Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

Глава 23

Кит

К тому времени, когда я возвращаюсь в отель из Девонпорта, маме звонить уже поздно. Впрочем, пережитые за день волнения настолько вымотали меня, что я хочу одного – спать. Я швыряю ключи на стол, бросаю на пол сумку с обновками, стягиваю с себя бюстгальтер через рукава футболки и ничком падаю на постель. В считанные секунды я засыпаю, отгородившись от внешнего мира.

Сон – мое сверхмощное защитное оружие. Сон неоднократно спасал меня в детстве, в годы одиночества в Салинасе и сотни раз снова и снова в годы учебы в мединституте и после.

Сон не подводит меня и теперь. Я проваливаюсь в глубокое забытье. Меня не тревожат ни грезы, ни ощущения. По непонятной причине ровно через час я пробуждаюсь. Половина седьмого. На душ времени совсем мало, но тут уж ничего не поделаешь. Я бегу в ванную, смываю с себя дневной пот, вылетаю из душа. Волосы от влажности распушились до безумия. Я едва не хохочу, глядя в зеркало на свою гриву. Не вытираясь, с помощью специального средства и воды я приглаживаю и приглаживаю буйные кудри, пока они не укладываются в некое подобие нормальной человеческой прически.

Но это все, что мне удается. Во мне внезапно просыпается жуткий голод, и я щиплю брауни, надевая последнюю пару чистого нижнего белья, одну из новых юбок и аквамариновую футболку с медным папоротником на груди. Косметику я не очень уважаю, но губную помаду из сумки все же вытаскиваю.

Хавьер, когда я открываю ему дверь, как всегда, одет по-европейски. Он чисто выбрит, от него пахнет каким-то терпким одеколоном – мне так и хочется зарыться носом в его шею. Меня вдруг охватывает нервозность.

– Извини за столь скромный наряд. Просто сегодня было очень жарко, а на пути мне попался только туристический магазин. Входи.

Он ставит на стол бутылку вина, что принес с собой, затем поворачивается и берет меня за руку. Берет за руку и поглаживает ее шершавыми подушечками пальцев.

– С тобой все хорошо?

– У-у, да. – Я высвобождаю свою руку и принимаюсь искать обувь, но не нахожу. Подбоченившись, я останавливаюсь посреди комнаты. – Я купила джандалы, и теперь не могу их найти.

Хавьер нагибается.

– Эти?

– Да, спасибо. – Я надеваю сандалии. – Готов?

– Подожди. – Он кладет руку мне на поясницу, заставляя повернуться к нему лицом. – Что случилось?

– Хавьер, я умираю с голоду. Того и гляди превращусь в кровожадного монстра. В настоящего живого монстра, с рогами и всеми прочими атрибутами.

– М-м. – Он смахивает волосы с моего лица. – Давай поговорим.

Я стою близко от выхода и чувствую, как по ногам дует из-под двери. Мне отчаянно хочется укрыться от его темных добрых глаз и ласковых жестов, от его благосклонного внимания.

– Да все нормально… – мотаю я головой, и потом, к своему ужасу, понимаю, что по моему лицу струятся слезы, льются и льются, абсолютно против моей воли. Как у шестилетнего ребенка. Но я безмолвствую, будто онемев, и только смотрю на него.

Из кармана он достает носовой платок, без лишних слов вкладывает его мне в руку и ведет меня к дивану. Я сажусь, он устраивается рядом. Я утыкаюсь лицом ему в плечо, и меня прорывает. Это бессловесная гигантская волна душевного надлома, у которой, кажется, нет ни конца, ни края, и я беспомощна перед ней. Она выкатывается из меня, без видимой причины, – из-за всего сразу.

Хавьер просто обнимает меня – одной рукой гладит по волосам, по спине, другую держит на моем колене, придавливая меня к земле. Десятки воспоминаний проносятся в моей голове. Дилан – ему шестнадцать-семнадцать лет – бегает по берегу с Угольком. Пес его нагоняет и принимается лизать ему лицо. Дилан радостно смеется. Я подбегаю к ним, обнимаю Уголька и Дилана. Уголек лижет мне лицо и руки, и потом мы все вместе забегаем в волны… Отец учит меня нарезать помидоры тонкими ровными ломтиками – обязательно острым, очень острым ножом, вот, видишь… Родители танцуют щека к щеке – влюбленные друг в друга и такие красивые… Джози приносит мне огромный русалочий торт, который они с Диланом испекли для меня. На торте горят восемь свечек, а глазури больше, чем мы могли бы съесть.

