Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

Глава 18

Мари

На следующий день жарко и влажно. Из-за того, что я мало спала, настроение у меня ворчливое. В Сапфировом Доме духота не выветривается даже после того, как я открываю все окна, и в своем блокноте я помечаю, что надо бы выяснить, в какую сумму обойдется установка кондиционеров. Мне противна идея отгородиться от океана, но с учетом глобального потепления кто знает, что нас ждет в ближайшие тридцать-сорок лет?

Сегодняшний день я посвящаю буфетной, описывая предметы посуды на полках – их предназначение, стиль, в котором они изготовлены. Я всегда провожу инвентаризацию вещей в домах, которые приобретаю на продажу, прежде чем пригласить в них кого-то еще. Работа эта кропотливая, но она дает возможность прочувствовать сам дом, узнать, «чем он дышит», перед тем как я приступлю к капитальному ремонту, начну двигать стены и разбирать его на части. Как ни странно, но мне кажется, что это мой долг перед домом, что я обязана отдать дань уважения ему и его прежним владельцам.

С точки зрения психологии объяснение этому лежит на поверхности. Землетрясение разрушило наш чудесный старинный дом в испанском стиле – дом, ресторан, надворные постройки и все, что в них находилось. После с мамой и Кит мы несколько недель рыскали по берегу, пытаясь найти вещи, которые еще можно было спасти. Нашли мы не много: кое-что из одежды, кое-какую помятую и побитую кухонную утварь. То, что до конца не уничтожило землетрясение, довершили море, дожди, солнце и ветер.

Я до сих пор храню три вещи из тех, что тогда отыскала в руинах. Одна – кольцо, сделанное из ресторанной чайной ложки. Для «Эдема» отец выбрал простые по дизайну столовые приборы из нержавейки, которые спокойно выдерживали мойку в агрессивных промышленных посудомоечных машинах. Кончик ложки украшало резное изображение горы Этны, которым я безумно восхищалась в детстве. Мама подарила мне это кольцо на день рождения, когда мне исполнилось двенадцать лет.

Две другие вещи – щербатый медиатор, принадлежавший Дилану, и футболка – тоже его. Ткань футболки давно истончала, стала хрупкой, как цветочный лепесток. Теперь, сложенная в пакет, она лежит у меня дома в одном из выдвижных ящиков. Я много лет носила ее и всякий раз, когда надевала, вспоминала тот вечер, когда мы втроем развели на берегу большой костер.

Мы с Кит, должно быть, оканчивали начальную школу – мне, наверно, исполнилось двенадцать, ей – десять, – судя по тому, что Дилан уже ходил с длинными волосами. Ему тогда, вероятно, было лет семнадцать-восемнадцать. Свои волосы он начал отращивать, когда поселился в «Эдеме», и с каждым годом они становились все длиннее. Он собирал их в хвостик на затылке, который в самом конце доставал ему до середины спины. Его бунтарский флаг, говорил он, повторяя фразу из песни, которой я не знала. И, сколько отец ни настаивал, Дилан отказывался стричься.

И я тоже стала отращивать волосы. Они уже были достаточно длинными в ту пору, когда Дилан появился у нас, но к тому времени, когда произошло землетрясение (мне тогда было пятнадцать), мои длинные-предлинные белокурые волосы по самые бедра прославили меня на всю округу. Ни он, ни я часто свои волосы не распускали: уму непостижимо, как легко и быстро они спутывались и сваливались. У меня волосы были гуще, чем у Дилана, но его переливались множеством оттенков – льняным, пшеничным, рыжеватым, золотистым. Мои же имели однородный цвет грязной мыльной пены, прореженный выгоревшими на солнце прядями. Но в них была покоряющая сила.

Большая сила. Парням нравились мои волосы, и даже некоторые девчонки на пляже изумлялись их длине.

В тот летний вечер у костра я распустила волосы и принялась их расчесывать. Кит забрала у меня щетку и сама ими занялась – непередаваемое ощущение, одно из десяти лучших на Земле. Она любила расчесывать и заплетать мои волосы, и делала это одновременно бережно и очень тщательно.

– Оставить распущенными?

– Да. – Я была в купальнике, и волосы приятно ласкали голую спину. В тот жаркий день мы купались в океане, песок до сих пор оставался теплым. Дилан был по пояс голый. Его футболка валялась на земле. Он почти ни перед кем не показывался с обнаженным торсом – даже серфингом занимался в рубашке, – но нам он доверял: знал, что мы не станем слишком пялиться на его шрамы. Уголек, с грязными лапами, лежал на песке возле него и поглядывал на нас блестящими глазами.

