула рукой, и огромный бриллиант на ее пальце пустил солнечный зайчик. Бог ты мой! Сколько же карат в этой штуке?

– Прежде чем мы начнем нашу первую медитацию, я хочу рассказать вам историю, – сказала Маша. – Десять лет назад я умерла.

Ух ты, это было неожиданно. Фрэнсис села чуть прямее.

Машей овладела странная веселость.

– Если не верите мне, спросите Яо.

Фрэнсис посмотрела на Яо, который, казалось, предпринимал немалые усилия, чтобы не улыбнуться.

– У меня остановилось сердце и наступила клиническая смерть.

Зеленые глаза Маши светились сумасшедшей радостью, словно она рассказывала о лучшем дне своей жизни.

Фрэнсис нахмурилась. Почему ты упомянула Яо? Он при этом присутствовал? Давай-ка, Маша, рассказывай свою историю.

– То, что я пережила, называют «околосмертный опыт», – сказала Маша. – Но я считаю, что терминологически это ошибочно, потому что я была не около смерти. Я фактически умерла. У меня есть опыт смерти – привилегия, за которую я буду вечно благодарна. Мой опыт, мой так называемый околосмертный опыт в корне изменил мою жизнь.

В комнате теперь не было слышно покашливаний, все замерли. Что-то ввело людей в оцепенение – то ли чувство неловкости, то ли благоговение.

«Сейчас пойдет рассказ о туннеле света», – подумала Фрэнсис. Разве не доказано, что у этого явления есть научное объяснение? Но при всем саркастическом настрое она почувствовала, как по ее телу побежали мурашки.

– В тот день десять лет назад я временно оставила свое тело, – сказала Маша. Она сказала это с непринужденной убежденностью, словно и мысли не допускала, что ее слова могут быть подвергнуты сомнению, и обвела комнату взглядом. – Среди вас могут быть сомневающиеся. Возможно, вы думаете: а умерла ли она на самом деле? Так вот: Яо был одним из парамедиков, которые в тот день возвращали меня к жизни. – Маша кивнула Яо, и он кивнул ей в ответ. – Яо может подтвердить, что мое сердце и в самом деле остановилось. Впоследствии мы подружились, у нас появился общий интерес к здоровому образу жизни.

Яо кивнул, на сей раз интенсивнее. Фрэнсис это почудилось или другой консультант по велнессу, девушка, закатила глаза? Профессиональная ревность? Как ее зовут? Далила.

Что случилось с Далилой, после того как она обрезала волосы Самсона? Фрэнсис захотелось погуглить это. Как она сможет прожить десять дней без мгновенных ответов на праздные вопросы?

А тем временем Маша продолжала:

– Мне бы хотелось рассказать вам побольше о своем околосмертном опыте, но подыскать точные слова трудно, и я скажу вам почему: просто это лежит за пределами человеческого понимания. У меня нет словаря для этих понятий.

Хотя бы попытайся. Фрэнсис раздраженно поскребла предплечье, а это, как она прочла в одной попавшейся ей в Интернете статейке, является симптомом болезни Альцгеймера, хотя она и не была на сто процентов уверена, потому что так потом и не смогла прогуглить эти сведения.

– Я могу сообщить вам вот что, – сказала Маша. – Существует другая реальность, расположенная рядом с этой физической реальностью. Я знаю, что смерти не нужно бояться.

«Но все же лучше ее избегать», – подумала Фрэнсис. Чем серьезнее становились люди, тем более легкомысленной становилась она. Страдала таким пороком.

– Смерть – это всего лишь расставание с нашей земной оболочкой. – Маша владела своим земным телом с неземной грацией. Она, казалось, демонстрировала, как человек покидает тело. – Это естественное движение вперед, как выход из материнского чрева.

Она остановилась. Сзади что-то происходило.

Фрэнсис повернулась и увидела самого молодого члена их группы – Зои, которая одним гибким движением поднялась из своей позы со скрещенными ногами.

– Извините, – сказала она тихим неразборчивым голосом.

Фрэнсис увидела, что уши Зои были усажены множеством сережек в необычных местах. Фрэнсис и не предполагала, что в этой части ушной раковины делают отверстия. Лицо девушки было бледно. Она казалась такой изящной, такой уязвимой не то из-за своей молодости, не то из-за старости Фрэнсис.

– Прошу прощения.

Оба родителя с тревогой смотрели на нее, протягивали к ней руки, словно чтобы подхватить. Зои энергично мотнула головой в их сторону.

