Левый берег Стикса Валетов Ян

Хотя до родов было еще далеко, в семье царила атмосфера ожидания. Неизвестный малыш, сидящий в Диане, был непоседой и крутился, особенно вечером и ночью, как юла, награждая будущую маму пинками. Иногда он пинал и Костю (у них с Дианой вошло в привычку спать, тесно обнимая друг друга) и, неродившийся, пока еще, член семьи, бил твердой пяткой в папину спину.

В ноябре освободилось место Первого в горкоме комсомола, и Костя, о котором сразу вспомнили, с удовольствием оставил райком КПСС и его идолоподобную хозяйку.

Его приход на комсомольскую работу совпал со странными событиями, разворачивающимися в стране.

Уже несколько лет, с момента прихода к власти Горбачева, государственный корабль начал делать странные маневры по курсу следования. Привыкшие к четким указаниям сверху, местные бонзы пребывали в растерянности. Зуда реформаторов они не испытывали за всю свою счастливую жизнь, да и двадцатилетнее правление вельможного земляка действовало расслабляюще.

В Москве провозглашались новые лозунги, комментаторы на экране захлебывались слюной от энтузиазма, рассказывая о новых факторах успешного строительства светлого социалистического будущего — перестройке и ускорении. Костя, питавший вполне понятное недоверие к высокопоставленным реформаторам, воспринимал события с иронией. Они говорили об этом еще до рождения Марка, в то время, когда Диана ходила беременная и имела много времени для того, чтобы ближе познакомиться с истоками мировоззрения собственного мужа.

— Пессимист — это хорошо информированный оптимист, — говорил он, просматривая газеты за ужином (От этой привычки Диана его избавить не сумела). — Я, Ди, очень хорошо информирован. Больше, чем хотелось бы.

Диана была уже знакома с содержанием сейфа, стоящего в пустой комнате и прочла почти все. Но, наверное, ее женское восприятие было иным, чем у Веры Засулич. Поэтому, ужаснувшись, она осталась такой же безразличной к политике, какой и была всю свою предыдущую жизнь. Костя удивился ее реакции, но огорчен не был.

— Это к лучшему, — сказал он. — Двое раненых в одной семье — это уже перебор.

— Ты уж прости, милый, но я всегда знала, что плетью обуха не перешибешь.

— Народная мудрость.

— Да, народная мудрость. Сейчас ты скажешь, что народ имеет то правительство, которое заслуживает.

— Ах ты, маленькая, хитрая девчонка!

Она подошла сзади и обняла его за плечи.

— Костик, ты у меня мудрый, ты у меня хороший, ты мне нравишься такой, как есть.

— Намек понял. Ты тоже мне нравишься такая, как есть. Это хорошо?

— Это очень хорошо. Давай думать, что мы на необитаемом острове.

— Ди! Этот остров обитаем!

— Ну и бог с ними со всеми. — Она осторожно прижалась к его щеке щекой. — У меня есть ты и этого мне хватает.

— Я куплю тебе стопку женских романов…

— Купи, милый…

— Штук десять…

— Очень хорошо.

— Ты можешь вывихнуть себе челюсть от зевоты…

— Беременным нужен покой.

— Договорились. В субботу…

— Что в субботу? — она добралась до уголка его губ

— В субботу… — сказал он менее решительно.

— Мне что, ждать до субботы? Я умру с голода.

— Опомнись, беременная женщина!

— А если ты будешь очень осторожен…

— Ты так думаешь?

— И очень нежным…

— Хм.

— То зачем ты тогда говоришь о субботе?

— И действительно — зачем?

Когда они устали заниматься любовью и лежали в постели, влажные от пота, еще с неровным дыханием, все остальные проблемы казались далекими, как экватор. И тогда Диана впервые поняла, что любовь не только великая радость, но и убежище, которое люди дают друг другу. И может быть это самое надежное на свете убежище — тот необитаемый остров, о котором они говорили.

У Кости не было друзей, в обычном понимании этого слова. У Дины не было подруг. Но приятелей и приятельниц у них было превеликое множество. Диана, правда, по телефону, общалась с некоторыми из своих соучениц. В гости приходила Оля Кияшко, и все время поддевала Костю в свойственной ей фривольной манере.

Диана подозревала, что Кияшко вполне могла «положить глаз» и на ее мужа, просто так, из любопытства, но Оля была сдержана, как никогда и дальше невинных издевок не заходила. Себя она считала «крестной матерью» их брака и, в общем-то, была недалека от истины.