Дилан подбрасывал в костер сучья, пока огонь не затрещал, запылав ярким оранжевым пламенем. Он подтащил к нам сумку с провизией, что принес из домашней кухни, и принялся аккуратно в ряд выставлять продукты перед длинным толстым бревном, на котором мы обычно сидели.

– Шоколад, маршмеллоу, крекеры, – перечислял он. – Но сначала вы должны нормально поесть. Аранчини, ветчина, персики.

Он вытащил из сумки и «Маунтин дью» – наш любимый напиток.

– Мама не разрешает мне его пить, – взвизгнула Кит.

– Она не хочет, чтобы ты растолстела, – сказала я, ущипнув ее за упругую мясистую ляжку.

Кит шлепнула меня по руке.

– Я не толстая. У меня спортивная фигура.

– Правильно, – поддержал ее Дилан, подставляя ей свою пятерню. – У тебя все как надо. Идеально.

Кит хлестнула ладонью по его пятерне и, тряхнув головой, устроилась на бревне подле него. Она во всем еще была совсем ребенок, до сих пор ходила с содранными коленками и грязными ногтями, а я, уже узнав, что значит быть объектом восхищения, и почувствовав к этому вкус, всегда тщательно мылась и наряжалась. А на Кит, с ее буйными волосами и квадратной фигурой, никто внимания особо не обращал.

Но я завидовала тому, с какой естественной непосредственностью она прислонялась к нему. Завидовала их непринужденным отношениям. От Кит веяло спокойствием, которое передавалось Дилану. В этом я ей была не ровня. Стоило Кит приблизиться к нему, как его красная аура прямо на глазах меняла цвет, превращаясь в мягкое голубое сияние, словно она таила в себе некую магию, которая действовала на него умиротворяюще.

Волосы Дилана были заплетены в косичку.

– Хочешь я расплету и расчешу твои волосы? – предложила ему я.

– Конечно.

Я с радостью схватила щетку и по песку на коленях подползла к нему сзади. Кит метала на меня сердитые взгляды: расчесывать нам волосы было ее прерогативой.

Не замечая ее недовольства, я стянула резинку с косички Дилана, расплела волосы. Они у него были прохладные, мягкие и местами еще влажные. Водя по ним щеткой, я наблюдала, как они струятся и выпрямляются под щетинками, и мне это доставляло несказанное удовольствие. Волосы доходили ему до середины спины, где извивался особенно безобразный шрам. Я потрогала его кончиками пальцев.

– А этот откуда?

– Прямо посередине? – Дилан сидел, обнимая колени. Волосы, соскальзывая с его лопаток, каскадом падали ему на локти. – Это шрам от шпаги Долговязого Джона Сильвера. Я с ним дрался на дуэли.

Пальцем я провела по похожему на червя розовому рубцу, из конца в конец, и мне впервые пришло в голову, что Дилан пережил что-то нехорошее.

– А по правде?

Он обратил ко мне лицо. Оно полнилось мукой, какой прежде я на нем не замечала. Словно открылось окно в ад, куда я не хотела заглядывать.

– А это самая что ни на есть правда, Кузнечик.

Его слова пронзительной болью отозвались в груди, будто кто-то воткнул в нее кинжал. Я положила ладонь ему на лицо.

– Убила бы их.

– Ничего хорошего из этого не вышло бы, – скрипучим голосом отозвался Дилан, прижимая мою ладонь к своему лицу, и мне впервые подумалось, что, возможно, на этой земле есть человек, который знает то, что знаю я, и что улыбающееся лицо не всегда сулит доброе. Ему, как и мне, кто-то причинил боль.

Я также понимала, что он сейчас дрогнет, если не разрядить атмосферу. Я схватила в кулак прядь его волос. Сказала:

– Мы с тобой двойняшки. – И связала его волосы со своими. Мы зашлись смехом и хохотали, пока узел не рассыпался.

Но что-то изменилось. Он швырнул мне свою футболку.

– Замерзнешь.

– А как же я? Я тоже замерзну! – услышала я словно издалека голос Кит, натягивая через голову футболку. Меня тут же обволокло запахом Дилана.

Вот тогда-то он и ударил по струнам своей гитары, и, пока мы ели персики и сморы, Дилан исполнял фолк – песни, которые учил нас петь. Мы стали подпевать. Кит – мимо нот, зато с большим чувством. Я же мнила себя хорошей певицей и пыталась подстроить свой голос под основной тон баса Дилана. Разговорный голос у него был скрипучий и низкий, приятный на слух, а вот певческий – глубокий, чистый и густой; казалось, его можно пить из воздуха, как мед. Мы спели несколько «песен у костра» и переключились на баллады.

Я обожала наполненные страстью грустные тоскливые баллады, которым учил нас Дилан. Ему нравилось петь их под гитару, а сегодня вечером в воздухе носилось что-то волшебное, словно искры костра обратились в эльфов, порхавших вокруг нас. Кит тоже это почувствовала, прижалась ко мне голой рукой. Мы исполнили «Мэри Гамильтон» и «Жестокую войну» – любимую балладу Кит о Гражданской войне, а также одну из моих любимых, «Тэм Лин», которую, как я думала, возможно, написали для самого Дилана. Мы все больше воодушевлялись, пели так, будто выступали на сцене. Голос Дилана вился вокруг костра, сливаясь с нашими девчачьими голосами. В вышине ярко сияли звезды, волны неустанно накатывали на берег, и, если бы мы там оставались вечно, все было бы хорошо.

– Дилан, ты должен стать певцом, – произнесла Кит. – Никто не поет лучше тебя.

– Спасибо, Котенок, – рассмеялся он, – но мне просто нравится жить здесь с вами.

Костер догорал. Мы расстелили на песке большое одеяло, вытащили из палатки свои подушки и легли под широким небом. Из «Эдема» на склон холма лился свет, выплескивались музыка и голоса гостей. Сонные, мы с Кит устроились по обе стороны от Дилана. Он раскинул руки, предлагая нам придвинуться ближе. Мы накрылись расстегнутым спальным мешком и, устроившись поудобнее, положили головы ему на плечи.

Это был наш давнишний-предавнишний ритуал. Дилан жил с нами уже пять или шесть лет и стал неотъемлемой частью нашего существования. Нередко мы втроем засыпали на берегу, а потом, пробудившись, по одному ковыляли в палатку.

В ту ночь по галактике проторяли себе путь Персеиды[28]. Какое-то время Кит обращала наше внимание то на один метеор, потом на другой, объясняла, какое расстояние преодолевают звезды, сколько их, рассказывала массу других фактов. Постепенно ее голос затих, и она заснула. Так вот просто.

Мы с Диланом лежали и смотрели на небо. Это было идеально. Он переложил голову Кит на подушку и, когда снова лег, похлопал себя по тому месту на плече, которое я облюбовала. Счастливая, я снова положила туда голову. Дилан закурил сигарету с марихуаной, выпуская в ночь причудливые облачка дыма.

В тот момент я была необыкновенно счастлива, счастливее просто быть нельзя: рядом – Дилан и моя сестра, над головой – звезды, никаких тревог и забот. От Дилана пахло солью, потом и еще чем-то остро-пряным, что принадлежало только ему.

– Я расскажу тебе про шрам от Долговязого Джона Сильвера, – поплыл в ночь его тихий спокойный голос, – если ты ответишь на один вопрос.

Я пыталась притвориться, будто не догадываюсь, о чем он хочет спросить, но мое тело одеревенело.

– На какой?

– С тобой что-то произошло два года назад, летом?

– Нет, – ответила я таким тоном, будто он ляпнул ерунду. – Почему ты вообще спросил?

– М-м. – Дилан снова сделал затяжку и выпустил дым. Я стала рукой ловить его клочья, которые поднимались к звездам, деля небо напополам, прямо как была поделена моя жизнь – на до и после. – Может, я и ошибся.

Я старалась о том забыть, но вопрос Дилана вернул ощущение кислоты в животе, вкуса ладоней насильника, накрывших мой рот, боли, что он мне причинил.

– Ошибся, – солгала я.

– Ладно, – мягко произнес Дилан и показал мне на трио падающих звезд.

Я проследила за их траекторией.

– Я тебе ответила, теперь твоя очередь.

– Это была пряжка от ремня.

– Ох. – От неожиданности я резко втянула в себя воздух.

Дилан почесал меня по голове, как я любила.

– Давным-давно, Кузнечик.

Но теперь мне было стыдно: я ему солгала, а он ответил честно. Я пыталась придумать, как все объяснить ему, чтобы это не звучало омерзительно, и не могла подобрать слов. Один человек делал со мной всякие гадости. Он заставил меня раздеться. Сказал, что убьет Уголька, если я не сделаю то, что он велит.

– Ты ведь знаешь, что можешь рассказать мне что угодно, да?

Я передернула плечами, отодвинулась от него и села, глядя на океан. Горизонт на дальнем краю светился.

– Наверно.

– Наверно? – Дилан тоже сел, опустив руки на ноги. – Клянусь, ты можешь рассказать мне. Что угодно.

Я смотрела на него, кусая губу. Его распущенные волосы спутались и свалялись; тут и там на голове виднелись крошечные узелки.

– Поклянись. Вот честно, честно поклянись, что никому не скажешь и меня не заставишь рассказать.

Он приложил руку к груди, туда, где бьется сердце.

– Обещаю.

Но у меня все равно язык не поворачивался. Налетевший порыв ветра заставил меня поежиться, но я по-прежнему не могла выдавить из себя ни звука.

– Это был кто-то из посетителей ресторана? – спросил Дилан, пока я силилась найти подходящие слова.

Я кивнула, переплетя пальцы обеих рук. Мною владела паника.

– Он… к тебе прикасался?

Я опять кивнула. В легких появилось странное ощущение, я не могла продохнуть. Пыталась втягивать в себя воздух, но ничего не получалось. Я обратила на Дилана обезумевший взгляд. Дыхание застряло в груди, горло, казалось, разорвалось пополам.

– Эй, эй. – Дилан придвинулся ко мне, затянулся сигаретой и жестом предложил, чтобы я села ближе. – Вдыхай, как я начну выдыхать.

Я наклонилась к нему, вдыхая его дым. Стенки горла обожгла едкость.

– Вот и хорошо, – произнес он, рассеивая остальной дым у моего лица. – Задержи в себе, сколько сможешь.

И мои легкие мгновенно раскрылись. Эффект был как от алкоголя, что я украдкой отпивала из бокалов, стоявших на столиках или среди грязной посуды, которую собирались засунуть в посудомойку. А иногда кто-нибудь из гостей специально давал мне попробовать свой мартини – просто чтобы позабавиться.

Я выпустила дым.

– Лучше?

– Да. Давай еще.

Дилан колебался, но я смотрела на него непреклонно, как я это умею, и он, улыбаясь мне, затянулся сигаретой, сделал по-настоящему большую затяжку. Я приготовилась ловить дым, и, может быть, потому что я уже начинала пьянеть, мне казалось, что это действо длится тысячу лет. Я смотрела на его сомкнутые губы, отмечая, что рот у него розовый и пухлый, и что на подбородке у него отрастает борода. Дым струйкой вился изо рта Дилана, а я вдыхала, вдыхала и вдыхала его, заглатывая в себя все глубже, глубже и глубже, а потом, задерживая дыхание, повалилась на бок. Наконец, почувствовав, что больше не вытерплю ни секунды, я с шумом выдохнула.

– Молодчина, – с одобрением в голосе тихо произнес Дилан.

Держась за живот, я перевернулась на спину. Звезды на небе теперь сияли в двадцать раз ярче. Дилан вытянулся на одеяле рядом со мной, и мы просто лежали бок о бок и смотрели на небо. Долго-долго. А ветер нас обдувал.

– Ты меня обкурил, и я теперь тащусь.

– У тебя была паническая атака, – ласково промолвил он. – Считай, что ты приняла лекарство.

Я хихикнула.

– Я не шучу. – Но он тоже рассмеялся, потом сказал: – Теперь у тебя есть причина меня заложить, так что можешь мне довериться.

Я повернула голову и уперлась взглядом в его глаза – светлые и яркие, как луна. У людей таких глаз не бывает.

– У тебя русалочьи глаза.

– Жаль, что я не водяной. Это было бы круто. – Он снова обратил лицо к небу, а я пальцем очертила в воздухе его профиль.

– Но ты, возможно, страдал бы от одиночества.

– Может быть. – Он ждал и ждал, когда я открою свой секрет, и наконец спросил: – Не хочешь рассказывать, да?

Я потрогала каждый из трех шрамов на его руке – все три от ожогов.

– Кто-то тушил о тебя сигарету?

– Сигару, – ответил он. – Давай так: ты молчи, а я сам расскажу, что с тобой было?

– Ну что ты все допытываешься? Это было ужасно, но было и прошло. Со мной все в порядке.

– Нет, не в порядке. – Он смахнул волосы с моего лба. – Ты все время грустишь и делаешь то, что в твоем возрасте недопустимо.

– Я не понимаю, о чем ты.

– Знаю. Но, поверь, тебе станет легче, если ты кому-нибудь расскажешь об этом.

– Кому-нибудь? Психологу, что ли? – На моем лице отражается ужас.

– Да хотя бы мне.

Но я не могла. Знала, что он выдаст меня. Кроме меня самой, никто не смог бы сохранить в тайне столь страшный секрет.