– Туалеты там, – сказала Маша.

– Мне нужно немного… воздуха, – сказала Зои.

Хизер поднялась на ноги:

– Я выйду с тобой.

– Мама, не надо, я в полном порядке. Пожалуйста, позвольте мне… – Зои указала на дверь.

Все следили за тем, кто одержит верх в этой ситуации.

– Я уверена, что она в полном порядке, – решительно заявила Маша. – Зои, возвращайтесь, когда будете готовы. Вы просто устали после долгого путешествия, только и всего.

Хизер с явной неохотой уступила и села в прежнюю позу.

Все проводили Зои взглядом.

В комнате воцарилось некоторое беспокойство, словно уход Зои нарушил какой-то баланс. Маша глубоко вдыхала через ноздри, выдыхала ртом.

Кто-то заговорил:

– Послушайте… теперь, когда… благородное молчание… уже нарушено, можно задать вопрос?

Это говорил серийный убийца. Делал он это с агрессивной интонацией, как и полагается серийному убийце, рот его едва открывался, отчего слова вылетали, как дробь. Что-то явно расстроило его.

Фрэнсис увидела, что глаза Маши раскрылись чуть сильнее при этом нарушении.

– Если вы считаете, что это важно сейчас.

Он выставил вперед подбородок:

– Кто-то просматривал наши вещи.

Глава 12

ЗОИ

Зои стояла внизу лестницы за тяжелой дубовой дверью медитационной комнаты, она согнулась пополам, уперев руки в колени, пыталась перевести дыхание.

В последнее время с ней изредка случались приступы паники, хотя и не очень сильные. Не настоящие приступы – настоящие, насколько она знала, бывают ужасны, требуют вызова «скорой», а на нее просто откуда ни возьмись накатывало ощущение, будто у нее вдруг резко учащается сердцебиение, как если бы она крутила педали велотренажера. Пыхтеть и отдуваться на велотренажере было вполне естественно, но не сидя же на коврике со скрещенными ногами и ничего не делая, только слушая психованную тетку, которая рассказывает о смерти.

Зои приложила руку к груди. Кажется, все в порядке. Это не приступ астмы. Просто обычная паника.

Она всегда умела вычислить причину. В этот раз причиной были бредовые рассуждения Маши о том, каким замечательным был ее околосмертный опыт. И Зои сразу вспомнила стихи, которые ее дядя Алессандро читал на похоронах ее брата, – «Смерть ничего не значит»[5]. Зои стала думать о том, что она ненавидит это стихотворение, потому что оно сплошная ложь – ее брат не ушел в соседнюю комнату, он ушел вообще, навсегда, замолчал, ни эсэмэски, ни поста, ни твита, ни слова, – и тут же почувствовала, что ей не хватает дыхания и в голове только одна мысль: выйти отсюда.

Она расстроилась, что ей пришлось нарушить благородное молчание, в особенности после того, как чихание ее отца привело к настоящему хаосу в комнате. Люди, приехавшие в пансионат, понятия не имели, что это еще самый тихий его чих. Один из учеников как-то сделал трехминутный ролик под названием «Мистер Маркони чихает». Фильм представлял собой монтаж из записей с кадрами, где ее отец чихает. Ролик пользовался огромной популярностью.

– Кто-то просматривал наши вещи, – раздался из комнаты за дверью мужской голос.

Она готова была поставить деньги на то, что это потасканный тип, ростом почти с ее отца, а в ширину раза в два больше. Ответа Зои не расслышала.

Она поднялась по узкой лестнице, со всей силы толкнула вторую тяжелую дверь, ведущую назад, в главную часть дома.

Она не могла исчезнуть надолго, потому что ее родители станут волноваться, что не так уж сильно раздражало ее. После смерти Зака они вели себя так, будто жизни Зои постоянно угрожает опасность и только постоянная тайная бдительность ее родителей может спасти ее. Мать и отец искренне верили, что если Зои не будет сделана прививка от гриппа, если тормоза ее машины не проверять каждые полгода, если у нее не будет плана возвращения домой, то она умрет. Все было просто. И когда они как бы невзначай спрашивали что-нибудь вроде: «Ты пользуешься „Убером“?», то отводили глаза, изображали руками какую-то деятельность, но не могли скрыть страха, стоящего за их словами. Потому-то она и не протестовала против их опеки. Делала вид, что ничего странного не происходит, когда мать подкрадывалась к ее кровати и пыталась услышать, как она дышит, хотя, в отличие от Зака, у которого с детства была астма, у Зои ее никогда не было. Она запрещала себе раздражаться и позволяла им слушать свое дыхание, отвечала на расспросы и постоянно успокаивала, ведь они так нуждались в ее утешениях.

