Россия в эпоху постправды Мовчан Андрей

Эта статья была опубликована на «Снобе» 30 ноября 2017 года.

Боюсь, что интеллектуальный центр, принимающий решения у нас «наверху», окончательно потерял свою квалификацию. Инициатива Владимира Путина о выплатах за рождение первого ребенка — это, с экономической и социальной точки зрения, великолепный пример того, как делать не надо. Эта инициатива вызывает как минимум несколько вопросов.

Первый вопрос: кто родители?

Будущий кандидат в президенты России предлагает выдавать немного денег (примерно одну восьмую часть их дохода) малоимущим семьям в течение 1,5 лет с момента рождения первого ребенка — для того, чтобы в России стало меньше малоимущих семей, не имеющих детей. Первый вопрос, который хочется задать (оставим в стороне на время студенческие семьи, попадающие в эту категорию): мы действительно хотим, чтобы больше детей появлялось у семей необеспеченных, у людей, которые не нашли себя в жизни, у немобильных семей, живущих в депрессивных регионах? Мы хотим увеличивать число детей в семьях, не способных дать ребенку качественную заботу и хорошее образование?

Мировой опыт показывает: дети из малоимущих семей — скорее угроза обществу, чем его актив. В частности, меры по добровольному ограничению рождаемости в неблагополучных семьях (речь о легализации и введении бесплатных абортов) значительно влияют на снижение преступности в стране уже через 15–20 лет. Конечно, речь не идет об искусственном ограничении рождаемости в любом классе общества. Но давайте все же не поощрять рост рождаемости в неблагополучных стратах.

Если мы хотим стимулировать рождаемость, то надо поощрять рождение детей средним классом. Эти дети получат образование, они будут статистически намного более законопослушными, их вклад в ВВП будет на порядок выше. Но пока мы последовательно стимулируем средний класс на эмиграцию. Казалось бы, нам надо тратить силы на выведение малоимущих семей из бедности — а там они сами разберутся, сколько детей рожать. Но нет, мы с каждым годом оставляем населению все меньше возможности проявлять экономическую активность, уровень нищеты растет, социальные лифты закрываются. В этих условиях призыв рожать выглядит насмешкой.

Но это только первый вопрос. Второй еще более существенен.

Второй вопрос: родить или учиться?

Давайте подумаем; а что у нас за проблема с рождением первого ребенка? Она вообще есть?

По статистике, в России от 20 до 25 % семей не имеют несовершеннолетних детей. Примерно у половины из них на самом деле есть дети, просто они уже выросли, потому и не учитываются. Остается 10–12 % молодых бездетных семей. Две трети из них — семьи очень молодые. Они либо образовались 1–2 года назад — и вполне нормально, что у них пока нет ребенка, — либо брак заключен между 18–19-летними, которые планируют завести детей позже, через 5–7 лет после свадьбы, после получения образования и профессии. Стимулировать эти новые семьи бесполезно: они просто «не успели».

Стимулировать 18-летних опасно для нации: мы будем сокращать количество квалифицированных специалистов. Кстати, именно среди совсем молодых людей будет множество «неимущих» — студентов, которые еще не зарабатывают самостоятельно.

Остается примерно 5 % семей, у которых детей нет, а возраст подходящий. Из них большая часть бесплодны, и им не помогает искусственное оплодотворение (всего в России около четверти семей не могут сами произвести ребенка, но большинству из них помогает медицина). Еще часть — убежденные чайлдфри, которых не соблазнишь 3000 долларов. Остаток надо поделить на тех, кто материально обеспечен, и тех, кто нет; разные способы подсчетов ведут к тому, что семей, которые могут заинтересоваться новой выплатой и завести первого ребенка, окажется не более 0,5 %.

Другими словами, во всей России речь идет одноразово максимум о 165 000 семей, а в дальнейшем (с учетом заключаемых ежегодно браков) — по 6000 семей в год. Мы получаем однократную прибавку в примерно 0,12 % населения и затем по 0,004 % населения в год. Напомню, что речь идет о детях из малоимущих семей. Для сравнения: сокращение детской смертности на 0,3 % приведет к тому же эффекту. Вы знаете, что такое для России сокращение детской смертности на 0,3 %? Это доведение ее до среднего уровня Европейского союза, до уровня Литвы или Эстонии. Но на медицину у нас денег нет.

Третий вопрос: куда деть лишних детей?

Третий вопрос совершенно практический: деньги за первенца собираются платить до 1,5 лет. Теперь представьте себе: семья решила завести ребенка, несмотря на то что она малоимущая, неблагополучная. 1,5 года она получает по 10 500 рублей в месяц (в районах с низким прожиточным минимумом это действительно существенные деньги). А потом все, выплаты заканчиваются. Но на ребенка-то надо тратить все больше, потому что он растет. К чему это приведет?

Если мы говорим о малообеспеченных семьях, большинство из которых еще и неблагополучны, это приведет к тому, что детей будут отправлять в детские дома — количество сирот в стране станет расти. Мы умеем обращаться с сиротами? Нет, не умеем. У нас все плохо с детскими домами, у нас не налажено усыновление в России, мы запрещаем усыновление за границу. Мы действительно хотим больше детей в детдомах — это такая у нас государственная политика?

Четвертый вопрос: сколько людей нужно России?

