Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара
Мама замялась. Я знала, что Дилан солгал, сказав, что ему шестнадцать лет; на самом деле ему было тринадцать, когда он впервые переступил порог нашего дома. Мама тоже не стала открывать всей правды – напротив, украсила ложью его ложь.
– Три года. С семнадцати лет.
Дилан жил с нами шесть лет, и она это, конечно, знала.
– Вот это новые повреждения – на ноге, на руке, на ключице. Сломанная скула почти зажила. – Я смотрела, как врач указкой тычет в яркие белые пятна на серых костях.
Мама кивнула.
Потом доктор перешел к другим снимкам. На второй ноге лодыжку пересекала зазубренная серая линия. Аналогичные линии виднелись на запястье и нескольких ребрах. Это застарелые переломы, объяснил доктор.
– Я даже не уверен, что он обращался с ними к врачу.
Мама прикрыла ладонью рот.
– Господи помилуй. Кто мог бы это сделать?
– И не такое бывает, – отозвался доктор.
Стоя у постели Дилана, я ладонью накрыла его запястье со старым переломом, потом нагнулась и положила на нее голову. Я думала о его шрамах, от сигар и пряжки ремня, и мне хотелось кого-нибудь убить.
Очень медленно.
Это было зверское мощное чувство.
Кит, когда узнала, долго плакала, но я не пролила ни слезинки.
* * *
После выписки из больницы Дилану предстоял долгий период реабилитации. Но к его услугам были три заботливые сиделки, которые ревностно ухаживали за ним, приносили ему книги, играли с ним в карты и другие игры. На первых порах он был замкнут и печален, сидел как сыч в своей комнате, отказываясь спускаться вниз, даже когда стало ясно, что он вполне может сползти по лестнице на заднице. Ни с кем из нас он не разговаривал – просто сидел и апатично смотрел в окно.
Но Дилан не представлял, на что способны женщины Бьянки. Мама каждое утро проветривала его комнату – раздвигала шторы и впускала в помещение свежее дыхание океана. Она меняла ему постель и повязки, заставляла содержать в чистоте свое тело, обтирая его мокрой губкой, пока он не окреп настолько, что мог делать это сам.
Кит приносила ему ракушки и птичьи перья, сообщала о состоянии океана и об условиях для серфинга, рассказывала, кто какие трюки вытворял на волнах.
Я читала ему, иногда по несколько часов кряду. В школьной библиотеке специально для него выискивала приключенческие рассказы, ходила в букинистическую лавку в Санта-Крузе, где покупала интересные романы, которые, как мне казалось, могли его увлечь. Дилан отвергал любые книги, в которых описывались жестокость и насилие. Соответственно «за бортом» оставалась масса ужастиков и авантюрных историй, но я все же сумела подобрать ему подходящее чтиво. В маминой комнате нашла толстые исторические романы – «Зеленая тьма»[36], романы Тейлор Колдуэлл[37], истории о прошлых временах. Это, конечно, были не любимые мною книги Джоанны Линдсей[38], но они имели более закрученные сюжеты и Дилану нравились.
Отец раскаивался, так как знал, что он поступил несправедливо по отношению и ко мне, и к Дилану, но в искупление своей вины пошел лишь на одну уступку: позволил Дилану вернуться к нам при условии, что тот, когда поправится, сразу устроится на работу.
Сидя в пробке на мосту Харбор-бридж, я пытаюсь найти объяснение тому, почему я ему читала, а не он – сам себе. Наверно, была какая-то причина, но я ее не помню. Как бы то ни было, я читала ему всю весну и все лето, пока он постепенно исцелялся.
По крайней мере, физически. Его психологическое состояние оставляло желать лучшего. Он мало разговаривал и горстями пил таблетки – в ту пору про опиоидный кризис никто и слыхом не слыхивал, и врачи направо и налево выписывали «Викодин» и «Перкоцет».
То лето выдалось жарким. Кондиционеров у нас не было, и я пыталась уговорить Дилана спуститься вниз и немного позагорать на площадке перед домом, с которой открывался вид на океан.
– Ты бледен, как привидение, – дразнила его я.
Он в ответ лишь пожимал плечами.
