Доброключения и рассуждения Луция Катина Акунин Борис

– Отличная идея! Вы этим и займетесь, дружище. С сей минуты вы – суперинтендант гартенляндской полиции.

Немного опешив от столь неожиданного оборота событий, наш герой вздохнул, но спорить не стал. Назвался милхлингом – полезай в корб, сказал себе Луций, в голове которого русские слова от долгого неупотребления начинали вытесняться немецкими.

* * *

За неимением подчиненных новоиспеченный суперинтендант взялся за дело в одиночку. Сел на коня и поскакал в Грюнфельд, осматривать место преступления – не осталось ли каких-нибудь улик? От гонца было известно, что с того момента, как сосед обнаружил кошмарную картину, к мызе никто не приближался – все боялись. Ждали, чтобы прибыл протопресвитер и провел очищающий молебен. Посему Катин увидел побоище в нетронутом виде. Это зрелище потом не раз омрачало его ночной сон.

Все семеро, взрослые и дети, сидели на кухне в ряд, привязанные к стульям. На полу растеклось и застыло огромное багровое пятно. Стены и даже потолок тоже были сплошь в потеках. Отсеченные головы лежали почти ровно, словно во исполнение некоего страшного ритуала – каждая справа от тела, с которым разлучилась.

Начальнику еще не созданной полиции стало мутно, он зажмурился и поскорее вышел.

Убийца был один – вот единственное заключение, которое Луций вывел из увиденного. В доме осталось много кровавых следов, и все они были одинаковыми – судя по размеру, принадлежавшими мужчине высокого роста.

Ангальтцы правы, говорил себе бледный расследователь на обратном пути. Это сделал пришелец. Никто из местных такое устроить не мог, иначе чудовище уже давно как-нибудь проявило свои сатанинские наклонности.

Два последующих дня Катин посвятил набору. Как и предполагалось, перед гартенбургской ратушей собралось множество мужчин и парней. Луций проверял каждого на грамотность, здравость суждений и телесную ловкость, отдавая из сих предпочтение рослым и приятноликим. У него было рассуждение, что полицейские должны зримо являть красивость законопорядка и непременно нравиться женскому полу, от которого более всего зависит общественная симпатия.

Навербовал сорок юнкеров, по четверо для каждого крайса, и отобрал двух помощников-интендантов рыцарского звания. Молодой адвокат Шолль приглянулся ему остротой ума, а бывший вахмистр саксонской службы Вагнер опытностью.

Портные сшили красивые желтые мундиры с серебряным позументом, кузнецы выковали сабли с гартенляндским гербом, а сам Луций составил «Устав полицейской службы», начинавшийся словами: «Всякий служитель порядка обязан ежечасно помнить, что первый долг полицейского – защищать обиженных, утолять страждущих и вселять спокойствие в устрашенных».

Все это было прекрасно, но через неделю после приведения полицейских к торжественной присяге – служить стране, ее гражданам и справедливости – случилось новое злодейство, в точности подобное грюнфельдскому, только теперь на мельнице. Оттуда тоже пропали ценные вещи и деньги, а мельнику, его жене, подручному и двум детям-подросткам срубили головы.

Выходит, молебны были тщетны. Зло не покинуло Гартенлянд, оно решило здесь прижиться.

В стране воцарилось смятение. Все стали запираться на ночь, чего в этих безмятежных краях никогда не бывало. Родители не выпускали на улицу детей.

Состоялось чрезвычайное заседание Гофрата, где принц воззвал к Катину: вся надежда на вас, дорогой друг.

Но безжалостная девица фон Вайлер потом сказала ему другое: «Не слишком на себя полагайтесь, Луциус. Вам будет трудно найти злодея, поскольку в вас нет ни крупицы зла и вы не в состоянии понять, как оно устроено. Доверьтесь вашим помощникам. Интендант Шолль производит впечатление человека проницательного, а интендант Вагнер наверняка повидал на своем веку немало злодеев».

Суждение было хоть и досадное для Луциева самолюбия, но справедливое. Катин так и поступил.

К месту нового преступления они отправились втроем. Начальник велел себе не командовать, а положиться на ассистентов.