Общество устроено значительно сложнее, чем думают чиновники. В цивилизованном обществе люди рожают меньше, чем в архаичном, в высших классах — меньше, чем в низших, а демографические проблемы развитых стран не решаются никак, кроме миграции из «менее цивилизованных» обществ. Многие страны пробовали решать эту проблему деньгами — не получилось ни у кого. Как показывает практика, повлиять на это нельзя даже запретом абортов: он приводит только к увеличению смертности из-за подпольных операций и росту преступности.

Если мы действительно хотим, чтобы население в нашей стране увеличивалось, давайте откроем мигрантам с приличным образованием, поведением и готовностью стать полноценными членами общества дорогу в Россию. Тогда через полвека у нас будет 50 млн новых граждан. Америка уже поступала так неоднократно и в итоге сделала это своей политикой. Теперь население у нее растет, несмотря на то что у белых «коренных» американцев рождаемость низкая. Вот только остается вопрос: а мы хотим, чтобы население России увеличивалось? Плотность населения европейской части России (азиатская практически непригодна для жизни) — 27 человек на квадратный километр. В США — 33 человека. В Аргентине — 15 человек. В Исландии — 3. Не то чтобы Россия была малонаселенной страной. Давайте не принимать в расчет Сибирь, там жить экономически и социально вредно, по крайней мере пока термоядерный синтез не сделал возможным поменять климат на планете. В Канаде, к примеру, плотность населения 3 человека на квадратный километр именно из-за нежилых территорий; у России, даже если считать всю территорию в целом, — в 2,7 раза больше.

Россия — страна сырьевая, в ней 80 % ВВП производит всего 15–20 млн человек, 10–13 % от населения и четверть всех трудовых ресурсов. К тому же мы идем к новой промышленной революции, в процессе которой роботы заменят множество людей и в первую очередь — необразованных работников, большинство которых, особенно в стране без социальных лифтов, происходит из малообеспеченных семей. Зачем нам рост населения — кормить больше неквалифицированных безработных в перенаселенной московской агломерации? Это при том, что в Москве уже сегодня плотность населения достигает 15 000 человек на квадратный километр — это второе место в мире после Монако!

Да, говорят нам, все верно, но кто же будет кормить сегодняшних потенциальных родителей в старости? В России пенсионная система — банкрот, уже сегодня 50 % выплат делаются за счет бюджета. Демография плохая — рост продолжительности жизни и демографическая яма быстро увеличивают долю пенсионеров в нашем обществе. Если так пойдет дальше, через 20 лет никто получать пенсию уже не будет — не из чего. Или еще будет, но на эти деньги нельзя будет жить.

В этой ситуации, как в средневековой Европе, дети станут единственным источником пенсионного обеспечения. И когда вы рожаете ребенка в сегодняшней России в условиях нынешней пенсионной системы, вы рожаете его в том числе, как бы цинично это ни звучало, чтобы он кормил вас в старости. Для гражданина России, который не хочет из нее уезжать, двое-трое детей, которые будут хорошо воспитаны, получат хорошее образование и будут зарабатывать, — это аналог пенсионного обеспечения. И на них не жалко потратить те же 20–30 % текущего дохода, которые он сегодня платит государству в виде социальных и пенсионных сборов, а если государство еще и помогает — тем лучше.

Это и так и не так. Да, надеяться на пенсию в России 2040-х годов не стоит. Только вот непонятно, что смогут в тот период зарабатывать в стране, где бизнес будет уничтожен, а добыча нефти упадет минимум вдвое от сегодняшних уровней, молодые люди, рожденные в 2018–2020 годах. Не станут ли они сами дополнительной обузой бюджету и родителям, особенно если родители вовремя не оплатили им дорогое образование?

Проблему пенсионного обеспечения нам надо бы решать по-другому. Известно, что между уровнем добавленной стоимости профессии и временем выхода на пенсию существует прямая корреляция. Врачи и учителя, ученые и менеджеры, художники и писатели, предприниматели и изобретатели работают чаще всего до смерти и в пенсии редко нуждаются. Представляете себе талантливого химика, программиста, конструктора, владельца бизнеса, вышедшего на пенсию в 60 лет? Да для него это начало расцвета: дети выросли, женщины (мужчины) интересуют несколько меньше, жизнь обеспечена — можно творить, не отвлекаясь на бытовые мелочи! На пенсию рано выходят военные, полицейские, чиновники, работники физического труда. Даже офисные работники низкого уровня в современном мире стараются работать долго, желательно до глубокой старости — что уж говорить про многочисленных владельцев малого бизнеса: булочных, парикмахерских, отелей!

В странах, где средний класс будет доминировать, а квалифицированные работники и предприниматели — составлять костяк трудовых ресурсов, качество жизни позволит быть здоровым долго, а правильно организованный приток трудовых мигрантов обеспечит трудовыми ресурсами дефицитные области. Эти страны не будут испытывать проблем с пенсионной системой. Увы, странам, в которых медицина и образование разрушаются, средний класс размывается, частный бизнес исчезает, а наука и культура не в почете, не откупиться от будущих проблем мизерными пособиями на рождение детей.

Впрочем, цель президентского предложения, видимо, значительно прозаичнее: перед выборами надо сделать очередной популистский жест. Нет сомнений, что он будет удачным.