Поскольку стояло лето, я занималась серфингом и тусовалась с друзьями на пляже, что находился дальше по дороге от нашей бухты. Скоро мне исполнялось пятнадцать, я расцвела и выглядела чертовски сексуально. И знала это. Мои волосы отросли до ягодиц, и, когда я их распускала, белокурые волны на фоне моей смуглой от загара кожи, зачаровывали парней. А еще их сводило с ума то, что на серфе я могла обставить почти любого из них. Не так, как Кит, конечно. В искусстве покорения волн она превосходила меня, даром, что была на два года моложе. Рослая и широкобедрая, на милашку она не тянула, но ее физические данные вкупе с умением балансировать на доске завоевали ей уважение среди парней, признававших ее первенство на волнах.
В этом, по большому счету, я сестре не завидовала. Пусть она слыла более искусным серфером, зато во всем остальном королевой была я. Могла заполучить любого парня, какого пожелаю, даже если он был старше, лет восемнадцати. По ночам на пляже, покуривая травку и приучаясь нюхать кокаин в компании местных бездельников, я заодно освоила массу ухищрений по ублажению парней. Руками, ртом. Я позволяла снимать с меня топы, но никто не смел прикасаться к тому, что находилось ниже. Мне нравилось целоваться, и я целовалась много, балдея от возбуждения и упиваясь ощущением собственной власти.
До конца я никогда не шла, и потому не считала свое поведение зазорным. Я была юна. Жила на берегу океана. Каталась по волнам, тусовалась, развлекалась с парнями. А чем еще можно было заниматься?
У Кит были другие интересы. Травмы Дилана, прошлые и настоящие, пробудили в ней интерес к анатомии, к медицине, и она записалась в какой-то лагерь для ботанов в Лос-Анджелесе, подала заявку, и ее, естественно, приняли. Мне пришлось на время отказаться от тусовок, потому что родители тоже на две недели уехали на какую-то конференцию рестораторов, которая проводилась на Гавайях. Они устроили себе второй медовый месяц – по моим подсчетам, уже пятый, а то и двадцатый. Мама с папой постоянно остервенело ссорились, а потом мирились.
На этот раз Дилана оставили на мое попечение. Поначалу я злилась. С ним было скучно до ужаса. Даже когда я читала ему главы с описанием эротических сцен, он не поглядывал на меня и вообще никак не реагировал, лишь безучастно смотрел в окно.
Но прежде Дилан всегда заботился о нас с Кит, и я не могла допустить, чтобы он в одиночестве провалялся в своей комнате целых две недели. В первые дни я все пыталась выманить его из постели, заставить сойти вниз, но он передвигался на костылях только на верхнем этаже. С тех пор, как вернулся домой, он еще ни разу не спускался вниз.
Я приносила ему наверх еду. Убирала за ним грязную посуду. Давала ему чистую одежду. Лекарства. Помогала принять душ.
– Да вымой ты голову хоть раз. Волосы как засранная пакля, – орала я.
На четвертый день мне все это уже надоело до чертиков. Вечерело. Было жарко.
– Дилан, давай-ка, поднимай с постели свою задницу, пойдем на улицу.
– Иди, – отвечал он. – Мне и здесь хорошо.
Я закатила глаза.
– Ну что за бред?! Что с тобой, черт побери?!
Его серебристо-синие глаза блестели в сумеречном свете.
– Ты не поймешь, Кузнечик.
– Это почему же? Или, по-твоему, ты единственный на всем белом свете, кому доводилось страдать?
Дилан резко повернул голову.
– Нет! – Он взял меня за руку, и я ее не отдернула. – Просто я чертовски устал.
– От чего?
Он закрыл глаза. Ресницы отбрасывали длинные тени на его широкие скулы. Раны на губах затянулись, и в мягком вечернем освещении они приобрели розовый оттенок. Он был похож на эльфа, забредшего в чужую страну. При мысли о том, что он и в самом деле мог погибнуть, у меня заныло в груди. Поддавшись безумному порыву, я наклонилась и приникла в поцелуе к его прекрасным губам.
Непередаваемое ощущение. Губы зажужжали, каждый нерв в теле зазвенел, и какое-то время – с минуту, может, две, точно не скажу – он отвечал, как будто машинально или потому что был в улете, а может, по обеим причинам. Для меня это не имело значения. Едва его губы раскрылись и наши языки соприкоснулись, мое тело воспламенилось; я думала, что потеряю сознание от этого поцелуя.
Он оттолкнул меня.
– Джози. Прекрати. Нет.
Красная, как помидор, я отскочила от него. Перекинула через плечо волосы.
– Просто хотела тебя растормошить. – Я выпустила его руку. – Хватит придуриваться, чувак. Жду тебя внизу, – заявила я, схватив с комода его болеутоляющие таблетки.