На первый взгляд, картина преступления была в точности та же. Жертвы сидели в ряд, привязанные к стульям. Головы валялись справа, повсюду кровь, и отпечатки ног такие же, Катин сразу их опознал.

Но расследование пошло иначе.

Вагнер сразу сказал:

– Рубил слева направо – левша. Очень острой саблей. Удары отменной точности. Вне сомнения, это бывалый кавалерист.

А Шолль осмотрел трупы, прошелся по комнатам и уверенно заявил:

– Преступник не устраивал обыск, а прямиком отправился в хозяйскую спальню, поднял доску в полу и взял из тайника то, что там лежало. Должно быть, ларец или сундучок с деньгами. Еще пропало столовое серебро из шкафа, а более ничто не тронуто. Мерзавец пытал хозяйку, у нее ожоги на руках. Потому он и знал, где искать. Скажите, господин барон, у хозяев той мызы тоже были следы истязаний?

Катин развел руками.

– Кроме того, у каждого мертвеца срезана прядка волос, – продолжил Шолль, не дождавшись ответа. – Там было то же самое?

Начальник опять лишь вздохнул. Ему было стыдно за свою ненаблюдательность, но зато появилась надежда, что с такими толковыми помощниками дело не останется на мертвой точке.

Было и еще одно важное отличие: выживший свидетель. Младший сын мельника, семилетний мальчик, во время ограбления сполз в щель между кроватью и стеной, затаился, и головорез его не заметил.

Однако проку от этого очевидца почти не вышло. Бедняжка пролепетал лишь, что пробудился от шума и сначала вообразил, будто видит дурной сон, а когда понял, что это явь, – крепко зажмурился, желая лучше опять уснуть. Эти скудные сведения мальчик повторял снова и снова, ничего другого от него добиться было нельзя. Ночью он ничего не видел, а глаз не раскрыл и поныне. Веки намертво свело судорогой.

Интендант Шолль сел рядом с мальчуганом, обнял его за плечо. Посидел рядом, повздыхал. Мягко спросил:

– Ты ничего не видел, но, может быть, ты слышал голоса?

– Папа ругался, мама кричала, Труди и Йоссель плакали…

– А чужой голос был?

Ребенок затрясся.

– Был… Все время повторял: «Где деньги? Где деньги?»

Бывший адвокат встрепенулся.

– Именно так он и выговаривал: «Во ишьт дас гельд?» Или: «Во ист дас гельд»? Припомни!

– «Во ишьт», – пролепетал мальчик.

Шолль погладил его по голове и поднялся, очень довольный.

– Больше не будем мучить ребенка. Надо отвезти его к доктору, чтобы дал усыпляющие капли. Проснется – глаза откроются сами. А с убийцей кое-что прояснилось.

– И даже многое, – согласился Вагнер.

Глядя на них обоих, Катин подумал, что начальнику досадно быть глупее собственных подчиненных. С другой стороны, может быть, только таких помощников и следует подбирать?

– Я не понимаю…

– Это потому что господин барон не ангальтец, – вежливо объяснил Шолль. – У нас шепелявят уроженцы крайса Фуксвальд, их за это даже дразнят. Фуксвальд к востоку отсюда, в десяти милях.

– Я знаю, – кивнул Луций. – И что же? Там проживает пять с лишним тысяч человек. Ищи иголку в стоге сена.

Обиднее всего было, что дальнейший разговор ассистенты вели между собой, перестав обращать внимание на шефа.

– Опытный рубака, запросто убивающий взрослых и детей? – сказал Вагнер. – Значит, кто-то там недавно вернулся с войны. Высокого роста, левша. Сообщить тамошним ребятам – найдут в два счета.

Шолль прибавил:

– Но не брать, пока нет улик. Иначе отопрется.

И уже назавтра фуксвальдская полиция сообщила, что в прошлом месяце в село Тишдорф вернулся некий Йенс Кушке, пропадавший десять лет. Хвастает, что был драгуном французской службы в Америке. Сорит деньгами, пьянствует по кабакам. Не расстается с саблей. Левша. Несколько дней назад на спор отрубил свинье голову одним ударом.

– Это он, голубчик, – потер руки Вагнер. – Какие будут приказания?