Статья опубликована в издании Slon 6 июня 2016 года.

В колониальной Индии в свое время (лет сто назад) англичане крайне озаботились опасностью, которую представляли для местных жителей змеи. Количество смертельных случаев показалось английским колонизаторам недопустимым. Надежды на самоорганизацию жителей не было, разве что на жадность, и британская администрация объявила о готовности платить за каждую убитую змею. Индусы немедленно начали сдавать мертвых пресмыкающихся в промышленных масштабах — к удовольствию белых сахибов. Шли годы. Сдача убитых змей била рекорды, по логике их уже давно не должно было остаться в природе, а количество укушенных змеей и умерших от укуса не убывало. В конце концов высокая комиссия учинила разбирательство этого загадочного явления и быстро выяснила, что сообразительные и алчные местные жители стали разводить ядовитых змей специально, чтобы потом сдавать их трупы за деньги, дикие же змеи фактически не страдали.

Эта поучительная история — наглядный пример того, насколько бессмысленно лезть с киркой и лопатой административных мер в тонкую ткань экономики, — экономические агенты никогда не слушаются указов, а уровень их изобретательности по части минимизации своих рисков и максимизации доходов настолько же высок, насколько низок уровень общественной сознательности.

Особенно печально бывает наблюдать за слоном государства в посудной лавке рынка в ситуациях, когда мотивации государства выглядят в целом гуманитарно и направлены на улучшение жизни или защиту граждан. Область применения благих намерений ничем не ограничена — это может быть спасение от змей или, например, защита вкладов граждан в банках.

В идеальной экономической модели банки становятся мостом между непрофессиональными инвесторами и заемщиками из бизнеса. Банки абсорбируют риск невозврата кредита, гарантируя вкладчикам возвратность и доход, и выдают кредиты из средств вкладчиков под более высокую ставку. В реальной жизни все, конечно, намного сложнее — банками владеют акционеры, у которых есть свой интерес; управляют менеджеры, и у них есть свой интерес; конкуренция заставляет банки принимать на себя далеко не только кредитные риски — в частности, риски ликвидности (для вложений используются и средства со счетов до востребования, отток которых может сделать банк неплатежеспособным); центральные банки, уверенные в своей способности регулировать рынок финансовых услуг, навязывают банкам свои правила оценки рисков и давят их расходами на сдачу гор отчетности; наконец, точный просчет рисков просто невозможен, и банки часто ошибаются. Поэтому вложения в банки также рискованны. Этот факт (опять же в теории) отражается в процентной ставке, которую предлагают банки по вкладам. В современных банковских системах (все в той же теории) отчетность банков достаточно прозрачна, и вкладчики могут сделать свои выводы о рисках депозитов, поэтому вложения в более рискованные банки приносят больший доход — в ряду других рискованных вложений.

На практике банки научаются обманывать вкладчиков и регуляторов быстрее, чем регулятор научается раскрывать обманы, а рыночные реалии меняются быстрее, чем политика банков. Поэтому то тут, то там банки неожиданно разоряются. И поскольку вклады в банки — наиболее доступная форма инвестиций, в которую вовлечены широкие массы избирателей, практически все государства мира озаботились защитой интересов вкладчиков. Неудивительно, что в последние 30 лет в условиях бюрократизации власти в большинстве стран практически все правительства избрали путь не рыночного балансирования проблемы, а административного регулирования, введя системы государственного гарантирования возврата вкладов в банках. Поскольку избираемые большинством правительства волнуют большинство избирателей (а меньшинство волнуют в значительно меньшей степени), то и гарантирование вкладов покрыло вклады большинства, то есть только сравнительно невеликие по размеру. На конец 2013 года в мире было 112 стран, которые ввели систему государственного гарантирования вкладов (на 2003 год их было 84). На рост сильно повлиял кризис 2008 года — Международный валютный фонд активно рекомендовал эту меру и даже делал ее условием помощи странам, пострадавшим от кризиса. Тем не менее не все успешные страны имеют такую систему — ярким исключением является Израиль.

Практически все схемы защиты клиентов банков работают по принципу нерыночного страхования вкладов через государственную структуру: банки, являющиеся частью системы, отчисляют в фонд страхования некоторые суммы (как правило, фиксированную долю депозитов, одинаковую для каждого банка), которые затем идут на компенсации вкладчикам банкротящихся банков. Почти 90 % таких схем предполагают взносы, никак не зависящие от реальных банкротств, но около 10 % стран собирают взносы конкретно на покрытие расходов такого фонда при банкротстве банка. Среди тех, кто придерживается последней модели, — Чили, Нидерланды, Великобритания, Швейцария, Австрия — страны со стабильной и эффективной банковской системой. Примерно в трети стран фонды в полном соответствии с теорией развития бюрократических систем, раз создавшись, разрослись и захватили смежные функции — вплоть до лицензирования банков, расчета рисков и тому подобного.

Мировая теория

Мы не можем точно оценить эффект от такого тотального вмешательства в рыночные отношения — финансовые рынки слишком многофакторны. Тем не менее мы легко можем предположить последствия в теории и посмотреть, насколько на практике заметны теоретически полученные явления.