Он терпел два дня, а потом все же не выдержал и, бранясь от злости, сполз с лестницы на заднице. С распущенными волосами и в одних трусах: из-за переломанной ноги ему даже короткие шорты с разрезами трудно было натянуть.
– Дай мне мои гребаные таблетки.
Улыбаясь, я подошла к Дилану и бросила лекарство ему в руки.
– Может, воды хочешь попить? Или поесть что-нибудь?
После этого он наконец-то начал выходить из депрессии. Спускался вниз поиграть в карты за столом. Пару раз его навещали друзья. Они приносили с собой ром и сильную травку – бутоны конопли, покрытые кристаллами ТГК[39] так густо, что казалось, будто они обсыпаны алмазной крошкой. Я уже после второй затяжки ног под собой не чуяла.
Может, Дилан и не замечал, что я заметно повзрослела, однако его друзья оказались более наблюдательными. Один поцеловал меня в коридоре, когда мы все напились рому и так сильно обкурились, что я двух слов внятно произнести не могла. Оттолкнула его, качая головой. Ему было за двадцать, на груди уже пушилась довольно густая поросль. Я была абсолютно уверена, что одними поцелуями от него не отделаюсь.
Дилан вышел из-за угла как раз в тот момент, когда этот тип схватил меня за задницу.
– Ты офигел, что ли, козел? – вспылил он, отшвырнув от меня его руку. – Она же ребенок.
«Козел» пьяно хохотнул и попятился, выставив перед собой ладони.
– Все, все, ухожу. Только, старик, она не ребенок. Ты вообще смотришь иногда на нее?
У меня шумело в ушах, и мне, в моем одурманенном состоянии, внезапно захотелось, чтобы Дилан взглянул на меня как мужчина. И увидел во мне девушку.
Я подняла глаза: да, именно так он и смотрел на меня. Были только он и я – оба пьяные до одури от рома и наркотиков. Рубашки на нем не было – только джинсовые шорты с низкой посадкой. Опираясь на костыль, он стоял и смотрел на меня. И я чувствовала его мужской взгляд. На своих плечах. На волосах. На голом животе, выглядывавшем из-под короткого топа. Я была загорелой, коричневой, как пекан; распущенные волосы рассыпались по плечам и рукам, отдельными прядями падая на грудь, на маленькие округлости, прикрытые лишь тканью футболки. И всего лишь на секунду мне подумалось, что я легко сейчас могла бы снять свой топ и показать ему себя, упиваясь выражением его лица, тем самым, как мне казалось, которое я видела на лицах других парней.
– Ты очень красивая, Кузнечик, но все еще ребенок. С такими парнями нужно быть осторожнее.
Он повернулся и вышел из коридора, а я вдруг отчетливо поняла, что единственный парень, кто мне нужен, будет нужен всегда, это Дилан. Так всегда было и будет.
А еще я поняла, неким шестым чувством, что он чувствует то же самое.
* * *
До возвращения родителей оставалось пять дней, так что времени у меня было немного. Я придумывала тысячи способов, как его соблазнить, и некоторые даже пустила в ход. Нетуго завязала на шее бретельки своей маечки, и, когда помогала ему лечь в постель, с боков мои груди частично обнажились. Он, казалось, ничего не заметил. Я надела тонкую полупрозрачную блузку прямо на голое тело. Глядя на себя в зеркало, я была абсолютно уверена, что сквозь ткань просвечивают соски в обрамлении треугольничков незагорелой кожи. Я ходила в этой блузке целый день, а он вообще на меня не смотрел.
Я читала ему роман Джоанны Линдсей, и, как только дошла до пикантной сцены, он остановил меня, со смехом заткнув уши.
Однажды вечером стрекотали сверчки, океан пел, а звезды в вышине сверкали, как бриллианты.
– Пойдем в нашу бухту, – предложила я. – Ты ведь с костылем уже сможешь спуститься, да?
Дилан склонил голову, передавая мне косяк.
– Попробую. Тогда, может, текилу прихвати из кладовой?
– Конечно! – Я затянулась сигаретой и вернула ему косяк. – Я сейчас.
Я взяла бутылку текилы, лаймы и мое секретное оружие – маленький пакетик кокаина, который я нашла в маминой прикроватной тумбочке. Все это я сложила в рюкзак, сунула туда же одеяло, которое мы обычно расстилали на песке, и четыре бутылки содовой, чтобы не умереть от жажды.
– Все, идем.
Дилан чуть раздвинул губы в улыбке. Я была несказанно счастлива, что он стал почти самим собой.
– Уф, как же я рада снова видеть тебя.