О своей личной жизни она отзывалась с иронией — последнее ее увлечение было усатым черноглазым грузином с анекдотическим именем Гиви, и проживало в Тбилиси. О своей работе не Гиви ничего Кияшко не говорил, но почти каждые выходные прилетал за ней и увозил ее то в Ялту, то в Сочи.

Диана, которая первое лето за много лет никуда не ездила, поинтересовалась:

— Ну и как там Сочи? — в ответ на что Оля махнула рукой.

— Как в анекдоте «А что, тут и море есть?» У него темперамент, как у африканца. Он меня на руках носит — от постели к постели. Говорит, что у него в Тбилиси дом, а женщины нет. Замуж зовет.

— А ты?

— Что я? Он мужик, конечно, ничего. Я его пыталась насмерть затрахать — чуть наоборот не получилось. И ласковый. Но замуж за него я не выйду.

— Почему?

— Потому, что не люблю.

— Ты ему об этом говорила?

— Да, говорила дураку. А он — «Гиви нельзя не любить!»

Привез перстень — обручиться хотел. Я не взяла — он плакать. На усах слезы… Анекдот!

— Стерва ты, Кияшко! Он к тебе со всем сердцем…

— У него сердце в штанах! — отрезала прямая, как портновский метр, Кияшко. — Мне свобода дороже. Он меня в своем Тбилиси запрет в клетку. У них там и из дому одна не выйдешь.

— Между прочим, — вмешался Костя из кухни, — Тбилиси — очень даже европейский город.

— А ты не подслушивай бабий треп, — возмутилась Кияшко. — Тебе рано еще такие вещи слушать. Охмурил свою королеву, а меня — в Тбилиси. Ты лучше меня со своим замом познакомь.

— Так он женат.

— И лысый, — добавила Диана. — И противный, как теплое пиво.

— Класс. — Восхитилась Оля. — Ты где таких подбираешь, Краснов? У вас где-то склад?

— Мы их культивируем, — отозвался Костя. — Чтобы красавицы, вроде тебя, не отрывали их от общественно важной работы.

Кияшко фыркнула.

— Ничего достойного в этом городишке. Брошу все и в Тбилиси.

Они еще потрепались, похохмили, вспоминая прошлое, Диана выслушала все последние новости в юморном, чисто Кияшкинском, варианте. После чаепития Ольга ушла, оставив после себя крепкий аромат духов.

— Мне ее жаль. — Сказала Диана. — Никого у нее нет. Она одна. Гиви этот, из анекдота.

Костя улыбнулся.

— Она, Ди, по-своему, очень счастливый человек, и жалеть ее не надо. Она кошка, которая гуляет сама по себе. Веселая, умная и гордящаяся своей независимостью.

— Глупый, на кой черт ей ее независимость? Все мы независимые — до тех пор, пока никого не любим. Ты, вот, у меня был независимым, и я была. Ты, что жалеешь, что мы зависим друг от друга?

— Ди, люди разные…

— В чем-то все одинаковы, Костик. Все хотят счастья, покоя и любви.

— Принято. Но они по-разному понимают счастье, покой и любовь. Так что, нос не задирай! Ты соей логикой меня не задавишь! Ты у меня мудрая старая змея, но и муж у тебя тоже — старый мудрый змей.

— Очень старый.

— Молчи уж, детеныш.

— И очень мудрый. Как чукча: «Умный-умный, а дурак». Ты что, думаешь она не хочет иметь любимого мужа, детей, дом.?.

— Не уверен, Ди. Она никому не верит, кроме себя. В общем-то, и так жить можно. У меня, например, получалось. Но это грустно. И его мне тоже жаль.

— Ты об этом Гиви?

— Да, детеныш! Я знаю многих грузин. Они очень мужественные и сильные люди. Если грузин плачет, то он очень сильно огорчен. Даже не огорчен — у него большое горе. Думаю, что наша подруга Кияшко для него очень много значит. И мне он вовсе не показался смешным по ее рассказам. Мне его слезы даже симпатичны.

— Но она его не любит…

Костя хитро блеснул глазами.

— А ты не думаешь, что она приходила советоваться.

— Мне это, если честно, в голову не приходило… — сказала Диана задумчиво.

— И посмотреть, как живешь ты. Ты ведь, по ее мнению, теперь тоже женщина несвободная.

— Глупости!

— Естественно, глупости! Глупее не бывает. Но Кияшко любит все пощупать, рассмотреть. Ей советы, вроде бы, как и не нужны. В жизни не спросит. Только мы с тобой ей этот совет уже дали.

— Быть того не может!

— Может, Ди. У тебя подруги такие же хитрые как ты. Увидишь, что будет. Ты что делала, когда со мной познакомилась?