Гарантирование депозитов за счет отчислений банков должно прежде всего увеличивать стоимость денег для добросовестных банков и существенно снижать риски для вкладчиков. Оба эти эффекта должны вести к снижению ставок депозита в добросовестных банках, без снижения стоимости кредита. Теоретически ставка депозита должна упасть почти на уровень безрисковой ставки. Следствием этого должен стать отток средств частных клиентов из добросовестных банков. Ушедшие средства пойдут на рынок капитала (где клиенты ничем не защищены), но не только — очевидно, найдутся недобросовестные банки, которые будут привлекать клиентов повышенными ставками, а клиенты, зная, что их депозиты застрахованы, будут нести им деньги в надежде успеть получить и высокие проценты, и компенсацию основной суммы от государства. Добросовестные банки же будут искать способы альтернативного привлечения и встретятся с теми же вкладчиками, но уже на рынках капитала. Доля банковского сектора на рынке облигаций должна существенно вырасти. На рынках капитала появление большего числа неквалифицированных частных инвесторов, слишком эмоционально реагирующих на новости и не делающих различий между разными инструментами, должно вызывать рост волатильности. Рост количества банков-мошенников должен приводить как к росту количества банкротств, так и к активному вмешательству государства в проблемы разоряющихся банков тогда, когда средств фонда будет не хватать (не хватать не только на частных вкладчиков — корпоративные будут лоббировать и свое спасение). Мы должны увидеть нарастающий объем выкупов (bailouts) за счет бюджетов государств, то есть за счет налогов, которые платят те же вкладчики.

Практика нас не подводит. По данным Bankrate, средние банковские процентные ставки в США в последние 30 лет вели себя так, как показано на рис. 8.

Вряд ли теперь нас удивит и тот факт, что с 1985 года неуклонно снижалась доля банковских кредитов в общем долговом финансировании экономик — с 48 % в 1985 году до 24 % в 2010 году — банкам стало просто неоткуда брать деньги, вкладчики пошли на рынки капитала прямиком.

C того же 1985 года волатильность Nikkei 225 выросла примерно в 2 раза, волатильность FTSE All выросла в 2 раза к 2010 году, но, правда, потом сократилась примерно на треть, волатильность NASDAQ претерпевала сильные колебания, но в целом выросла с 1985 года — если до 1989 года она была почти всегда ниже 10 %, то после почти всегда выше 10 %. Правда, волатильность S&P выросла с 1985 года незначительно.

Интересно также, как менялось количество крупных банковских банкротств в тех же США. За 10 лет в 1970-е годы в США обанкротились 2 крупных банка. За следующие 10 лет таких было уже 7, столько же и за 1990-е годы. В 2000-е США потеряли 35 крупных банков, а за последние 5 лет — еще 28. И эти цифры не учитывают спасенные от банкротства банки, в то время как практика спасения банков появилась только в конце прошлого века и стала массовой в последние годы! Аналогичная ситуация сейчас и в Европе, с той разницей, что там вся банковская система выглядит ненадежной — обусловленные облигации даже такого гранда индустрии, как Deutsche Bank (условие списания — падение капитала ниже 5 % активов), торгуются на уровне облигаций Армении или Намибии.

Российская практика

За частным опытом можно обратиться к истории страхования вкладов в России. АСВ (Агентство по страхованию вкладов) было создано в 2004 году — когда кризис 1998 года уже прошел, банковская система стабилизировалась, а российский рынок развивался достаточно активно. Сайт АСВ говорит о 332 страховых случаях с 2004 года. Из системы страхования за этот период было исключено 175 банков, то есть их последующее банкротство не учтено в статистике. На сегодня в АСВ всего 832 участника, из них только 573 пока кажутся здоровыми, 252 уже находятся в процессе ликвидации. Всего же в России сегодня действует 654 банка, то есть в АСВ не входят только около 80 работающих банков (а всего в России более 950 зарегистрированных банков, но почти 300 — трупы, лежачие больные без лицензии или мертворожденные организации).

Несмотря на такую печальную статистику (более 40 % банков, когда-либо участвовавших в АСВ, не смогли выполнить обязательства перед вкладчиками), самое интересное в истории АСВ только начинается — в системе явно катастрофически не хватает средств, а увеличение взносов грозит остановить банковскую систему — себестоимость денег, и так немаленькая, будет слишком высока. На сегодня в России вклады частных лиц составляют почти 24 трлн рублей. В банках в Москве сосредоточено 75 % этих вкладов. Даже по Москве отношение застрахованных объемов к общим объемам депозитов составляет 64 %, в регионах — в среднем больше, полный объем ответственности АСВ, таким образом, — 15,4 трлн рублей — больше годового бюджета РФ. Для учета всех факторов, конечно, надо вспомнить, что в десятке крупнейших банков, которые вроде бы меньше рискуют оказаться банкротами, сосредоточено около 55 % всех депозитов. Но даже 7 трлн рублей — огромная сумма. Кроме того, кто сказал, что в десятке крупнейших банков нет ни одного потенциального банкрота? Банк Москвы в десятку входил. Ресурсы же у АСВ несравнимо скромнее: объем фонда страхования вкладов — 40 млрд рублей (0,26 % от застрахованной суммы), плюс 110 млрд рублей — это кредитная линия ЦБ (ЦБ, как государственный орган, из воздуха денег взять не может — выдача этих 110 млрд происходит за счет налогов — прямых или инфляционного). Пока АСВ были произведены выплаты на сумму 0,9 трлн рублей, еще около 100 млрд рублей — это требования в процессе исполнения, но нет сомнений, что процесс банкротств продолжится — разные расчеты и прогнозы (основанные на рейтингах банков и, безусловно, спекулятивные по сути, но с ходу отвергать их не стоит) говорят об ожидаемом дефолте примерно 15 % всей банковской системы, сокращении количества банков в ближайшие годы еще на 200–250 и высокой вероятности необходимости спасения (или банкротства) до трети банков из первой сотни и каждого пятого — из первой двадцатки. Если последнее верно, то только на компенсации вкладчикам этих неназванных 4 банков потребуется не менее 600 млрд рублей.