И еще. Ветреной ночью, свернувшись калачиком, я лежу вместе с Джози и Диланом на берегу и с наслаждением вдыхаю запахи их тел – аромат счастья. Сижу неподвижно, подставляя лицо маме, а она наносит на него макияж для Хеллоуина. Сижу на коленях у отца, а он гладит мне волосы утюжком и говорит кому-то, что я – копия его матери.

И Джози. Джози на берегу в крошечном бикини, которое вечно сваливалось с нее, когда она была маленькой. Джози кружится в танце на террасе «Эдема», и ее длинные волосы развеваются у нее за спиной. Джози, полуголодная и больная, на пороге моего съемного жилища; я распахиваю дверь и впускаю ее.

Наконец слезы иссякли, по крайней мере, пока.

– Пойду умоюсь.

Хавьер протягивает мне чистое полотенце, и я узнаю зеленый сетчатый рисунок столового белья. Сгорая от стыда, я беру его и промокаю слезы.

– Извини.

– Не извиняйся, – качает он головой, опустив уголки губ. И опять участливой рукой приглаживает мои волосы, убирает с моего лба влажный завиток.

– Может, все-таки расскажешь?

Я набираю полные легкие воздуха.

– Я нашла сестру, и у меня за целый день крошки во рту не было. – Маме звонить пока не решаюсь: еще не придумала, что ей сказать. А Хавьер умеет слушать. И вообще, чужому человеку – в моем случае, временному любовнику – всегда легче излить душу. – Пойдем в ресторан, и там я тебе все расскажу.

– Ладно. – Он ласково стискивает мою ладонь. – Думаю, нам понадобится много вина.

Я фыркаю и вытираю нос, поднимаясь с дивана.

– Да будет так. – Его сорочка на плече увлажнилась от моих слез. – Наверно, тебе надо переодеться?

– Нет. – Он хлопает ладонью по мокрому пятну. – Это бесценные слезы.

В горле у меня образуется комок. Беда в том, что Хавьер мне нравится. Нравится его добродушно-веселый характер, нравится его непринужденность.

– Чувак, у тебя вообще есть недостатки?

Смеясь, он разводит руками: что я могу поделать?

– Спасибо тебе, Хавьер, – улыбаюсь я.

– De nada, – подмигивает он.

* * *

Ресторан, куда мы идем, носит название «Има». Посетители только-только начинают прибывать, и мы занимаем кабинку в глубине зала, в самом углу, усаживаясь в удобной близости. Запахи стоят обалденные, у меня слюнки текут. Хавьер просит принести вина и хлеба, и вскоре официантка ставит перед нами корзинку хлеба с оливковым маслом и бутылку «Пино нуар»

Хавьер внимательно изучает меню, задавая официантке вопросы, пока та наливает нам в бокалы воду, и я понимаю, что эта кухня ему знакома, чего я не могу сказать о себе. Он заказывает жареного цыпленка с разными овощами, на закуску – блюдо под названием брик.

– Поверь, это очень вкусно. – Он возвращает меню. – Яйцо с консервированным лимоном и тунцом в тесте. Пальчики оближешь.

– Отец мой любил консервированные лимоны, – говорю я. – В традиционной сицилийской кухне этого нет, но в молодости он какое-то время жил в Марокко, и там к ним пристрастился. Часто использовал их в своих блюдах.

– Помнишь какие-нибудь?

Я потягиваю вино. После нескольких жадных глотков у меня возникает ощущение волшебной легкости в задней части шеи и в спине. В легких снова появляется пространство для воздуха.

– Он готовил жареного цыпленка с оливками и консервированными лимонами – умереть можно, как вкусно. В детстве это было одно из моих самых любимых блюд.

– Большинство детей любят протертую пищу.

– Отец считал, что детей нужно кормить тем же, чем и взрослых. Мы с раннего возраста учились ценить хорошую кухню.

Хавьер помолчал. Потом:

– А было что-то, что тебе не нравилось?

– Да, в общем-то, нет. Джози в еде была более привередлива, чем я. Не всякую рыбу соглашалась в рот взять. Они часто ругались по этому поводу. – И я снова в «Эдеме», ребенок, пытаюсь удерживать в равновесии нашу неуживчивую скандальную семью. – Она теперь зовется Мари. Без «я». Не Мария, а Мари, – уточняю я.

– Ты с ней разговаривала?