И сейчас она не исчезнет. Она только побудет десять минут наедине с собой, а потом проскользнет назад в надежде, что сумасшедшая Маша к тому времени уже загипнотизирует всех и все они будут безмолвно медитировать.

Она прошла в Лавандовую комнату, не встретив никого из персонала. Комната более чем соответствовала своему названию: здесь в изобилии стояли вазы с лавандовыми веточками, мягкая мебель была обита тканью лавандовых оттенков, а на тот случай, если до кого-то еще не дошло, стены лавандового цвета были украшены картинами с изображением лаванды.

Зои подошла к окну, которое выходило прямо на розовый сад – прямоугольник сочной зеленой травы, очерченный высокими живыми зарослями, с клумбами крупных белых роз. Завтра на рассвете они отправятся туда заниматься тайцзи.

В целом действительно очень приятное место, хотя и скучноватое. Но если они и в самом деле обыскивали вещи – это просто беспредел! К счастью, Зои предприняла кое-какие меры предосторожности. На всякий случай. Она знала, как проносить алкоголь на безалкогольные вечеринки. Она завернула свою контрабанду, как подарок, используя пузырьковую пленку, чтобы скрыть форму винной бутылки, а к этому приложила открытку с надписью: «Счастливого юбилея, мама и папа!» Она проверила, когда пришла в свой номер, – подарок остался в ее сумке целехоньким.

На двадцать первый день рождения Зака она собиралась в полночь сказать тост в его честь, подняв бокал вина. Когда они с Заком родились, учитель математики из школы отца подарил каждому по бутылке «Гранжа» – странный подарок младенцам. Бутылки, видимо, нужно было хранить в подвале с контролируемой температурой, но в семье Зои плохо разбирались в алкоголе. Вино все эти годы простояло у задней стенки платяного шкафа, за банными полотенцами, в ожидании их двадцать первого дня рождения. Судя по сведениям в Интернете, этот конкретный виноградник давал «превосходную крепость, вкус сушеных фруктов и пряностей, а также долгое, сильное послевкусие».

Зак счел бы такое описание забавным: «долгое, сильное послевкусие».

Она прошлась взглядом по плавным очертаниям зелено-голубых холмов на горизонте и подумала о своем бывшем бойфренде, о том, как настойчиво он уговаривал ее присоединиться к нему и его друзьям в поездке на Бали, чтобы заняться серфингом. Когда она ответила, что это невозможно, он подумал, что это просто отговорка. «Я должна быть с родителями, – сказала она ему. – В любое другое время, кроме января». В конечном счете он разозлился, потом они взяли паузу, а затем вообще расстались. А она прежде думала, что любит его.

Зои тихонько стукнулась лбом об оконное стекло. Неужели он думал, что она хочет быть здесь с родителями? Неужели он думал, что она не предпочла бы Бали?

Прошлый январь был ужасен, ее родители словно сгорали изнутри: внутри бушевал пожар, а они делали вид, что все прекрасно.

– Привет. Вас зовут Зои, верно? Мы уже встречались. Я Фрэнсис.

Зои отвернулась от окна. Землянично-светловолосая дама с ярко-красной губной помадой, которой ее отец морочил голову на лестнице. Она поправляла старомодную заколку из черепахового панциря, лицо у нее раскраснелось.

– Привет, – сказала Зои.

– Я знаю, мы не должны говорить, но у меня ощущение, что это стало незапланированным перерывом в благородном молчании Маши.

– Что там происходит?

– Там возникла серьезная неловкость, – сказала Фрэнсис, садясь на один из лавандовых диванов. – Господи, это же один из тех диванов, в которых можно утонуть. – Она подсунула две подушки себе под спину. – Ой-ой, моя спина. – Она поерзала на месте. – Нет, все в порядке. Так лучше. Вы знаете этого человека – такой раздражительный тип с сухим кашлем? Впрочем, не мне об этом говорить. Не подходите ко мне слишком близко – не хочу вас заразить, хотя, думаю, мои микробы приятнее, чем его. В общем, он сильно возмущается, потому что, судя по всему, пытался протащить контрабандой маленькую плитку шоколада, ну и… мне неловко об этом говорить, но они взяли кое-что и из моей сумки, и я чувствовала себя как бы обязанной поддержать этого ворчуна. Ну, то есть это ведь вторжение в частную жизнь, так нельзя поступать, у нас есть права! – Она ударила кулаком по воздуху.