С другой стороны, мы отлично знаем, какой эффект имело страхование вкладов в России. Оно было среди главных факторов неуспеха инвестиционного ретейл-рынка (наряду с нулевым налогом на проценты по депозитам). Несомненно, если бы не было АСВ, судьба большинства банков, которые сегодня санируют или ликвидируют, была бы иной. Без гарантий вкладов мелкие и неуспешные банки не получали бы от вкладчиков деньги даже под большие проценты, и им пришлось бы уже давно продаться более сильным и удачливым коллегам или закрыться. Консолидация прошла бы намного менее болезненно — без таких потерь для корпоративных клиентов и рынков, без таких скандалов и уголовных дел.

А создание АСВ принесло не столько облегчение добросовестным вкладчикам (которые без АСВ просто были бы осторожнее), сколько потерю ощущения риска у инвесторов и возможности для зарабатывания нечестными способами у банкиров. Совсем как в индийской истории, страхование вкладов вызвало к жизни не только банальное дробление больших вкладов на части (увеличение бумажной работы для банков и траты времени для клиентов), но и бизнес «серийного вкладчика» — тысячи людей стали искать банки, заведомо готовящиеся к банкротству и предлагающие неадекватно высокие ставки, получать их в период до банкротства, а затем возвращать свой вклад из средств АСВ, тут же перекладывая деньги в новый полубанкротный банк. Владельцы и менеджеры умирающих банков тоже повели себя адекватно щедрому предложению государства — они стали набирать депозиты, выводить активы и убегать с ними. Есть подозрение, что уже появилась и схема сговора — богатый клиент через подставных лиц вкладывает в банк десятки (если не сотни) депозитов максимально защищенного размера под высокий процент. Владельцы банка выводят средства и исчезают, в офшоре делясь с клиентом частью средств. Клиент же в России получает компенсацию и делится уже с подставными вкладчиками.

Государство вынуждено вступать в игру и спасать банки. И дело не только в необходимости отвечать по взятым обязательствам и не разочаровывать избирателей. Есть еще и мощное лобби банков-санаторов. Эти банки сделали из естественных последствий схемы по гарантированию вкладов (и требования корпоративных клиентов спасать по возможности и их тоже) выгоднейший бизнес: они заведомо получают больше средств, чем требуется для спасения.

Но возможности государства по взятию на себя рисков банковской системы не безграничны, а главное — государство не любит платить. Уже сейчас видно, что АСВ начинает действовать в стиле страховой компании — старается найти причины и предлоги не платить компенсации. Пока это происходит только «с помощью» банков-банкротов: у тех обнаруживаются неточности в оформлении документов (а точнее, массовое мошенничество со средствами вкладчиков, неоформление вкладов, поддельные документы о выдаче вкладов наличными и так далее), и АСВ отказывает в выплатах во всех спорных случаях. Но наверняка и требования АСВ к предъявляемым документам будут ужесточаться — а большинство банков не дает, а вкладчики не просят полного комплекта удостоверяющих документов, особенно если вклады сделаны переводом, пополнялись и так далее. Более того, уже вовсю идет разговор об отказе в выплатах в случае обоснованного подозрения в том, что вкладчик намеренно разбивал средства на несколько депозитов; о возможности заявить, что вкладчик сознательно рассчитывал на банкротство банка и последующую компенсацию (очевидно, любой вкладчик банка, дававшего высокие проценты, может быть обвинен в такой тактике). На поверхности это противозаконно, так как вкладчик ничего не нарушал. Но в рамках российской манеры трактовки законов уже появилась версия, что действия такого вкладчика — это фактически сговор с банком с целью хищения государственного имущества.

Экстренная мера

Очевидно, что, несмотря на понятную социальную функцию и поддержку действующих правительств голосами благодарного большинства, гарантирование вкладов несет в себе в основном негативные экономические последствия, в том числе для вкладчиков. Такие гарантии могут быть хороши для коротких периодов кризиса, как это было в США во времена Рузвельта, когда введение системы защиты вкладов поддерживает доверие к банкам и на фоне недоверия к остальным инвестициям дает банкам возможность избежать иссушения баланса. Но как постоянная мера такая защита вкладчиков нарушает естественный рыночный баланс — в конечном итоге в пользу мошенников банковского рынка и рискованных инвестиций, депрессивно действуя на банковский сектор.

Вместо гарантий вкладчикам мировым надзорным органам стоило бы сосредоточиться на совершенствовании функции банковского надзора (особенно это касается России, где ЦБ показал себя совершенно не способным выявлять проблемы у банков) и создании частной системы страхования вкладов за счет самих вкладчиков, с дифференцированным размером премии для разных банков, устанавливаемым самим рынком. Как и в других областях экономики, гармоничное развитие банковской сферы и реальная защита интересов инвесторов возможны только при условии отказа государства от вмешательства в ценообразование и структуру рисков и ограничения его роли разработкой правил и контролем за их исполнением.