Я киваю, как робот, и снова пригубливаю вино из бокала, внезапно, осознав, что алкоголь, возможно, не станет мне другом, когда я нахожусь в столь растрепанных чувствах.

– И не только. Я нашла ее. Виделась с ней. – Ко мне возвращается то мгновение, душераздирающее и более яркое, чем можно было ожидать. – Недолго. Она неплохо преуспела в жизни – мать, жена, деловая женщина. Только что купила особняк, принадлежавший одной знаменитой актрисе тридцатых годов.

Хавьер кивает.

– Я выяснила, где она живет, а потом случайно столкнулась с ней на набережной в Девонпорте.

– Не случайно, – возражает он, пододвигая ко мне корзинку с хлебом.

– Ты прав, не случайно. – Наша встреча встает перед глазами, словно наяву. – Она выглядит великолепно! Я ждала чего-то другого. Чего – не знаю. – Как и полагается, я окунаю хлеб в чашечку с оливковым маслом. – Последний раз мы виделись, когда я училась в мединституте. В один прекрасный день она заявилась без предупреждения… в жутком состоянии. Волосы грязные, как будто сто лет не мылась. Создавалось впечатление, что она жила на улице, и, думаю, это было недалеко от истины. Пьяной она тогда не была, но я видела, что она доведена до отчаяния. Джози являла собой столь жалкое зрелище, что мое сердце не выдержало, и я ее впустила. – Я отламываю кусочек хлеба и кладу его в рот, продолжая вспоминать: – Она жила у меня несколько недель, на съемной квартире. Спала на диване, готовила для меня, за что я была ей ужасно благодарна – словами не передать. А потом однажды я вернулась домой, а там пусто. Ни одной вещи. – Я покачала головой. – До сих пор поверить не могу, что она со мной так поступила. – У меня пересыхает в горле, голос сипит: – Ограбила меня.

– Она принимала наркотики?

Я киваю.

– Я абсолютно уверена, что к тринадцати годам она уже была алкоголичкой, а спиртное употреблять начала гораздо раньше. – В лице Хавьера мелькает ужас. – Извини, – отмахиваюсь я. – Это очень печальная и страшная история. Сама не знаю, зачем гружу тебя.

– Ты меня не «грузишь». – Он накрывает мою ладонь своею. Под тяжестью его руки мои расшатанные нервы немного успокаиваются. – Я с интересом тебя слушаю.

Спорить с ним у меня нет сил, устала я притворяться.

– В детстве она была для меня средоточием моей жизни. Центром вселенной. Лучшая подруга, сестра… – Я запинаюсь.

– И…?

– Родственная душа, – заканчиваю я, и мои глаза заволакивают слезы. Сглатываю слюну, чтобы сдержать их. – Как будто мы знали друг друга вечно, с сотворения мира.

– В Испании мы называем это alma gemela. Вторая половинка.

Его слова бередят рану в моем сердце.

– Alma gemela, – повторяю я.

– Молодец.

– Беда в том, что моя вторая половинка постоянно бросала меня, снова и снова. – Я качаю головой. – После землетрясения я была так одинока, что воспринимала это как болезнь. Как нечто, от чего можно умереть.

– О, mi sirenita. – Хавьер поднимает со стола мою руку, целует запястье, кладет ее себе на сердце и произносит тихо: – Так тоже бывает. От одиночества умирают.

Я испытываю огромное облегчение, что исторгла все это из себя, что чувствую рядом тепло его тела, тяжесть его сильной руки.

– Просто я не знаю, что теперь об этом думать.

– Может быть, – ненавязчиво советует он, – пора перестать думать и отдаться на волю чувств.

Но сама эта мысль вызывает головокружение, потому что меня переполняют жгучие эмоции. Они медленно кипят, закипают, начинают бурлить. Если я позволю этой лаве излиться, она всех нас сожжет дотла.

Чтобы не утратить самообладания, я делаю глубокий вдох и выпрямляю спину.

– С тех пор, как мы познакомились, только и делаю, что говорю о себе, – со скорбной улыбкой замечаю я.

С минуту он просто смотрит на меня.

– Твои поиски – большое дело. Не надо извиняться за то, что они отнимают столько душевных сил. – Хавьер накрывает ладонью мою руку, которую держит в другой своей руке. – Ты сама – грандиозная личность. И должна думать о себе тоже. Не только о своей сестре.

Я отвожу взгляд, сглатывая комок в горле. Киваю.

К счастью, напряженную атмосферу за столом разряжает официантка, ставя перед нами наши закуски – конвертики из тонкого хрустящего теста, в которое завернуты тунец с глазуньей. Желток выливается на тарелку, когда я разрезаю пирожок. На вкус это – море, горячее солнце и нега.

– М-м-м, восхитительно.

Хавьер улыбается, закрывая глаза.

– Божественное лакомство. Я подумал, что тебе должно понравиться.

Я беру вилкой желток и густой красный соус, довольно острый на вкус, и пробую их отдельно от теста. С наслаждением смакую на языке жгуче-масляную смесь.

– А что это красное?

– Харисса[33].

– Потрясающе.

– Есть с тобой – одно удовольствие, – говорит Хавьер. – Думаю, мне бы понравился твой отец, если это он привил тебе страсть к еде.

– Да, – киваю я. – Думаю, ты тоже пришелся бы ему по душе.

– Он умер?

– Да. Погиб во время землетрясения.

Хавьер ждет, и я понимаю, что неосознанно напряглась, затаив дыхание.

– Наш ресторан и дом, где мы жили, стояли на скале, что высится над бухтой, – всего в двух милях от эпицентра землетрясения. Они обрушились в океан. Отец в то время находился в кухне, где, вероятно, он и хотел бы умереть.

Хавьер чертыхается себе под нос.

– И ты там находилась?

– Я была в доме, но, как только затрясло, выскочила на улицу. Всегда говорят, что во время землетрясения нельзя оставаться в помещении, вот я и побежала к дороге. Меня сбило с ног. Я лежала на животе, прикрывая голову руками, и ждала, когда все закончится.

– Pobrecita[34]. – Он касается моей спины. – Ты, наверно, была вне себя от страха.

– И да, и нет. Я была напугана, но также знала… – я невесело смеюсь, – …будучи повернутой на учебе, что толчок обычно длится не больше тридцати секунд, и сосредоточилась на своих впечатлениях. Думала, надо же, как удивительно: глыбы грунта наползают друг на друга.

Хавьер сверкнул улыбкой.

– Правда, я поняла, что землетрясение это мощное, и попыталась оценить его магнитуду по шкале Рихтера. Решила: никак не меньше семи баллов. Или, может быть, даже восемь, а это большая редкость.

– И твоя оценка оказалась верной?

– Да. – Официант приносит нам основное блюдо, и я отклоняюсь назад, давая ему возможность поставить его перед нами. – На самом деле толчок длился пятнадцать секунд, и, по официальным данным, его магнитуда составила шесть и девять десятых балла. И было еще семьсот сорок пять повторных толчков.

От тарелок поднимается упоительный аромат – дух земных радостей. Сочный жареный цыпленок с большим блюдом овощей, моркови, нашпигованной фетой, салатом из помидоров, риса с чечевицей и шпината источают запах всего здорового и домашнего, что есть на свете, и я едва ли обращаю внимание на то, как официант убирает пустую посуду, заново наполняет наши бокалы и опять исчезает.

– Позволь мне. – Я беру нож и отрезаю от цыпленка по кусочку для себя и Хавьера. Мы набрасываемся на овощи, а потом, словно марионетки, управляемые с помощью одной и той же струны, кладем руки на колени и замираем. Пусть не в молитве, но, безусловно, из чувства благодарности.

– Необыкновенно, – выдыхаю я.

– Да, – соглашается со мной Хавьер.

Мой отец, сидя напротив нас за столом, отрывает от цыпленка лакомый кусочек, пробует его на вкус и одобрительно кивает.

Мы снова принимаемся за еду.

– В детстве я любил читать про бедствия и катастрофы, – признается Хавьер. – Помпеи, «черная смерть», инквизиция.

– Веселенькие темы. – Я смакую ломтик моркови. – Подробности помнишь?

– Конечно. В семьдесят девятом году при извержении Везувия тепловой энергии выделилось в сто тысяч раз больше, чем при взрыве атомной бомбы, сброшенной на Нагасаки…

– В сто тысяч раз? – скептически повторяю я.

Хавьер поднимает ладонь в клятвенном жесте.

– Клянусь. Из жерла вулкана вырвалось раскаленное облако из камней и пепла. Оно поднялось на высоту тридцати километров и убило на месте две тысячи человек.

– Ты там был?

– М-м. Это странное и жуткое место. – Он помолчал, глядя на томаты. – Объедение. Ты их попробовала?

– Да. А ты рис ел?

Он кивает, зубьями вилки с восхищением перемещая на тарелке кусочки курицы и гарнира.

– Мигель хвалил этот ресторан, но я даже не ожидал, что здесь… настолько великолепная кухня.

На меня накатывает волна эмоциональной усталости. Мне хочется сбросить с себя бремя поисков сестры, бремя прошлого и смотреть только вперед. Хочется – это желание возникает внезапно – приходить с ним сюда много раз, на протяжении многих лет. Я почти представляю, как мы с ним, постаревшие, сидим на этом самом месте через десять-двадцать лет. В его волосах серебрится седина, но длинные ресницы все так же обрамляют чудесные темные глаза, и он ест, как сейчас – с благоговением.

Остынь, Бьянки, урезониваю я себя и меняю тему разговора.

– Мигель – брат твоей бывшей жены?

– Теперь он – мой брат. То ведь было очень давно.

– Он часто выступает вместе с тобой?

– Нет. – Хавьер склоняет голову. – Мы с ним… вращаемся в разных кругах.

Теперь улыбаюсь я.

– Скромничаешь, да?

– Возможно. – Он передергивает плечом.

Я кладу себе еще моркови и прошу:

– Расскажи про свою бывшую. Вы долго были женаты?

– Нет-нет. Мы были молоды, когда познакомились. В постели все было очень хорошо.

Во мне пробуждается жгучая ревность. Странно. Обычно ревность мне не свойственна.

– Я уверена, что любой женщине с тобой в постели хорошо. – Я хотела произнести это легко и непринужденно, и лишь когда слова слетают с языка, понимаю, что получилось наоборот.

Взгляд его вспыхивает.

– Благодарю за столь любезный комплимент, – говорит он тихо, – но, к сожалению, это не всегда так. Партнеры должны подходить друг другу физически и эмоционально, иначе… – Он пшикает, разводя руками.

Я киваю, делая вид, будто не чувствую, что у меня на щеках проступил румянец.

– Мы поженились и поначалу жили душа в душу. Ей нравилось путешествовать со мной, нравились толпы народа и слава.

Я кладу в рот еще один кусочек сочного пряного цыпленка.

– М-м.

– В конце концов, думаю, она заскучала по обычной жизни. Дети, собака, летними вечерами – прогулки на городскую площадь, чтобы пообщаться с друзьями.

– Хорошая жизнь.

– Для кого-то – да.

– Не для тебя.

– В ту пору – нет. Давно это было.

– А теперь?

– Теперь? Нужна ли мне такая жизнь?

– Такая жизнь, – пожимаю я плечами. – Та женщина.

Хавьер чуть сощуривает глаза.

– Та женщина – нет. А жизни такой иногда хочется. – Он берет ломтик хлеба. – Ты не производишь впечатления ревнивицы.

– Я не ревнива, – отвечаю я и добавляю: – Обычно.

– Мы с ней давно развелись. Мой брак для меня теперь все равно что роман, который я когда-то читал.

На столе жужжит мой телефон, я в тревоге смотрю на него.

– Эсэмэски мне пишет только мама, а там сейчас глубокая ночь.

– Да, конечно.

Я переворачиваю телефон экраном вверх. Нужно договориться, где мы завтра встречаемся.

Внутри меня бушует лава, и я думаю про Помпеи.

– Забыла, что дала сестре свой телефон, – объясняю я, снова переворачивая аппарат лицом вниз.

– Ответь. Я не возражаю.

Я качаю головой, накрывая телефон ладонью, словно отказываюсь впускать Джози в свою жизнь. Я слишком долго ее ждала.

– Подождет.

Глава 24

Кит

Утром следующего дня я плыву на пароме в Хаф-Мун-Бей. Спокойна, как хирург. Хотя, если честно, в применении к хирургам, под словом «спокойный» подразумевается «бесчувственный». Встречаются, конечно, и эмоциональные хирурги, но тот, кто хочет преуспеть в этой профессии, должен быть немного роботом. На стажировках в хирургическом отделении я превращалась в комок нервов. Неотложка мне всегда была ближе.

Ладно, бог с ним. Я пью кофе на почти пустом пароме. Во всяком случае, от центра он отчалил почти пустой. Там столько народу сошло, что можно только удивляться, где они все здесь поместились.