Он рассмеялся, и мы стали осторожно спускаться вниз по деревянным ступенькам. Я шла впереди, чтобы не дать ему кубарем скатиться вниз, если он споткнется. Наконец мы ступили на песок, и я загикала.
– У-у-у-ух! – подхватил мой радостный вопль Дилан, одной рукой обняв меня за плечи.
Мы выложили наши трофеи – бутылку текилы, лаймы, соль, бонг и мешочек с травой. Затем я вытащила пакетик с кокаином.
– Шутишь? – удивился Дилан, приподнимая брови.
– Не-а. Настоящая штука. Мамин кокаин.
– Она убьет тебя, когда узнает, что ее дурь пропала.
Я повела глазами.
– Она не догадается, что это я взяла. – Со всей церемонностью я преподнесла ему пакетик. – Окажи честь.
– Ты раньше его нюхала?
– Пару раз, – солгала я, – и то совсем чуть-чуть.
Дилан разделил кокаин на полоски, мы их втянули в себя через нос, и через десять секунд я уже была на вершине блаженства – так хорошо мне еще никогда не было. Я вскочила на ноги и закружилась на ветру, подняв над головой руки.
– У-у-у-ух! – выкрикивала я с придыханием. – У-у-у-ух!
Дилан широко улыбался, наблюдая за мной. Я раскрепостилась, вновь стала маленькой девочкой, танцевавшей для посетителей в баре. Волосы струились вокруг меня, в голове звучали песни. С террасы к нам лилась мелодия, и я словно вышивала на ней. На мне была блузка с широкими рукавами и на резинке по нижнему краю. Я чувствовала, как вокруг моей талии вихрится ветер. Меня это невероятно будоражило. На волне чувственного опьянения и восторга я упала на колени, быстро стянула через голову блузку и прильнула к Дилану в поцелуе – в одно мгновение.
Под натиском моего тела он опрокинулся на спину. Его ладони опустились на мою голую спину, на руки. Какое-то время – довольно долго, как мне показалось, – он отвечал на мой поцелуй. Наши тела соприкасались, и я, почувствовав, что он возбуждается, осмелела. Села на нем верхом, притянула его ладони к своим грудям.
Он начал сопротивляться, протестовать, но я снова склонилась к нему.
– Дилан, покажи, как это должно быть. Всего один раз. Мы никому не скажем, никогда.
– Джози…
– Пожалуйста, – прошептала я ему в губы, прижимая ладони к его лицу. – Нас с тобой связывает нечто особенное. Настоящее. Прошу тебя. – Я снова его поцеловала.
И, одурманенный кокаином, он уступил. На берегу бухты, под покровом темноты.
До той ночи в своих фантазиях я представляла, что мы занимаемся с ним сексом как в кино – под романтическую музыку с нежностью предаемся любви, целиком и полностью сосредоточенные друг на друге. В реальности это было одновременно и лучше, и хуже. Ласки и поцелуи распаляли мою чувственность в миллион раз сильнее, чем я могла ожидать. Мы с ним словно сплавились. Казалось, я проникла в его израненную плоть, смешалась с кровью, что все еще текла в его теле. Он влился в мою кровь, в мою душу, и я стала другой, другим человеком. Услаждая меня неторопливо и бережно, он показал мне, что должна чувствовать женщина в объятиях мужчины, который ее любит. Тогда я впервые испытала оргазм: мое тело словно взорвалось, распалось на мириады осколков, которые вознеслись к звездам, а потом вернулись в меня и наполнили мое существо звездным светом. Я научилась доставлять удовольствие и ему, но в этом у меня уже был кое-какой опыт.
А вот сам половой акт причинял боль. Адскую боль. Я старалась не показывать, но это давалось мне нелегко. Тем более что ему не сразу удалось овладеть мной. Когда наконец получилось, я притворилась, будто мне это нравится. Но мне не нравилось. Совсем. После было много крови, которую я тоже скрыла от него.
Потом, пьяные, одурманенные, пресыщенные любовью, мы заснули на берегу, прижимаясь друг к другу, как щенята.
Одна ночь. Та единственная ночь.
Точка невозврата.
Глава 26
Кит
После встречи с Мари, сойдя с парома, я купила мороженое и села на скамейку. Ела и смотрела на прохожих. Мороженое – моя слабость. Холодное сладкое лакомство, дарующее глубокое наслаждение. В детстве я поглощала его в больших количествах – в огромных чашах, в рожках с тремя шариками разных видов, – столько, сколько разрешали родители. Сегодня выбрала ванильное и любимый сорт местных жителей – хоки-поки, с кусочками пористых ирисок. Обалденно вкусное. Жаль, что второй такой же шарик не взяла.