Зои села на диван напротив и улыбнулась при такой экспрессии.

– Но я стушевалась, так как не хотела, чтобы все знали, что я привезла контрабанду, которую конфисковали. Я знаю, что это не эпизод реалити-шоу «Выжившие», но я не хотела вступать в союз с этим человеком, потому что он кажется таким… в общем… и я сказала, что мне тоже нужно подышать воздухом. Думаю, я в жизни не делала ничего смелее.

– Я тоже привезла контрабанду, – сказала Зои.

– Правда? – Фрэнсис оживилась. – Они ее нашли?

– Нет. Если они и обыскивали мою сумку, то контрабанду пропустили. Я ее завернула как подарок для родителей.

– Гениально. И что же это?

– Бутылка вина, – сказала Зои. – Вино очень дорогое. И еще пакетик шоколадных корзиночек «Ризиз». У меня зависимость.

– Вкуснота, – вздохнула Фрэнсис. – Поздравляю. Мне нравится ваша искренность.

– Спасибо, – сказала Зои.

Фрэнсис взяла подушку и обняла ее:

– Я вполне могу десять дней обойтись без вина. Просто я… в общем, не знаю, просто озорничала.

– Мне даже не нравится пить вино, – сказала Зои.

– Вот как. Вы просто хотели доказать, что можете победить систему?

– Я взяла вино, чтобы выпить за моего брата. Ему бы исполнился двадцать один год через несколько дней. Он умер три года назад.

Она увидела неизбежно сочувственное лицо Фрэнсис.

– Ничего, – поспешила сказать она. – Мы не были близки.

Люди обычно испытывали облегчение, когда она говорила это, но лицо Фрэнсис ничуть не изменилось.

– Сочувствую, – сказала она.

– Ничего. Я уже сказала, мы… не очень ладили, – попыталась прояснить Зои.

Не напрягайся! Все уже прошло.

Она вспомнила свою подругу Кару, которая на следующий день после похорон Зака сказала: «Ну, вы хотя бы не были близки». Кара со своей сестрой были неразлейвода.

– Как звали вашего брата? – спросила Фрэнсис, словно это могло иметь какое-то значение.

– Зак, – ответила Зои, и его имя прозвучало как-то странно и мучительно. В ушах зашумело, и на мгновение ей показалось, что она потеряет сознание. – Зои и Зак. Мы были близнецами. Очень претенциозные имена.

– Я думаю, красивые имена, – сказала Фрэнсис. – Но если вы близнецы, значит ваш день рождения тоже через несколько дней.

Зои вытащила лавандовую веточку из вазы и начала ее потрошить.

– Формально. Но я больше не праздную свое рождение в этот день.

Она официально перенесла свой день рождения на восемнадцатое марта. Более приятная дата. Более прохладное, менее беспокойное время года. Восемнадцатого марта был день рождения бабушки Марии, которая говорила, что в ее день рождения ни разу не случалось дождя, может, так оно и было; все говорили, что нужно проверить по архивным данным – вдруг это какое-то явление, отмеченное только бабушкой Марией, но ни у кого так и не дошли руки.

Бабушка Мария всегда говорила, что доживет до ста лет, как ее мать, но умерла через месяц после Зака – его смерть разбила ее сердце. Так сказал доктор, что она умерла от разбитого сердца.

– Зак умер за день до нашего восемнадцатилетия, – сказала Зои. – Мы собирались устроить Зет-вечеринку. Я сказала, что наряжусь Зои. Тогда это казалось очень смешным.

– Ах, Зои.

Фрэнсис подалась вперед, и Зои почувствовала, что ее собеседница хотела к ней прикоснуться, но пресекла поползновение.

– Поэтому я и перенесла свой день рождения, – сказала Зои. – Это типа несправедливо по отношению к отцу и матери – отмечать свой день рождения на следующий день, когда они все еще абсолютно раздавлены после годовщины. Январь для моих родителей – тяжелый месяц.

– Это и понятно, – отозвалась Фрэнсис; ее глаза горели сочувствием. – Для всех вас тяжелый, я думаю. И поэтому вы решили, что неплохо будет… уехать?

– Мы хотели какое-нибудь тихое место. И лечебный пансионат показался нам вполне подходящим, потому что мы все сильно нездоровы.

– Правда? Глядя на вас, этого никак не скажешь.