Паром этот не ориентирован на туристов, поэтому я сижу у окна и смотрю на живописные вулканические острова. Думаю: а если бы один из них начал извергаться, выделяя тепловую энергию, в 100000 раз превосходящую энергию взрыва атомной бомбы, сброшенной на Нагасаки? Что это было бы за зрелище? Даже представить трудно, глядя на безмятежную синеву океана и еще более синие острова. По моей просьбе Хавьер не остался у меня на ночь, и я спала так крепко, что лицо до сих пор измято.

Но, должна признать, утром мне не хватало его общества. Он не прислал сообщения. Я сама собралась было написать ему, но передумала. Он знает, что у меня запланирована встреча с сестрой: я отправила ей эсэмэску вечером, когда мы с ним возвращались в гостиницу, и она сказала, куда хотела бы поехать со мной.

Одновременно жду и страшусь этого.

С мамой тоже пока еще не поговорила: не знаю, что ей сказать. Да, она жива. Да, у нее все хорошо. Просто чудесно! И у тебя двое внуков девяти и семи лет, о существовании которых ты даже не подозревала.

Нет, лучше сказать как-то иначе, как советовал Хавьер.

Посему разговор с мамой я откладываю на некоторое время, решив, что позвоню ей после встречи с сестрой.

Паром движется плавно, и через несколько минут после отплытия я сознаю, что вода, как обычно, влияет на меня чудодейственно. Наблюдаю за парнем на байдарке. Он сначала уклоняется от кильватерной струи моторной лодки, а потом въезжает в нее и радостно вращается на месте, вызывая улыбку на моих губах. Я влюбляюсь в этот уголок света. Здесь столько воды, столько неба. Мне нравятся здешние городки с крытыми пешеходными дорожками и разношерстными магазинчиками – они как будто из другого времени. Мне нравится подлинная красота местных пейзажей, своим великолепием затмевающих все сущее. Красота настоящего времени.

Как и окруженная холмами укромная бухта, куда везет меня паром, – ее я еще не видела. У пристани пришвартованы десятки парусников и яхт самых разных размеров; на склоне холма, что высится над ними, беспорядочное скопление домиков. Я схожу на берег. Джози уже ждет меня. Волосы у нее убраны назад, глаза прячутся за солнцезащитными очками, в руке – шляпа, которой она машет мне.

Я поднимаю руку, восхищаясь собой и одновременно ненавидя себя за свое внешнее спокойствие. На самом деле я нервничаю, возбуждена до дрожи и нахожусь на грани слез, но, если разревусь, возненавижу себя еще больше.

Приближаясь к Джози, я вижу, что по лицу ее струятся слезы, и это приводит меня в ярость. Она бросается ко мне, но я останавливаю ее, выставляя вперед руку. Произношу ледяным тоном:

– Нет. Вчерашняя встреча застала меня врасплох, но ты все эти годы знала, что я с ума схожу от горя, и позволила, чтобы я страдала, думая, что ты погибла. Джози, как ты могла так поступить?

– Мари, – поправляет она меня, понижая голос. – Теперь меня зовут Мари.

– Я не… – Мне хочется ее ударить.

Должно быть, она поняла это по моему лицу.

– Я готова выслушать все твои упреки. – Джози сдвигает очки на макушку. Под глазами у нее круги. – Ты можешь кричать на меня сколько влезет, и я постараюсь честно ответить на все твои вопросы. Но давай… не здесь… ладно? – Глаза у нее будто черные пуговки, точь в точь как у отца. Я тону в их глубине.

– Ладно, – уступаю я, смягчаясь. – Ты хорошо выглядишь, Джо… Мари. Очень хорошо.

– Спасибо. Я не пью пятнадцать лет.

– С тех пор, как погибла?

Она высоко вскидывает подбородок и смело встречает мой взгляд: за это ее совесть не гложет.

– Да.

– Мама, вообще-то, тоже.

Глаза ее на мгновение вспыхивают.

– Даже так?

– Да.

Она смотрит на меня, открыто рассматривает – волосы, лицо, фигуру.

– Ты стала красавицей, Кит.

– Спасибо.

– Я все время ищу о тебе информацию в Интернете. Читаю о тебе на маминой страничке в «Фейсбуке».

– Вот как? – И в этом у нее было огромное преимущество передо мной, осеняет меня. Пока я скорбела о ней, выискивая в толпе ее лицо, она читала обо мне в соцсетях. Качая головой, я отвожу глаза.

– Ты – врач, – тихо говорит она, тронув меня за руку, в том месте на сгибе локтя, где татуировка. – И у тебя прикольный кот.