РБК, 18 сентября 2017 года.

Созерцание драмы под названием «Гибель российской банковской эскадры» вызывает естественный страх: из более чем 3000 зарегистрированных банков утратили лицензию около 2600, функционируют сегодня всего лишь 532, среди последних немало таких, которые, как Банк Москвы или «Глобэкс», пережили смерть и были воскрешены к жизни ЦБ. Доля государства в активах банковской системы после спасения «Открытия» и еще до возможных будущих спасений составляет почти 70 %.

Вклад финансовой деятельности в ВВП России не превышает 4,9 % (в США — 8 %), и если предположить, что на банки приходится даже 4 % ВВП, то доля частного банковского сектора едва ли дотянет до 1 % — меньше годовых колебаний ВВП. Но и эта оценка сильно завышена — на балансах частных банков сохраняются непоказанные убытки, размер которых неизвестен, но вряд ли составляет менее трети капитала, а это как раз примерно 1 % ВВП. Можно считать, что частной банковской системы — инструмента, благодаря которому во многом состоялись и промышленная революция, и становление развитых стран, и капитализация индустрий, — в России нет вообще.

Краткую историю образования банковских проблем в России достаточно хорошо описал банкир Сергей Хотимский в своей статье на РБК. Банки начинали свою работу тогда, когда уход от налогов, обналичка, обмен валюты и отмывание были на порядок выгоднее кредитования, а основной задачей владельцев было аккумулирование средств для приватизации предприятий. Со временем банки, хотя и не все, потеряли возможности безнаказанно отмывать деньги, а обмен валюты перестал приносить большой доход. При этом многие банки так и не приспособились к эффективному ведению другого бизнеса, и тому было минимум две причины, помимо злокозненности владельцев (последняя если и была, то у единиц).

Первой был небольшой масштаб бизнеса. Финансовая сфера России, разделенная на две неравные части, из которых большая относилась к ведению госбанков, была в силу слабости экономики, высокой доли наличных и серых операций, а также архаичности экономических структур слишком бедной даже для десятка частных банков, а должна была кормить минимум 1500. Долгое время банки жили в ожидании роста, и в 2000-е годы он даже происходил — большинство банков не только умудрялись быть прибыльными, но и получать все большую долю этой прибыли от законных рыночных операций. Но после 2008 года рынок российских банковских услуг, заметно просев, так и не вернулся к серьезному росту, клиентская база существенно ухудшилась и продолжает ухудшаться, а общемировое снижение ставок понизило маржинальность процентных операций.

Банки по всему миру, включая гигантов, стали испытывать проблемы с доходами — что уж говорить о мелких банках в стране, где пятый год идет стагнация с признаками рецессии. Естественным ответом на вызов была бы консолидация банковского сектора, но в России слияния и поглощения наблюдались и наблюдаются нечасто: владельцы вместо этого думают о том, как бы избавиться от своих банков. К тому же (об этом подробнее ниже) ЦБ создал условия, при которых незаконные операции и вывод активов давали собственникам существенно больший доход, чем потенциальное слияние, при котором они теряли контроль за банком и лишались «привилегий» незаконного бизнеса. Наконец, почти все банки несли в себе «мины и скелеты» из 1990-х, да и из 2000-х — слияние потребовало бы расчистки, которая зачастую была невозможна «по живому».

Слепой контролер

Второй причиной краха стали действия государства (в лице в первую очередь надзорного крыла ЦБ), которые буквально выдавливали банки в пропасть. Главной проблемой стала организация бессмысленного и избыточного регулирования банковской сферы. Это регулирование начиналось с ежедневной, ежемесячной, ежеквартальной, ежегодной и просто постоянной отчетности десятков видов и уровней композиции, для создания которой банки вынуждены были разрабатывать и покупать сложнейшие программные продукты и нанимать тысячи человек. Отдельно как снежный ком нарастал объем требований по клиентской отчетности, в которой так называемый валютный контроль, отсутствующий в развитых странах и на фоне плавающего курса рубля и свободы перемещения капитала в России бессмысленный, занимал и занимает почетное место. Это еще автоматизированные системы, еще тысячи работников, еще себестоимость. В России сегодня на единицу кредита приходится в 5 раз больше сотрудников, чем в банках США.

Но это только половина проблемы регулирования. Вторая половина — система ограничений и запретов на деятельность банков. Система резервирования под потери по ссудам вместе с системой расчета чистых активов и капитала, предлагаемые ЦБ, фактически не позволяют банкам кредитовать иначе как под залог недвижимости или ликвидных активов. Кредитование нового бизнеса (даже под приобретение оборудования), кредитование под оборот без залога товара, кредитование развития объявлены слишком рискованными, и если они и могут осуществляться, то только под очень высокие проценты, иначе банки не вытягивают нормативы. Все это привело к повышению стоимости банковского обслуживания и кредита, сокращению бизнеса и росту незаконных операций: в конце концов, зажатые регулированием банки обанкротились бы сразу, если бы выдавали только «разрешенные» кредиты. Избавление от бремени законов банкиры нашли, как всегда в России, в необязательности их исполнения: кредиты стали выдавать под фиктивные залоги, через «прокладки», по подложным документам. Следствием «вынужденного» нарушения законов стало ощущение безнаказанности и желание нарушать правила по полной программе. Забытые было отмывание и обналичка со временем опять стали большим бизнесом; кредиты начали выдавать под любые цели, себе и другим, за взятки и без, с еще большим ажиотажем, чем в 1990-е.