Катин неуверенно посмотрел на Шолля.

– Попробуем добыть неопровержимые улики, да?

Молодой интендант деликатно ответил:

– Мудрое решение, господин барон.

* * *

Дом драгуна стоял на отшибе, отделенный от остальной деревни пустырем. Местный полицейский сказал, что хозяин в кабаке, поэтому ничто не мешало обыску.

Сначала ничего подозрительного не нашли, но когда помощники простучали пол, под ним обнаружился тайник. В нем серебряная посуда, деньги.

– Смотрите, что здесь. – Шолль развернул лист бумаги. – Приговор военного суда крепости Форт-Ришелье. Капрал Овернского драгунского полка Жан Кушке осужден на смертную казнь через повешение за мародерство и убийство четырех поселенцев, в том числе женщины и ребенка… Должно быть, сбежал из тюрьмы.

– Зачем он это хранит? – удивился Катин.

– А он вообще коллекционер. – Шолль поднял какую-то матерчатую ленту, отороченную странноватым мехом. – Здесь пришиты человеческие волосы, несколько десятков локонов. Вот вам и разгадка, почему у убитых были срезаны прядки. Наверное, Кушке обзавелся этой милой привычкой у дикарей. Я читал, что американские индейцы в качестве трофея отрезают волосы у тех, кого собственноручно убили.

Вахмистр, дежуривший у окна, воскликнул:

– Идет! Быстро кладите всё на место! Уходим!

– Зачем? – удивился Луций. – Доказательства налицо. Прямо сейчас его и арестуем.

Вагнер покачал головой.

– Поглядите на его походку. На эту раскачку, на то, как небрежно лежит рука на эфесе. Это повадка опытного фехтовальщика. Он нарубит нас, как колбасу. Приведем побольше людей и вернемся.

– Полиции перед преступниками робеть нельзя, – отрезал Катин. – К тому же он один, а нас трое.

– Тогда разрешите я пристрелю его через окно. Такой гадине на свете жить всё одно незачем.

– Не разрешаю. Встаньте справа от двери, Шолль – слева. Как ступит через порог, хватайте его за руки с двух сторон.

Скрипнул ключ. Створка распахнулась стремительно, от удара ногой. В проеме застыла долговязая, длиннорукая фигура, сзади подсвеченная солнцем, так что лица было толком не видно – только блестели маленькие, узко посаженные глаза.

Катин ждал, что, увидев перед собой незнакомца в желтом мундире, Кушке кинется наутек, но преступник зарычал и ринулся вперед, с невероятной скоростью вытянув из ножен саблю.

– Держи его! – крикнул Луций.

На злодея слева и справа кинулись помощники – и сшиблись друг с другом, ибо Кушке проворно скакнул в сторону, развернулся на каблуке, почти без замаха, самым кончиком сабли, чиркнул по горлу Шолля, ударом рукояти сбил на пол Вагнера и тут же, по-акробатски крутанувшись, сделал выпад, целя в живот Катину. Тот увернулся и обнажил шпагу. Вагнер, не поднимаясь, выдернул из-за пояса пистолет.

Оказавшись между клинком и дулом, Кушке длить схватку не стал. Он пнул ногой Вагнера и нырнул обратно в дверь.

– Вы ранены? – бросился Луций к Шоллю.

Помощник хрипел и свистел, зажимал себе шею пальцами, оттуда толчками била кровь.

– Не видите, он убит! Рассечена жила! – рявкнул Вагнер безо всякой почтительности к начальнику. – Скорее! Уйдет!

Вылетели во двор и увидели, что Кушке бежит не назад в деревню, а куда-то вбок.

– Увидел наших лошадей! – кричал сзади Вагнер. – Вы заслоняете его! В сторону, черт бы вас побрал!

Луций взял левее. Грянул выстрел, близ уха прогудела пуля, но в беглеца не попала.

Душегуб рубанул поводья, которыми был привязан к изгороди конь суперинтенданта, запрыгнул в седло, плашмя хлестнул по крупу – и с места взял в галоп.

– Что вы остановились? – повернулся Катин к Вагнеру. – В седло и в погоню!