— Пила шампанское и танцевала.

— Это я и сам видел. Но я не об этом… Ты видела во мне врага, но я тебе нравился?

— Еще чего!

— Отшлепаю.

— С удовольствием. Прямо здесь?

— Ты — прятала свои положительные эмоции под враждебностью, а она — под бравадой…

— Ты самоуверенный тип, Краснов.

— Конечно, именно поэтому мы муж и жена. Спорим, что эта история с продолжением?

— И спорить не буду. Ты, почему-то, всегда выигрываешь. Это не честно!

— Это потому, что я старый мудрый змей.

Через месяц вечером, в двери позвонили и румяная Кияшко возникла на пороге с бутылкой шампанского. За ее спиной маячил высокий, худой молодой человек — с буденовскими усами и великолепными, черными сверкающими глазами. От него так и веяло теплом и общительностью.

— Это Гиви, — представила его Кияшко. — Мы к вам, ребята, познакомиться и попрощаться.

Гиви протянул Дине огромный букет.

— Не попрощаться, Оленька, — заявил Гиви густым тенором, заполнившим всю прихожую. Он говорил по-русски совершенно без акцента. — Только познакомиться! С хорошими людьми не прощаются! Гиви! — он протянул руку Косте. — Гиви Водачкория.

Пока мужчины беседовали в комнате, Оля с Диной, на скорую руку, мастерили ужин. Кияшко была взволнована и цвела, как пион.

— Ну, мать, все, отгуляла… Не могу больше. Я его два раза выгоняла, не уходит.

Диана улыбнулась, как можно незаметнее.

— Значит — уступила.

— Он меня взял, как Суворов Альпы.

— Суворов Альпы не брал. Он их переходил. Он брал Измаил.

— Какая разница, мать! Значит, как Измаил. Завтра в Тбилиси. На свадьбу не зову, с твоим пузом не полетаешь, но летом, чтобы была обязательно.

— Ты давай, сначала замуж выйди.

— Если я за него не выйду, он меня зарежет!

— Врешь, подруга. Сама аж пищишь от счастья, но врешь.

— Вру. — Призналась Кияшко. Я так подумала — подумала-подумала и решила: «Нахера мне эта независимость?»

Они рассмеялась. Уже не только, как подруги, но и, как сообщницы.

— Детей нарожаю. — Сказала Оля. — Он хочет троих. Кстати, он по профессии — юрист. А юрист в Грузии — очень уважаемый человек. И судя по тому, сколько он зарабатывает — он хороший юрист.

— Какая разница, — Диана внимательно посмотрела на подругу, — пусть он хоть отары пасет. Я тебя, дурища чертова, ни разу такой не видела. У тебя счастье из ушей лезет. Гиви из анекдота… Сама ты — из анекдота. Хватай тарелки и пошли в комнату, мужчины заждались.

Они выпили весь коньяк в доме и съели все, что было в холодильнике. Диана, правда, не пила, но тоже была весела и радостна. Водачкория оказался прекрасным рассказчиком, веселым интеллигентным парнем, а пел так, что заслушаешься. Кияшко смотрела на него влюбленными глупыми глазами и Диана не могла поверить в это превращение. Куда делись кияшкины грубоватая речь и ехидство? Милая, образованная девушка. Сама невинность. Костя уловил удивление Дианы и хитро подмигнул.

В прихожей они долго целовались и обнимались. Подвыпившие мужчины хлопали друг друга по плечам. Гиви своим громогласным голосом приглашал их в гости летом, а Кияшко щебетала, как канарейка. Диана, целуя Гиви в гладко выбритую щеку, шепнула ему на ухо, так чтобы Оля не слышала.

— Береги ее.

И услышала ответный шепот, причем совершенно трезвый, будто бы и не было выпито ничего.

— Не волнуйся. Спасибо вам.

— Ну, шельмец, — подумала Диана. — Обо всем догадался ведь.

Она расцеловала подругу. Дверь закрылась.

И внезапно стало тихо. Только лязгал старый лифт, увозя будущую чету Водачкория, вниз, в аэропорт, в Тбилиси — далекий и солнечный город.

Они с Костей остались вдвоем.

— Что я тебе говорил?

— Ты старый змей.

— Я мудрый. И именно я скормил яблоко твоей пра-пра-пра-бабушке.

Он обнял ее.

— А теперь пошли спать. Тебе уже час положено быть в постели, гулена.

— А убирать весь этот раскардаш?

— В постель. Я сам уберу.

— Тебе понравился Гиви?