И тут ЦБ неожиданно пришел банкирам на помощь. Ежедневная многокилограммовая отчетность, специальные проверки, драконовские ограничения на операции уютно сочетались с удивительной слепотой контролеров и проверяющих. Ходили слухи, что это была не только слепота, а даже и действенная помощь в сокрытии убытков и искусственном надувании капитала.

Даже при отсутствии значительного опыта в области финансового анализа на основе банковской отчетности и доступа к первичным документам не составляло бы никакого труда выявить кольцевые схемы при внесении капитала, неликвидность активов и несоответствие их оценки рыночным ценам, скрытые и скрыто финансируемые плохие долги. Тем не менее начиная с середины 2000-х годов Банк России раз за разом «обнаруживал» проблемы в балансе банков только в момент катастрофы или даже после нее. Официальные заявления ЦБ типа «Оказалось, что у банка Х много лет в активах значилась земля по цене, в 10 раз превышавшей рыночную» давно стали нормой. И ладно земля — в своем последнем заявлении председатель ЦБ сообщила, что банк «Открытие» завышал в балансе… стоимость суверенных долгов России. Для не вовлеченных в вопрос поясню: рыночная стоимость облигаций, выпущенных Российской Федерацией, доступна в большинстве информационных систем — от Bloomberg до C-Bonds — и обновляется раз в несколько секунд, проверка ее соответствия элементарна. «Открытие», конечно, владело более чем половиной выпуска (кстати, почему?) и, видимо, могло манипулировать ценой, но своевременное выявление таких манипуляций элементарно и входит в прямые обязанности ЦБ.

Накопление рисков

Причину такой неожиданной некомпетентности можно предположить: ЦБ изначально занял в отношении банков позицию «соучастника», полагая, что сохранение хорошей мины при плохой игре спасет положение, а банки закроют будущими прибылями свои проблемы. Но, как известно, если все время в зародыше уничтожать маленькие лесные пожары, не давая сушняку выгорать, то из-за накопления в лесу сухой древесины рано или поздно происходит глобальный пожар, который уже невозможно потушить. Примерно это сегодня и происходит с российской банковской системой.

Можно спорить о пользе и вреде банковского надзора и регулирования, приводить в пример опыт других стран и историю вопроса. Конечно, грамотный надзор и регулирование нужны. Но нет никакого смысла в лекарстве, если оно не лечит. Банк по определению должен быть институтом долгосрочным, так как основной его товар — доверие клиентов. За последние 15 лет в России умерло более 80 % банков, и смерти продолжаются по нарастающей: гибнут уже и крупнейшие организации. Ни одна такая смерть не была предотвращена регуляторами, ни одна не была заранее предсказана ЦБ.

Для сравнения: в мире существует институт эмитентов еврооблигаций. Их выпускают компании, обладающие определенными, очень кратко описанными свойствами; эти компании публично отчитываются раз в квартал перед инвесторами, и отчетность занимает два десятка страниц. Не существует надзорного органа, который бы проверял эти компании. По статистике Moody’s, дефолт объявляют около 10 % эмитентов и только 2 % эмитентов, которые в момент выпуска бумаг получили инвестиционный рейтинг. Хочется воскликнуть, пародируя Марка Твена, что, если бы ЦБ не надзирал за банковской системой вовсе, количество умерших банков было бы как минимум в восемь раз меньше.

Перестраховка

Но, может быть, в области банковского бизнеса должны были сработать рыночные механизмы? В конце концов, почему так мало эмитентов еврооблигаций объявляет дефолт? Потому что инвесторы внимательно следят за ситуацией, специальные агентства анализируют надежность эмитентов, и, если у рынка возникнет подозрение, что дело плохо, цены облигаций обрушатся и новых денег эмитент привлечь не сможет. Возможно, с банками было бы так же, если бы ЦБ не вмешался. Понимая, что средства населения — это самый значимый ресурс в банковском бизнесе, ЦБ создал систему страхования вкладов, убрав с рынка важнейший регулятор — риск вложения этих средств.

Мало того, что АСВ еще увеличило себестоимость работы банков за счет взносов; оно фактически поставило нечестные банки в привилегированное положение по сравнению с честными. Теперь деньги несли тому, кто давал больший процент, вне зависимости от финансового состояния. Появился вид профессиональной деятельности — «серийный вкладчик». Эти люди разбивали свои средства между большим количеством умирающих банков (так, чтобы защитить их на 100 %), вкладывали их под большой процент, по факту банкротства получали деньги обратно и тут же несли следующим умирающим. Банки в последний момент, когда исчерпаны все способы надувания капитала и прикрытия вывода активов, получали подарок — несколько месяцев притока наличных, которые можно продолжать выводить через однодневки или в офшор. Эти несколько месяцев дали возможность владельцам и топ-менеджерам уезжать за границу, к заранее собранным капиталам. Спасибо АСВ — доля тех, кто украл деньги из подконтрольных банков и скрылся, превышает долю остановленных до пересечения границы в десятки раз.

Идея страхования вкладов оправдывалась защитой интересов вкладчиков. И вряд ли с этим оправданием можно поспорить. Вот только почему наряду с защитой вкладчиков нельзя было ввести защиту от недобросовестности и сговора вкладчиков и банкиров хотя бы путем страхования не 100 %, а, например, 80 % суммы вклада? Потеря 20 % была бы не так уж болезненна для добросовестно обманувшихся, но начисто отбивала бы охоту искать умирающий банк с самыми высокими процентами.

Эпидемия санации

И это еще не конец. Из умирающих банков оказалось возможно выжать прибыль для других умирающих. ЦБ начал передавать их на санацию другим банкам, у которых были проблемы с балансом и ликвидностью, и снабжать санаторов завышенными объемами средств, чтобы под шумок они могли несколько подлатать и свои дыры. Первой сделкой такого рода было слияние ВТБ с Банком Москвы. За ней последовали десятки других. Это привело только к продлению агонии санаторов и росту дыр в их балансах, причем санаторы, как показала история банка «Траст» и не только его, стали и «делить» выделенные средства, и буквально высасывать балансы переданных им банков для решения своих проблем, а, возможно, и в корыстных целях владельцев и менеджмента.

Количество российских банков продолжает сокращаться, качество балансов параллельно ухудшается, в том числе и у государственных гигантов, банки не выполняют своей основной функции — быть эффективными посредниками на рынках капитала. Напротив, в последние годы основной деятельностью банков стала перекладка средств клиентов в облигации, то есть дублирование инвестиционного рынка, причем, поскольку поток банковских денег взвинчивает цены на этом рынке, банки вынуждены многократно закладывать облигации под кредит в ЦБ, покупая на полученные средства еще облигации и снова закладывая их — то есть беря значительный финансовый рычаг, а ЦБ по соображениям, объяснимым только стремлением спасти умирающие банки даже ценой вреда экономике, этот рычаг выдает. Это еще более взвинчивает цены и делает рынки неинтересными для сторонних инвесторов даже в условиях низких общемировых ставок. Рынка не хватает все равно — банки держат в ЦБ триллионы рублей остатков. Конечно, для недальновидного государства эта ситуация выгодна: оно легко размещает на рынке свой внутренний долг (с суверенным риском инвесторы готовы брать и долги с низкой ставкой) и пользуется банковскими остатками.

Не боится наше государство и массового дефолта. В конце концов, даже объявленный капитал банковской системы не превышает 9 трлн рублей и его можно заместить полностью, не потеряв финансовой стабильности. Как и во многих других областях нашей жизни, в банковской сфере мы смирились с тем, что система не функционирует как должна, и довольствуемся тем, что ее внешний вид примерно соответствует стандарту.

Вариант перезагрузки

Возможно, пороки нашей банковской системы уже так велики, что лучшее, что можно сейчас сделать, это практически полностью ее зачистить, убив все банки, кроме пары десятков; провести добровольную санацию оставшихся, то есть разрешить им удалить с баланса все фиктивные и необеспеченные активы и предъявить публике реальность без риска потери лицензии; затем докапитализировать их за счет государства и инвесторов и параллельно кардинально поменять систему регулирования и контроля: снизить бремя отчетности, но сделать банковские операции намного более прозрачными, убрав все возможности украшения витрин; создать систему профессионального и независимого от ЦБ надзора, способную выявлять мошенничество на раннем этапе; ввести системы разграничения рисков, например, запретить банкам, ведущим расчетные операции в ретейле, вкладываться в неликвидные активы; вывести банки с рынка ликвидных ценных бумаг, оставив его инвесторам; закрыть лазейки, через которые банки получают необеспеченные средства ЦБ и зарабатывают на них нерыночную маржу.

Возможно, надо сделать шаг вперед по сравнению с древней и потому очень консервативной европейской банковской системой и мотивировать рынок на разделение кредитного и расчетного бизнесов, стимулируя появление небанковских кредитных институтов и формирование рынка сбыта для кредитного рынка: это существенно уменьшит риски расчетных операций, хотя может и увеличить их стоимость для клиентов. И, конечно, необходимо вернуть рынку ощущение риска и исключить дискриминацию — страхование вкладов нужно сделать за счет средств вкладчиков, скажем, введя страховой сбор с депозитов и остатков на счетах; распространить его на все виды счетов в банках, открытых непрофессиональными финансовыми организациями; и, самое главное, страхование не должно покрывать 100 % остатка вне зависимости от размера. Наконец, надо будет провести демонополизацию и приватизацию банковского сектора, разделив государственные банки-гиганты на части и продав их, а в дальнейшем не допускать, чтобы в руках одного собственника, в первую очередь государства, оказывалось больше 10 % баланса банковской системы страны.

Без этих действий наша банковская система останется банкротной структурой, всего лишь фасилитирующей денежное обращение (типа «Почты России», только пересылающей рубли и доллары), постоянным источником скандальных новостей и местом легкого обогащения для непорядочных бизнесменов и чиновников за счет денег налогоплательщиков. Между тем здоровая банковская система могла бы стать одним из главных драйверов экономического роста.