* * *

Это воспоминание будоражит сердце, когда я произвожу инвентаризацию предметов посуды в большой буфетной Сапфирового Дома. Внезапно меня охватывает неизбывная тоска по Дилану, и это так больно, будто в душе кровоточит открытая рана. Я опускаюсь на холодный линолеум, обхватываю колени руками, и из глаз моих текут слезы.

Сейчас, думая о той девочке, какой я была, о девочке, едва вступившей в пору полового созревания, о девочке, которую мучили приступы страха, и она, чтобы подавить их, курила марихуану, опять прихожу в недоумение и возмущаюсь: какого черта? Почему он ничего не сказал моим родителям, даже если бы я разозлилась на него?

Но я также любила его, очень, очень сильно. А он аргументировал бы тем, что дал мне слово. Сам израненный, он по-своему пытался защитить меня.

Дилан, Дилан, Дилан. Пропащий, заблудший, непутевый. Все три женщины Бьянки пытались спасти его. Но ни одной не удалось.

А я так и вовсе его погубила. Дилан погиб по моей вине.

Глава 19

Кит

На следующее утро, часам к десяти, циклон движется дальше, оставив после себя высокую влажность. Выходит яркое солнце. Хавьер надолго не задерживается.

– У меня интервью, – сообщает он. Я все еще распростерта в постели. Он наклоняется и целует меня. – Ты вечером свободна?

На его волосы падает солнечный свет, и я впервые замечаю, что они у него не черные, а имеют очень теплый каштановый оттенок. Я провожу по ним ладонью, убеждая себя, что должна сказать «нет», но мне не хватает силы воли.

В любом случае, одна из особенностей страстного курортного романа – это фактор погружения.

– Нужно проверить свой календарь, – шучу я, – но, вроде бы, я должна быть здесь.

– Отлично. Мне посоветовали один израильский ресторан, он тут неподалеку. Не хочешь попробовать?

– Хочу.

Хавьер выпрямляется, заправляя рубашку.

– Чем займешься сегодня? Опять серфингом?

– У меня есть несколько идей, как найти сестру. Хочу их проверить.

Он застегивает пуговицы на рубашке, а я пытаюсь вспомнить, был ли у меня когда-нибудь мужчина, который носил отглаженные строгие сорочки с длинным рукавом.

– Ты уверена, что хочешь ее найти?

– Нет. – Я решительно подтыкаю под себя одеяло. – Но раз уж взялась за это дело, надо довести его до конца.

– Я искал ее вчера.

– Что? – хмурюсь я.

Хавьер наклоняет голову.

– Мигель давно уже здесь живет. Он дал несколько дельных советов.

Я сажусь в постели.

– Ты рассказал про нее Мигелю?

– В двух словах. Только то, что ты ее ищешь.

– Хавьер, это мое личное дело. С тобой я поделилась лишь потому, что мы… – Я пытаюсь сформулировать объяснение и издаю раздраженный вздох. – Не лезь.

Он ничуть не пристыжен.

– Есть хорошая новость. Он думает, что узнал ее.

– Плевать. Повторяю: это мое личное дело – не твое.

Словно не слыша меня, Хавьер берет с прикроватной тумбочки мой телефон и дает его мне.

– Забей мой номер и пришли свой.

Я сверлю его гневным взглядом.

– Что ты себе позволяешь!

Наконец он опускает голову.

– Ты сердишься, gatita? Я ведь только хотел помочь.

Долгое мгновение я просто смотрю на него. Во мне бушует буря негативных эмоций: я в полном смятении, расстроена, обижена за то, что посягнули на мои права. И в то же время понимаю, что меня сильно влечет к нему.

– Я не привыкла, чтобы мужчины мной распоряжались.

– Я не хотел…

– Пожалуйста, больше не лезь в мои дела, если тебя не просят.

Хавьер садится на кровать возле меня, убирает мне за уши волосы.

– Не сердись.

– Уже рассердилась. – Я шлепаю его по руке.

Смеясь, он пытается поймать мою ладонь – не получается.

– Прости.

– Я не шучу. Ты, что, не понимаешь?

– Понимаю. Клянусь. – Хавьер протягивает мне руку, ладонью вверх. – Больше я не стану тебе помогать.

Смягчившись, я хватаю свой телефон и набираю цифры, которые он диктует, потом звоню ему, чтобы мой номер остался в его телефоне. Тот сигналит на столе в кухне.

– Готово.

Его лицо медленно расплывается в благодарной улыбке.

– Тогда до вечера.