— Мне симпатичны мужчины, способные настоять на своем. И способные плакать от неразделенной любви.

— От неразделенной? Да он — хитрюга!

— Значит, мне нравятся хитрюги.

— Потому что ты сам такой!

— Да. Я тоже такой.

— Но поешь фальшиво.

— Я, вижу, тебе тоже понравился Гиви.

— Я очень за нее рада. — У двери ванную она обернулась. — Ты знаешь, если бы он был хоть чуть-чуть другим, Оля так и осталась бы — одна.

— А зачем, по-твоему, в мире существует судьба? — спросил он серьезно.

Супруги Водачкория писали им часто, звали к себе, но Красновы так и не выбрались. Они перезванивались, обменивались фотографиями в конвертах, но повидаться им было не суждено. Диана направила несколько безответных писем и получила ответ от родителей Гиви.

Ни его самого, ни Оли, ни их близнецов — Артура и Давида, не было в живых. Во время боев в столице новой независимой Грузии, в окно их квартиры на проспекте Шота Руставели бросили ручную гранату. Шеварднадзе и Гамсахурдиа выясняли свои отношения, а гранату, почему-то, бросили именно в это окно.

Диана весь день проплакала, А Костя молчал, и курил сигарету за сигаретой.

Но тогда, в 1985-ом, до этого печального дня было еще так далеко. Они были молоды, счастливы и любимы. Сегодня. И кто знал, что завтра может быть не быть, а судьба не всегда бывает счастливой?

Костины приятели были удивительно разношерстной компанией. Наверное потому, что круг его знакомств не ограничивался студенческой, университетской братией, и сословной академической спеси он подвержен не был. Общался тесно он только с теми, с кем не был связан по работе, но не потому, что держал себя заносчиво с подчиненными, а вполне искренно полагал, что подобное положение вещей может повредить служебным отношениям.

Диана была с ним не согласна, но особо не настаивала. Ребята, работавшие в горкоме ей, в принципе, нравились, но виделись они только на протокольных мероприятиях. Костя называл это — держать дистанцию.

У них в доме часто бывали: Андрюша Тоцкий — бывший капитан КВН Университета, очаровательный еврейский юноша, злой и остроумный, хотя, по Дининому мнению, больше злой, так как ни одной обычной остроты она от него не слышала.

— Добрая шутка, — говорил Андрюша, — удел сытого общества. Я так не умею. С детства чувствую себя так, будто мне кое-что зажали дверью, а теперь меня же через эту дверь выгоняют. Вот тебе бы, Костя, понравилось, чтобы тебе кое-что зажали дверью?

— Мне бы это не понравилось! — вмешивалась Диана.

— Вот! Голос народа! — радовался Тоцкий. — Хотя, прошу заметить, Диане в дверях зажать нечего!

— Тебе бы в дверях язык зажать, — добродушно огрызался Костя, — договоришься. На тебя досье, как «Капитал» толщиной. Ты остановись, пока не поздно.

На Андрея был «зуб» у главного городского идеолога — Лидии Матвеевны Равлюк, но он относился к неприятностям философски, считая их почетными и неизбежными. А Равлюк называл «главной жопой города» (надо сказать, что для удобства Лидия Матвеевна действительно должна была сидеть на двух стульях, как минимум) и, Костя подозревал, что ей, об этой шутке Андрюши, рассказали прихлебатели.

Он предупредил Тоцкого, но тот только отмахнулся.

— Нашел, кого бояться!

— Ты хоть иногда задумывайся, что говоришь и где. Вышибут из Универа, а тебе полгода осталось.

— Ничего. Вышибут — отращу себе большую — большую жопу и пойду в идеологи. Слушай, Костя, а тебе идеологи не нужны? У меня и фамилия подходящая, только букву "р" вставим.

Он таки дошутился. Его срезали на госэкзаменах по марксистско-ленинской философии и научному коммунизму. Равлюк добралась до него через ректора и друзей по кафедре.

Тоцкий, однако, головы не опустил и, сообразив, что его валят намеренно, устроил комедию прямо на экзамене, перед комиссией.

— Меня, понимаешь, просто понесло, как Остапа. — Рассказывал он потом, когда Диана и Костя отпаивали его коньяком у себя дома. — Я остановиться физически не мог. Сидят за столом эти суконные, пардон Дианочка, хлебала, с глазами дохлых котов и слушают, как я отвечаю. Причем, выражение у них на мордах одинаковые. Типа «Пой, ласточка, пой». Ну, я пою… Тут председательствующая склоняет так, по-ленински, свою голову на бок, и цедит сквозь зубы:

— Вы, Тоцкий, по нашему мнению неправильно понимаете политику партии…

— А я, Костик, как ты понимаешь, к экзамену готовился и чесал, как по учебнику, с цитатами и прочей, пардон Дианочка, вашей херней.

Ну, я и говорю:

— Простите, а откуда у вас это информация? Из моего ответа по билету? Или может быть, рассказывал кто? Тут вступает Коляда, ты его знаешь…

— Да знаю, знаю…

— Вы, Тоцкий не умничайте, у нас уже сложилось о вас вполне определенное мнение. Вы идеологически вредный тип и, мне лично, не понятно, как вы доучились до пятого курса.

— Что тут непонятного, — говорю, — учился-учился и доучился. Я, если вы помните, Иван Федорович, физик по образованию.

Тут опять Калмыкова, уже злее…

— Вы, Тоцкий, человек без образования, пока. И имеете шанс его так и не получить.

Я сделал невинные глаза и спрашиваю:

— Из идеологических соображений?

Она величаво, так царственно, кивает.

Ну, думаю, сейчас я устрою бенефис, мать вашу, я вам запомнюсь, как кошмарный сон.

— Можно, — спрашиваю, — узнать, в чем, собственно меня обвиняют?

— Можно. — Говорит Коляда. — Вы, Тоцкий, постоянно позволяете себе идеологически опасные высказывания, в неприглядном свете выставляете уважаемых всеми людей, критикуете политику партии и правительства. Я считаю, что среди советских студентов вам не место. Вы, Тоцкий, неблагодарный человек. Страна вас вырастила, выкормила, дала вам возможность учиться, а вы о нас неуважительно отзываетесь.

Тут меня замкнуло. Копец! Планка упала — и все.

— Во-первых, говорю я, вы мне ничего не давали. Вырастили и выкормили меня мои собственные родители — на две инженерные зарплаты. А, что касается образования, то моя семья платит налоги и, как известно из курса экономики, оплачивает этими деньгами социальные программы.

Калмыкова стала слегка багроветь, а Коляда не унимается:

— Ваше образование стоило государству сорок тысяч рублей…

— А оно могло сэкономить эти деньги, — говорю, — на вашей зарплате. Я физик, а не идеологический работник.

Тут Калмыкова, как заорет. Пасть открыла, красная вся, слюна летит…

— Вы, прежде всего советский студент!

— А можно, — отвечаю, — без титулов. Просто — студент, мне, честное слово, хватит.

— Вы ведете себя вызывающе!..

— Не может быть, а я и не подозревал.

— Вы мыслите не по-социалистически!

— Вы мне льстите!

— Вы не получите диплома…

— Вот это, действительно, огорчает.

— И у вас будут неприятности!

— Они у меня уже есть.

— Вы отдаете себе отчет, — вкрадчиво так говорит Коляда, в том, что только что заработали «волчий билет»?

— Да оставь его, Иван, — рычит Калмыкова, — он теперь и дворником не устроится, я ему обещаю.

— Таких как вы, — говорит Коляда, — надо лечить или гнать из страны в три шеи.

— Пройденный этап, Иван Федорович, устаревшие методы. У нас теперь гласность, ускорение и перестройка.

— Ну, что ж, — отвечает Коляда, — поживем — увидим. Вы свободны.

— Это я и так знаю. Разрешите зачетку?

— А она вам больше не понадобится, Тоцкий. — заявляет Калмыкова. — Вы бы ехали в свой Израиль, там вам выдадут новую. Вам там самое место.

— Мадам, — говорю, — я счастлив, что вы антисемитка. Если бы вы были еврейкой, я бы повесился от стыда.

И иду к дверям. Потом, уже на выходе, не выдержал, и добавляю:

— Привет от меня Лидии Матвеевне. Передайте ей, будьте так любезны, что некоторые ее черты я запомню на всю жизнь.

— И дверью, небось, хлопнул? — спросила Диана.

— Ага. Штукатурка посыпалась.

— Дурак ты, братец. — Сказал Костя. — Настоящий, круглый дурак. Они тебя затравят, как зайца.

— Послушай, Краснов, — жестко сказал Тоцкий, — рано или поздно — это все равно бы случилось. Случилось сейчас. Ну и хрен с ним. Я же знаю, ты такой же верный коммунист, как я араб. Я от тебя запах соответствующий слышу. Ты умный и злой. Ты их враг. Но трус. И можешь на меня обижаться, если тебе угодно. Ты будешь молчать, а я молчать не могу. Я так устроен. Мне душно, Краснов.