Однако с возрастом вырабатывается дисциплинированность, и я сосредоточиваюсь на мороженом, полностью отдавая себе отчет в том, что едой пытаюсь заглушить душевную боль. Ну и плевать. Сахар и сливки успокаивают нервы, а поток идущих мимо людей напоминает мне, что мои проблемы, сколь бы грандиозными сейчас они мне ни казались, это капля в океане.
Но, черт возьми, у меня будто земля ушла из-под ног.
После «гибели» Джози мама решила серьезно завязать с алкоголем. Она прошла месячный курс реабилитации в специальной клинике, а потом посвятила себя деятельности в обществе анонимных алкоголиков – ходила на встречи ежедневно, а то и по два-три раза в день. Она выполнила программу «12 шагов», нашла наставника и стала той матерью, в какой я остро нуждалась, когда мне было пять, шесть и шестнадцать лет, – умеющей слушать и быть рядом.
А главное, я в ее жизни вышла на первый план.
Поначалу меня это вгоняло в ступор. Я не знала, как реагировать на такую перемену. Как общаться с ней, если она зациклена только на дочери и своем трезвом образе жизни. На это, честное слово, у меня просто не было времени. Заканчивался последний этап моего обучения – курс узкоспециальной подготовки. В дополнение к моим обязанностям в клинике мне нужно было писать научно-исследовательскую работу и отчеты, но даже это ее не смущало. Она всячески давала мне понять, что всегда к моим услугам, если мне понадобится ее помощь. Терпеливо звонила мне раз в неделю или в две. Обычно ее звонки принимал автоответчик, на который неунывающим голосом она наговаривала сообщения – рассказывала о каком-нибудь забавном случае, произошедшем у нее на работе или во время ее долгих ежедневных прогулок. Впервые на моей памяти у нее не было любовника, и она не стремилась такового найти, и, поскольку ни мужчины, ни алкоголь теперь не посягали на ее внимание, у нее появилось гораздо больше свободного времени. И еще хобби – разведение комнатных растений. Узнав об этом, я чуть не лопнула со смеху: весьма странное увлечение для человека, который абсолютно не способен о ком-то или о чем-то заботиться. Но увидев ее орхидеи, смеяться я перестала.
Через какое-то время я стала отвечать на ее звонки. Переехала в Санта-Круз, устроилась на работу в отделение неотложной помощи. Через пару лет купила себе дом. А еще спустя два года поняла, что мама не собирается сходить со стези трезвенницы и вполне можно доверять ее новому «я». Как это часто бывает с детьми алкоголиков, которыми родители долго пренебрегали, полюбить ее всей душой я так и не сумела, но купила ей квартиру в доме на побережье, чтобы по ночам она слышала шум океана.
Лакомясь мороженым, я думаю, что надо бы позвонить маме. Узнать, как поживает Бродяга. Там сейчас вечер.
Но что ей сказать про Джози?
Я возвращаюсь в гостиницу. По пути мне приходит в голову, что, в принципе, теперь можно собираться восвояси. Сестру я отыскала. Сегодня вечером пообщаюсь с племянниками. Может быть, задержусь еще на пару дней, чтобы покататься по волнам. Пару раз встречусь с Хавьером. Я ведь так больше и не слышала его пение.
Грудь мучительно сжимает, но я прогоняю это ощущение. Мы с ним чудесно провели время. Конечно, я буду по нему скучать. Нам ничто не мешает поддерживать связь по электронной почте. А через несколько недель наша взаимная тяга друг к другу ослабнет.
В меня ты уже немного влюбилась, сказал он.
Влюбилась ли? – пытаюсь понять я.
Может быть. Или это все воздействие новых впечатлений. Поиски, местные красоты, отменный секс. Более чем. Фантастический. Думая об этом, я ловлю себя на мысли, что хочу прямо сейчас ощутить в своих объятиях его крепкое мускулистое тело.
Пожалуй, нет, это не любовь. Какое-то чувство, которому я не могу доверять.
Сейчас примерно три часа пополудни, и в это время роскошный мраморный вестибюль высотного здания, где я остановилась, безлюден: жильцы на работе, туристы смотрят достопримечательности. Вдруг понимаю, что не хочу подниматься в свой номер и любоваться из окна океаном. Я разворачиваюсь, перехожу улицу и иду в парк, что раскинулся на крутом склоне холма, к вершине которого зигзагом вьется тропинка.