– Бесполезно, – ответил тот, швырнул о землю пустой пистолет. Выругался. – Не догоним. Он взял лучшего коня. Кавалерист. А догоним – прикончит нас, как бедного Шолля. Он побежал, потому что подумал – нас много…

Луций скрипел зубами от бессилия.

– Что же делать?

– Ждать. – Вагнер проводил взглядом всадника, повернул к дому. Бросил через плечо: – Он вернется. Нынче же ночью.

– С чего вы взяли?!

– Ему нужно забрать деньги и серебро. Что мы нашли тайник, он не знает. И вообще считает нас олухами… Мы, конечно, и есть олухи. Но когда Кушке ночью вернется, олухов здесь будет очень много.

Потом они вдвоем, сняв шляпы, стояли над мертвым Шоллем. Луций вытирал слезы.

– Всему виной моя самонадеянность… Никогда себя не прощу…

– Бросьте, господин суперинтендант, – сказал вахмистр. – Не казнитесь. Шолля насильно в полицию никто не гнал. И это хорошая смерть. Я бы тоже желал умереть вот так, а не в постели от болезни. Ночью мы устроим засаду и возьмем этого мерзавца. Позвольте только, людей расставлю я. И командовать тоже буду я. Он не уйдет. Даю вам слово.

* * *

Всё вышло, как обещал интендант Вагнер.

Убийца вернулся за своим кладом в полночь. Раздался свисток. Дюжина полицейских налетела из темноты, сшибла преступника наземь и, пожалуй, забила бы ногами до смерти, если бы не вмешался начальник.

Окровавленный, с распухшей физиономией, с перебитой в локте рукой, зверь лежал на полу, яростно вращал глазами, скалил недовыбитые зубы.

– Что мы будем с ним делать? – спросил Вагнер.

– Довезем до границы и выгоним из Гартенлянда. Таков приказ его высочества, – нехотя ответил Катин. Высокогуманные принципы хорошо выглядят на бумаге и чудесно звучат в нарядном зале, но здесь, в комнате, где истек кровью интендант Шолль, верность идеалам давалась трудно.

Полицейские недовольно зашептались. Не столько для них, сколько для самого себя Луций воскликнул:

– Чего стоят убеждения, если отказываться от них, когда захочется? И что еще прикажете делать с этим выродком, если в Гартенлянде нет тюрьмы и отменены казни? Кладите его в повозку. Едем к границе. Пускай зализывает свои раны и уползает прочь.

Люди молчали, переминались с ноги на ногу.

– Ребята устали, зачем их гонять? – тихо произнес Вагнер. – И господину барону утруждаться незачем, больно много чести. Я сам его отвезу. Куда он, покалеченный, денется?

– Хорошо, – пробормотал Катин, отвернувшись. – Полагаюсь на вас. К тому же принц просил меня безотлагательно доложить об исходе дела.

Чувствовал он себя прескверно.

Карл-Йоганн не спал. С ним были Ангелика и ее компаньонка. Все трое вскочили навстречу Катину.

– Ну что?

– Схвачен, – коротко ответил Луций. – Новых потерь нет. Только интендант Шолль…

– Надеюсь, гартенляндская полиция не замарала себя убийством? – нахмурился принц.

– Нет. Согласно приказу вашего высочества, злодей отправлен к границе под конвоем.

Гансель просиял.

– Значит, зло устранено, а добро не опорочено! Браво, друг мой! Какой прекрасный сегодня день! – Он обнял приятеля и ликующе объявил: – У нас есть и более важная причина для радости. Вечером еще из трех крайсов сообщили, что они вводят местные налоги! В Шварцхайме решили отремонтировать обветшавший мост, в Зауэре построят школу, а в Лигнице проложат гать через болото! Мы счастливо достигли третьей почтовой станции! Давайте устроим маленькое торжество, прямо сейчас!

Они праздновали великое свершение до самого рассвета, пока принцесса Ангелика не задремала в кресле под Гайднову клавесинную песнь «Послушай, любимая дева». Будить спящую не стали. Луций провожал до Эрмитажа одну Беттину.