У его подножия останавливаюсь, перекидываю ремешок сумочки поперек туловища и затем начинаю взбираться по склону. Меня окружает густая зелень; солнце, просачиваясь сквозь листву, расчерчивает на пышной зеленой траве узор из теней и светлых пятен. Глядя на эту сочную буйную растительность, я сравниваю ее с природой Калифорнии: что и говорить, на моей родине климат куда более сухой.
Мое внимание, пока я поднимаюсь по асфальтированной дорожке, приковывают деревья. Гигантские старые деревья. Крупнолистные фикусы с неправдоподобно раскидистыми кронами. Их длиннющие ветви переплетаются над головой, словно человеческие руки. Замедлив шаг, я кладу ладонь на один сук и веду рукой по коре до самого ствола – широкого, как небольшой автомобиль, с множеством закутков и расщелин. Я переступаю через корни и захожу в одно из углублений – достаточно просторное, хоть поселяйся там и живи. Наверняка когда-то оно и вправду служило людям жилищем.
Словно околдованная этими гигантами, я чувствую, как мои нервы успокаиваются, смятение улетучивается. Брожу по волшебному лесу, восхищаясь изяществом замысловатых конфигураций, которые образуют корни и сучья. Вон на траве растянулась фея – спит, укрывшись своими волосами. А вон из ветвей выглядывает малыш.
Всюду студенты из расположенного поблизости университета, парами или поодиночке, с увесистыми рюкзаками за плечами, бредут вверх по холму. Компания юнцов, натянув веревку между двумя стволами, изображает из себя канатоходцев; более натренированные еще и трюки на ней выполняют. Один из них, заметив, что я с интересом за ними наблюдаю, приглашает меня тоже испытать себя. С улыбкой качаю головой и иду дальше.
Наконец устраиваюсь в чашеобразной выемке раздвоенного ствола одного из деревьев, которую, это видно, уже полировала не одна задница. Идеальное ложе. Я откидываюсь спиной на ствол, вытягиваю перед собой ноги и мгновенно чувствую, как избавляюсь от печали, гнева и тревог. Мне даже кажется, что дерево слегка вибрирует, исцеляя меня, передавая мне свою силу. Глубоко вздохнув, я поднимаю глаза к лиственному своду. Ветер шелестит в кронах, трогает мое лицо.
Ощущения такие же, как в океане, когда я жду волну. Иногда мне даже не важно, придет волна или нет. Там, посреди могучей водной стихии, меня окутывает тишина, и я становлюсь частичкой ее древней толщи, но не растворяюсь в ней.
То же я испытываю и теперь. Чувствую себя частичкой дерева, парка, города, который за считанные дни пленил мое воображение. В его пространстве я могу задуматься: чего же я хочу?
Чего добиваюсь от сестры? Что я надеялась найти?
Теперь уже и не знаю. Не знаю, чего я ожидала.
Я подбираю с земли хворостинку, кручу, верчу ее в руке. Сознание заполоняют картины прошлого. Я болею гриппом, и Джози приносит мне куриный бульон, сидит со мной, читает вслух книжку о русалках. Джози с самозабвением кружится в танце на террасе с видом на море под одобрительными взглядами взрослых… Джози, как тигрица, бросается на мальчишку из нашей школы, который зажал меня в углу, чтобы пощупать. Она так сильно измутузила его, что он потом несколько недель ходил в синяках. Джози наказали, зато тот мальчишка ко мне больше не приставал.
И еще… Мы обе маленькие, и Дилан читает нам книгу, заплетает мне косы, ждет с нами автобус. Дилан в то последнее лето: из-за своей наркозависимости он превратился в пугало. Я вспоминаю его шрамы – их было очень много – и истории, что он выдумывал про каждый из них.
Наконец перед глазами встают наш дом и наш ресторан после землетрясения. Они обрушились со скалы, и их обломки усеивали склон, словно игрушки из опрокинувшейся коробки. И мама плачет, безутешно рыдает в голос.
Закрыв глаза, я прислоняюсь к дереву. Жаль, что нельзя повернуть время вспять и исправить их всех. Джози, Дилана, маму.