– Отчего вы выглядите таким несчастным? – тихо спросила фрейляйн. – Вы улыбались и шутили, но я хорошо вас изучила. Вы можете обмануть Ганселя, но не меня.

– Да, я его обманул… – Катин шел, низко опустив голову. – Ведь я отлично знаю, что Вагнер не довезет убийцу до границы. Я умыл руки и позволил свершиться тому, против чего зарекался. Я слабый, бесчестный человек…

– Глупости! – Беттина топнула ногой. – Вы поступили правильно. Гонять зло с места на место безответственно. Вы ведь знаете закон сохранения энергии? Сколько в одном месте убавится, столько прибудет в другом. Хороший подарок сделали бы вы соседям! Нет, милый друг, зло подлежит не изгнанию, но уничтожению.

– Вы оправдываете убийство?! – поразился Катин.

– Заповедь «не убий» придумана ханжами, – отрезала решительная девица. – Почитайте Библию, она полна восхвалений убийцам. Сам Бог – убийца. То утопит всё человечество, то испепелит Содом и Гоморру. Нравственный закон должен звучать иначе: «Не убивай тех, кто не убивает сам».

– Я с вами никогда не соглашусь!

– Желаете оспорить мою позицию?

Она остановилась, уперев руки в бока. Катин тоже. Теоретические диспуты с госпожой фон Вайлер составляли одну из главных радостей его жизни.

– Подождите меня! Подождите!

По лунной аллее, под голыми деревьями, к ним бежал Гансель.

– Ангелика спит ангельским сном, а я чувствую, что сегодня не сомкну глаз! Вы только подумайте! Мы в пути всего три месяца, а уже достигли третьей станции! Пройдет еще каких-нибудь три года, и мы будем обитать в раю!

Глава XI

Тучи над раем. Непозволительная роскошь дружбы. Преимущества Рациония над Флогистоном

В последний день уходящего 1760 года к первому министру княжества Гартенлянд барону Катину явился суперинтендант полиции барон Вагнер.

Новости были тревожные. В приграничном округе Штайнфельд опять произошли беспорядки, на сей раз очень серьезные.

– Крестьяне, собравшись толпой в сто или более человек, напали на временный лагерь саксонцев и разгромили его. Два десятка покалечены, один при смерти. Хуже всего, что избиты полицейские, пытавшиеся остановить драку. Я вам и прежде докладывал, что авторитет власти каждодневно падает, но такого еще не бывало. Если проблема чужаков не разрешится в самом скором времени…

– Не смейте их так называть! – сердито перебил Катин. – Не уподобляйтесь «Юнкерской газете»! Этих людей мы называем «гостями».

– Прошу прощения… Но в данном случае гости сами виноваты. Вчера они обокрали дом тамошнего священника, вот люди и возмутились.

– А откуда известно, что кражу совершили гости?

– Кто ж еще? – Суперинтендант пожал плечами. – Пока за околицей не возник лагерь саксонцев, в деревне краж не случалось.

Министр вздохнул.

– Я вижу, это еще не всё?

– Так точно. Вчера принца вновь освистали на улице. А стены Гартенбурга с утра обклеены вот этим…

Вагнер протянул листок с неряшливой гравюрой. На ней трое оборванцев в тюрингских шапках насилуют белокурую женщину в гартенляндском кружевном чепце. Рядом принц Карл-Йоганн, похожий на хорька, говорит: «Потерпи, милая!» А медведь с точкой на лбу, первый министр, воздымает лапу к надписи: «Это естественные права личности!»

– Вот вам последствия давешнего инцидента с женой пекаря.

– Но мы же выдворили виновных обратно в Тюрингию!

– Этого недостаточно. Подле каждой такой афишки собираются люди. Лица у них такие, что, боюсь, не закидают ли принца камнями. Попросите его прекратить поездки верхом. Только в карете. А вам, господин барон, я настоятельно советую вовсе не выходить из дворца… Листовки печатают в типографии господина Зальца. Запретить ему делать это мы не можем, но попробуйте с ним поговорить.

– О чем? – хмуро спросил Катин.

– Он все-таки солидный человек, рыцарь, отец семейства. Объясните, что на такую картинку глазеют мальчишки. Им нет дела до политики, их привлекает непристойность. Поглядите, как смачно у бабы нарисованы стати.