Я не хочу губить жизнь Мари. Сегодня вечером я приду на ужин в ее дом, пообщаюсь с племянниками, а потом уеду. Пока не знаю, как уладить этот вопрос с мамой, ведь ей отчаянно захочется стать бабушкой. Сердцем чую, что она грезит о внуках, а я – это совершенно очевидно – ее мечту никогда не осуществлю. Мама. Она тоже настрадалась. Почему я ни разу не сказала ей, что горжусь ею, что знаю, как тяжело ей было изменить свою жизнь? Она… удивительная женщина. Почему я до сих пор сторонюсь единственного человека, который снова и снова доказывает мне, что он никогда меня не бросит, ни при каких обстоятельствах?
Это откровение теплой волной омывает меня. Она всегда будет оставаться со мной.
Следующая волна приносит понимание того, что мне незачем сию минуту анализировать свои чувства. Всему свое время. Я буду доброжелательна с Мари и ее семьей. И сохраню тайну сестры. А маме все-таки скажу правду и о том поставлю в известность Мари/Джози. Дальше пусть сами разбираются.
Я расслабляюсь. Заботливое дерево убаюкивает меня, и я засыпаю в парке, в самом центре густонаселенного города. В полном покое.
* * *
По возвращении в гостиницу я выстирала красное платье, которое часто здесь надевала. Оно вполне гармонирует с джандалами, что я купила в Девонпорте. Я подумываю о том, чтобы заплести косу, но, представив Сару с ее непокорной гривой, заплетаю в косички лишь передние пряди, чтобы волосы не лезли в лицо, когда мы будем плыть на пароме.
Чуть раньше я отправила Хавьеру эсэмэску, спросила, не согласится ли он сопровождать меня на ужин к сестре. И он со всей учтивостью принял приглашение: «Для меня это большая честь». На мой стук он открывает дверь с телефоном у уха. Жестом предлагает войти.
– Извини, – произносит он одними губами и поднимает палец: минутку.
По телефону Хавьер говорит по-испански. Я впервые слышу его испанскую речь, и это напоминает мне, что мы с ним знакомы всего пару дней. Судя по тону, он разруливает какую-то проблему: быстро обменивается репликами со своим собеседником, задает вопросы и затем властно отвечает:
– Si, si. – Качает головой, поглядывая на меня, жестикулирует. Снова говорит по-испански: – Gracias, adios. – Кладет трубку и, раскрыв объятия, идет ко мне: – Прости, ради бога. Это мой импресарио. Ты выглядишь прекрасно.
– Спасибо. Это платье такое.
Широко улыбаясь, он расправляет рукава и застегивает манжеты.
– Отныне, видя тебя в нем, всегда буду представлять, как ты разделась, швырнула его мне, а сама – в воду. – Свои слова он сопровождает жестами, в конце присвистывает, руками показывая, как я ныряю в воображаемый залив. Волосы у него взлохмачены, и я, не раздумывая, убираю их с его лба и приглаживаю назад. Пальцы ощущают жар его тела. Убирая от него руку, я задеваю краешек его уха.
– Как дела? – спрашивает Хавьер.
– Нормально, – не сразу отвечаю я.
– Поговорила с сестрой?
Я разглаживаю перед его рубашки, приминаю хрустящий карман.
– Да.
– Больше не злишься? – спрашивает он, наклоняя голову.
– Да нет, злюсь. – Я делаю глубокий вдох. – Только… какой смысл? Дела давно минувших дней.
– М-м.
– Что? Не веришь?
Его руки падают мне на плечи.
– Понять, простить… на это нужно время.
Я показываю за спину, в сторону парка.
– Мне удалось немного поспать в объятиях колдовского дерева. Наверно, оно погасило мой гнев.
Хавьер улыбается и целует меня в нос.
– Возможно. Что ж, идем в гости к твоей воскресшей сестре. – Он берет меня за руку.
* * *
Хавьер не выпускает моей руки и на набережной Девонпорта, пока мы идем к ее дому. Вечер чудесный.
– Маме позвонила?
– Нет еще. Она, скорей всего, на работе.
– Наверно, никак не сообразишь, что сказать.
– Может быть. – Я бросаю на него взгляд и останавливаюсь. – Пришли.
Дом со светящимися окнами похож на украшенный глазурью торт. У меня голова идет кругом при мысли о том, какой огромный путь проделала моя сестра, чтобы наконец обрести новую жизнь здесь, в этом милом местечке, родить и растить детей. Перед глазами мелькают десятки разных образов Джози: малышка в русалочьих украшениях; десятилетняя девочка, заботящаяся обо мне и о себе, пока родители выясняют между собой отношения; распущенный подросток; серферша-наркоманка.
Кит, как ты не понимаешь?! Я должна была ее убить, сказала она.