– Хорошо. Попросите господина Зальца сделать мне визит.

Попрощавшись с суперинтендантом, Луций вернулся к чтению годового доклада, приготовленного вторым министром бароном Драйхандом для отчета перед ассамблеей.

Согласно пространному документу, дела в экономике шли превосходно. За истекший период государственные доходы выросли на два с половиной миллиона, таможенные сборы – на тридцать пять процентов, осенняя ярмарка собрала вдвое больше купцов, чем весенняя, «Гартенбанк» увеличил активы на семьдесят процентов и готов выплатить вкладчикам пятнадцатипроцентные дивиденды. Строительство университета обходится дешевле, чем предполагалось, ибо из-за войны очень упали в цене строительные материалы. Нынче строят в одном Гартенлянде, в прочих землях лишь разрушают.

Войне, длящейся вот уже пятый год, в докладе посвящалась отдельная статья. Хоть это нигде прямо не говорилось, но между строк читалось, что барон Драйханд очень ею доволен. Деньги, товары, хорошие мастера со всех сторон стекаются в гартенляндский оазис, зеленеющий средь пепелищ, а спрос на зерно, мясо, сукно и фураж все время возрастает. Конечно, нейтралитет обходится недешево, писал Драйханд, ибо теперь приходится оплачивать два прусских полка и два австрийских, но издержки от войны в несколько раз перекрываются прибылью. Есть все основания рассчитывать, бодро докладывал министр, что новый 1761 год окажется еще более доходным.

И ни слова о проблеме «гостей». Ведь это не забота второго министра.

Да, в результате реформ и нейтралитета бывшее Обер-Ангальтское княжество достигло процветания, особенно заметного на фоне всеевропейского разорения, но возникли последствия, которых совершенно не предвидели благомысленные преобразователи.

Земной рай отличается от небесного тем, что расположен на земле и небо ему не принадлежит. Когда оно затягивается черными тучами, на чудесный сад обрушивается ураган.

Первое время в Европе потешались над ангальтскими чудачествами – всеми этими юнкерами-башмачниками, рыцарями-шляпниками и баронами-купцами. Но довольно скоро соседи и проезжающие увидели, как разительно жизнь Гартенлянда отличается от других земель. Там спокойно, зажиточно, чисто, привольно, невероятно низкие подати, прекрасные дороги, повсюду строительство и благоустройство – тем, кто попадал в этот край, не хотелось оттуда уезжать.

И некоторые предпочитали остаться. Потом стали прибывать новые, с семьями и скарбом, – чтобы пересидеть в мирном месте до окончания военных невзгод. Пока это были люди обеспеченные и способные сами за себя платить, гартенляндцы только радовались. Но война всё не кончалась, ее пожар разгорался пуще, опустошая новые территории, и в Гартенлянд потянулись беженцы из сопредельных государств, иногда целыми деревнями. Повсюду разнесся слух, что добрый принц Карл-Йоганн никому не позволяет умереть с голоду, дает несчастным пищу и кров. Возник один лагерь из наскоро сколоченных балаганов, потом второй, третий, десятый.

Наплыву голодранцев в княжестве никто не обрадовался. Кому понравится, что рядом селятся нищеброды, которые тебе завидуют, свинячат, воруют, да просто сбивают цену на труд!

Весь последний год в Гартенлянде полыхали ожесточенные споры – что делать с так называемыми гостями.

Принц и первый министр ратовали за гуманность и милосердие, ассамблея заявляла протесты, и общество было на ее стороне.

Радикальная «Юнкерская газета», а в последнее время и умеренная «Рыцарская» каждый день печатали новости о безобразиях, чинимых пришельцами. Уличные листовки и лубки призывали людей не надеяться на правительство – брать дело в свои руки. Была, правда, и третья газета, «Баронская», поддерживавшая официальную позицию, но это скучное издание мало кто читал.

Оптимистичный доклад не исправил Луцию испорченного настроения. Нужно было что-то решать, и быстро, иначе обитатели земного рая разнесут его к черту. Пронеслась и тут же была с негодованием изгнана крамольная мысль: рай возможен только под самодержавным управлением всемогущего Бога, а ежели там станет распоряжаться ассамблея райских представителей, получится чепуха.

Но часы прозвонили одиннадцать раз, и министр немного повеселел. Это было время, когда к нему приходила пить кофе Беттина после того, как позавтракает с августейшей четой.

Появилась она и сегодня, сразу после одиннадцатого удара, неизменно пунктуальная.

– Что их высочества? – рассеянно спросил Луций, когда кофешенк удалился и они остались наедине.

– Как всегда. Воркуют. Свежие, нежные, сладкие, как две вазочки воздушного крема, – сказала несентиментальная фрейляйн. – Одно из преимуществ «белого брака» состоит в том, что супруги никогда не видят друг друга неубранными, не слышат, как обожаемое существо храпит иль пускает ветры. Утром выходят из своих спален к завтраку разряженные и благоуханные, да восхищаются, какие они прекрасные.

И мы могли бы каждое утро вместе завтракать да восхищаться, подумал Катин, но вслух ничего подобного произнести, конечно, не осмелился. Два с половиной года назад, набравшись смелости, он все же сделал высокочтимой подруге предложение. Лучше было не вспоминать, как она ему ответила…

– Что, плохо? – спросила Беттина, взяв со стола скверную афишку. – В стране уже восемнадцать лагерей. Это больше десяти тысяч человек. Дело закончится большим кровопролитием. Сколько раз повторять: оттягивать решение нельзя.

– Знаю…

– Отчего же вы не поговорите с Ганселем?

– Не могу. Это будет ударом в спину, предательством. Завтра, в первый день нового года, он собирается выступать перед ассамблеей. Вся речь – о великих принципах человечности, ради которых должно нести жертвы. Боюсь, его ошикают – те самые люди, которые ему всем обязаны… Если еще и я его покину… Я единственная его опора. Я его друг.

– Вы первый министр, – строго молвила фрейляйн. – Кому вы служите – государю или государству?

– Обоим!

– Но если государю потребно одно, а государству – противоположное? Каков будет ваш выбор? Помните наш разговор о том, что плох правитель, который любит своих друзей больше, чем свою страну? То же можно сказать и о министре. Если вы любите Ганселя больше, чем страну, поступите честно: останьтесь верным другом, но тогда покиньте правительство. Иначе вы все равно получаетесь предателем – тех самых граждан, которым присягнули служить…

– Тсс! – поднял руку Луций, услышав за дверью хорошо знакомые шаги, быстрые и легкие. – Это он!

Беттина поднялась.

– Я ухожу. Иначе наговорю ему резкостей. За завтраком еле удержалась.

Она вышла в левую дверь, а в правую уже стучался принц.

– Прочитали доклад Драйханда? – весело спросил он, поздоровавшись. – Отчет укрепляет наши позиции перед ассамблеей. Профицит бюджета в миллион двести семьдесят тысяч талеров позволит нам решить проблему с содержанием гостей без ущерба для Гартенлянда. Мы можем выплачивать небольшое, но достаточное пособие каждой семье!

– Чтобы, узнав об этом, в страну хлынули новые толпы беженцев? Через месяц их будет двадцать тысяч, через три месяца – пятьдесят. Эта орда пожрет все плоды нашего Эдема, а затем его вытопчет…

Принц посерьезнел.

– Не спорю. Возможно, так и произойдет. Но разве не клялись мы друг другу пожертвовать всем ради наших прекрасных принципов, если воспонадобится?

– Прекрасные принципы существуют ради создания прекрасной жизни. Если же она не создается, значит, с принципами что-то не так. Их должно ревизовать и пересмотреть…

Катин сбился, не в силах видеть, как тускнеет лицо друга.

– Что же вы предлагаете? – тихо спросил принц.

– Беженцев, которые уже здесь, расселить из лагерей по всей стране – не лагерями, а семьями. Пособия выдавать только вдовам и сиротам, остальные пусть работают и кормят себя сами. Впредь пускать в страну только тех, кто имеет средства для самостоятельного проживания. Для этого придется учредить пограничную стражу. Думаю, больших дополнительных расходов не понадобится – прирубежные жители станут исполнять эту службу добровольно. Вот вкратце то, что я намерен завтра говорить на ассамблее в моей министерской речи.

– Вы отступаетесь от меня? – Глаза Ганселя наполнились слезами. – Вы, мой дорогой, единственный друг?

Защипало в носу и у Катина. Но уступить было нельзя.

– Что вы такое, ваше высочество?

– То есть?

– Вы – это человек по имени Карл-Йоганн или вы – государь, на плечах которого лежит бремя ответственности за страну? Я люблю обоих, но сейчас могу быть верен лишь одному из вас, ибо человек и государь находятся в разладе между собой. Если вы предпочитаете видеть меня своим другом, я немедля подам в отставку и всегда буду на стороне моего любимого Ганселя, даже если он совершает ошибки. Позвольте мне сделать сей выбор! Клянусь, это мое самое горячее желание!

– Я – это я, – ответил Гансель. – Что я буду за принц-князь Страны-Сада, если я предам человечность и человечество?

– Но вы не принц-князь человечества, вы принц-князь Гартенлянда и должны прежде всего заботиться о своих подданных. Если же идеалы вам дороже заботы о подданных, давайте предоставим гартенляндцам самим решать свои проблемы, а мы с вами уедем отсюда и где-нибудь на приволье напишем книгу о прекрасных принципах.

Принц надолго задумался. Глаза его высохли, но сделались еще печальней. Наконец Гансель заговорил необычными отрывистыми фразами:

– От проблем бегут трусы… Отставки вам я не дам. Говорите на ассамблее то, что считаете правильным… И знайте: вы всегда останетесь мне дорогим другом. А над вашими словами я буду размышлять.

Он понуро вышел. Луций заплакал, взявшись одной рукой за чело, а другую прижав к груди. У него разламывалась голова и болело сердце.

Из-за душевных терзаний он не услышал шагов и вздрогнул, когда кто-то сзади взял его за плечи.

Фрейляйн фон Вайлер мягко, но сильно развернула плачущего Катина к себе.

– Я не думала, что вы способны на такую твердость. Это меняет мое представление о вас…

– Вы подслушивали?

– Конечно. И вот что, герр Катин… – Девица платком вытерла ему глаза. – Я делаю вам предложение.

– Какое? – тупо спросил Луций.

– Не руки и сердца, ибо сердце не вместилище души, а всего лишь насос. Я предлагаю вам мою руку и мой разум. Согласны ли вы стать моим супругом до самого гроба – либо же до тех пор, пока мы друг другу интересны (в зависимости от того, что произойдет раньше)? – уточнила педантичная Беттина.

– А… а почему… почему вы отказали мне раньше и сами захотели этого сейчас? – спросил глупец Луций, вместо того чтоб сразу воскликнуть: да, да, тысячу раз да!

– Вы продемонстрировали, что можете меняться, – отвечала она не вполне понятно, но Катин уже опомнился и не стал искушать судьбу дальнейшими вопросами. Луций, неистово кивнул, три раза подряд, а затем, внезапно осмелев, выпалил:

– А может у нас с вами быть одна спальня? – Испугался, поспешно прибавил: – Нет-нет, ничего такого! Две отдельные кровати и, если хотите, даже два алькова. Но мы могли бы разговаривать перед сном, в темноте…

– Я подумаю о вашей просьбе, – великодушно молвила его избранница, а вернее сказать избирательница. – Скрепим же нас союз рукопожатием.

* * *

Брачную ночь молодые провели, читая друг другу отрывки из своих любимых книг. Это была настоящая оргия чистого наслаждения.

В свадебное путешествие они отправились в Афины, к первоисточнику мировой философии, где осмысляли бытие Платон, Аристотель, Сократ и мудрецы Стои. Через разоренную Европу супруги доехали до Триеста, оттуда на венецианском корабле отбыли во владения султана Мустафы III.

Стоя у руин Парфенона, долго молчали, глядя вниз, на грязный восточный город, два тысячелетия назад бывший средоточием высоких идей.

– На какие мысли наводит вас это печальное зрелище? – спросила госпожа Катин.

Страницы: «« « 345678910 » »»