Может, и правда у нее не было другого выхода. Но прямо сейчас, истощенная эмоционально, я не могу об этом думать.
В окне возникает собачья морда, слышится предупредительный лай. За стеклом внешней входной двери появляется девочка. Сара.
– Моя племянница, – дергаю я за руку Хавьера. Меня охватывает радостное волнение. Машу ей рукой. Мы поднимаемся на крыльцо. Она распахивает дверь. Вместе с Сарой нас встречает золотистый ретривер, он неистово виляет хвостом, а заодно и всей задней частью туловища. За ним чуть поодаль останавливается серьезная овчарка.
– Привет, Сара. Помнишь меня? Я – Кит.
– Я не должна звать вас просто по имени. Правильно, мисс Кит, да?
– Все верно. Извини. Я – доктор Бьянки.
– Доктор Бьянки? – с сияющими глазами повторяет Сара, пожимая мне руку. Для семилетней девочки рука у нее очень даже крепкая. – А вы мистер Бьянки?
– Сеньор Велес к вашим услугам, – со всей церемонностью представляется Хавьер, выступая вперед.
– Входите, – смеется Сара.
Следом за ней мы заходим в комнату с окнами по двум сторонам. С внутренней стороны на них ставни, вероятно, дополнительная защита при ураганах. Стены обиты солнечно-желтой тканью с замысловатым узором в оттенках основного цвета. Все помещение светлое, гостеприимное, радужное, прямо как Джози в детстве, – на меня это производит ошеломляющее впечатление.
Сара представляет собак: золотистый ретривер – это Тай, пушистый песик – Тоби, степенная черная овчарка – Пэрис. Только она заканчивает знакомить нас с домашними питомцами, в комнату влетает Саймон, на ходу вытирая руки.
– Жутко извиняюсь. И снова здравствуйте! – Он пожимает мне руку и чмокает меня в щеку. – Вы для всех Кит, или к вам нужно обращаться как-то иначе?
– Папа, она – доктор. Зови ее доктор Бьянки.
Мы встречаемся взглядами, и мне очень нравятся озорные искорки в его глазах.
– Вы позволите называть вас Кит?
– С удовольствием.
Мужчины знакомятся друг с другом, и затем нас ведут в оранжерею с видом на чудесный сад и теплицу, где накрыт стол на шесть персон. В середине стола горят свечи. Здесь цвета более мягкие: подставки под тарелки и подушки на стульях в зелено-голубых тонах.
– Как красиво!
Наконец появляется моя сестра – в простом голубом сарафане, поверх которого накинут тонкий белый кардиган. Волосы ее убраны под широкую ленту такого же голубого цвета, что и скатерть. Лента подчеркивает изящные линии скул и шеи, но не скрывает шрам. Раскрасневшаяся, она кидается ко мне, крепко обнимает, и ее пылкость снова вызывает у меня досаду.
– Я так рада, что ты пришла, – говорит она и затем переключает внимание на Хавьера.
Приветствуя его, Джози чуть замешкалась. Хавьер пожимает ей руку, целует в щечку.
– Хавьер Велес, – представляется он. – Рад знакомству.
– О, мой бог! – взволнованным тоном произносит она, задержав в ладонях его руку. – Для нас большая честь принимать вас у себя. – И, поворачиваясь к Саймону, объясняет: – Сеньор Велес – известный испанский певец.
– Вот как?
Я насмешливо смотрю на Хавьера. Он пожимает плечами, едва заметно кивает, словно считает, что нарушит этикет, если признает свой успех.
– Разве что кое-где и то немного.
– Понятно, – хмыкает Саймон.
Мари бросает на меня взгляд, качая головой.
– Кит, почему ты не предупредила меня, что твой друг – знаменитый музыкант?
– М-м. – Я поднимаю на него глаза, испытывая неловкость. – Забыла.
Все трое смеются, но Хавьер подносит мою руку к губам и осыпает ее поцелуями. Тем самым он выдает характер наших отношений, что мне не должно нравиться, но сейчас он меня выручил.
– За то я и люблю тебя, mi sirenita.
К нам присоединяется Лео. Он – копия своего отца и такой же спокойный, уравновешенный. Когда мы пришли, он был увлечен видеоигрой и не стал срываться с места.
Вместе с Мари я иду в кухню, а там обалденные запахи. На меня сразу пахнуло родным домом.
– О боже. Что ты приготовила?
Моя сестра горделиво улыбается, и меня до глубины души трогает то, с какой серьезностью она демонстрирует приготовленное ею блюдо.
Читать бесплатно другие книги:
