Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

Глава 28

Кит

Мы с Хавьером идем к парому. Всю дорогу я ощущаю на плечах отпечатки ладошек моей племянницы. Вечер погожий, над водой мерцают звезды; ослепительные огни Окленда по обеим сторонам постепенно редеют, убегая в жилые районы. Я вижу перекаты холмов, на которых построен город; каждый усеян собственной россыпью огней.

– Красивое место, – с тихим восхищением в голосе отмечаю я.

– Да, – соглашается Хавьер.

Мои чувства, мысли, слова окутывает кокон тишины. Мне нечего сказать, когда мы заходим на паром и садимся под крышей, наблюдая за движением темной воды. Хавьер не пытается разговорить меня. Не берет за руку – сейчас я этого не вынесла бы. Он просто молчит рядом.

Когда мы причаливаем, я спрашиваю:

– Ты сегодня поешь?

– Можно и попеть.

– С удовольствием бы тебя послушала, – киваю я.

– Ладно. – Он пытливо всматривается в мое лицо, но ни о чем не спрашивает, а просто убирает мне за ухо волнистую прядь.

– Она – чудесная девочка. Жаль, что я не знал тебя тогда.

Мне вспоминается, как я на берегу зарывалась ступнями в песок, пока Дилан разводил костер для нас, и у меня в животе снова закипает лава. Я решительно вытесняю из сознания ту картину. Еще хотя бы капля эмоций, и я не выдержу.

– Она ставит удивительные эксперименты. – Я кладу руку на сердце. – Я такая же была. Маленькая чудачка. С самозабвением занималась тем, что меня увлекало. Так и хочется ее защитить, уберечь от проблем.

Мне до тошноты противно, что мои поиски правды могут окончиться катастрофой для моей сестры. А ведь она столько лет заново отстраивала свою жизнь. После всего, что она пережила, это чертовски несправедливо. Ужасно, конечно, что она сымитировала свою гибель, но…

Не знаю.

В сумочке жужжит телефон. Обеспокоенная тем, что произошло в семье моей сестры после нашего ухода, я быстро достаю его. Мари прислала сообщение:

Завтра в 6 утра едем серфить. Будь готова.

Поездка на целый день.

– Извини, – говорю я Хавьеру. – Это сестра. – У меня нет снаряжения, – печатаю я, – нужно где-то взять напрокат.

Я найду все, что необходимо. Какая у тебя теперь доска?

Шортборд. Любая подойдет.

До встречи в шесть, перед гостиницей.

Отлично. Помедлив немного, я спрашиваю: Все нормально?

Нет. Но ты не виновата. Увидимся утром.

Я смотрю на Хавьера.

– Завтра утром мы едем на пляж, серфингом займемся.

– Отлично. – Паром останавливается. Хавьер берет меня за руку, помогает подняться с сиденья. Его крепкая хватка дарует успокоение. Кажется, что он не дает мне утонуть в моих мыслях или рухнуть в булькающую лаву спутанных чувств, которые испепелят меня дотла, превратят в угольки.

Угольки. Я улыбаюсь, вспомнив нашу старую собаку.

– В детстве у нас был пес, Уголек, – говорю я. – Черный ретривер. Он не расставался с нами ни на минуту. У тебя были домашние питомцы?

– Да. Много. Собаки, кошки, рептилии. Одно время, недолго, жила змея. Потом она куда-то уползла и больше я ее не видел.

– Что за змея?

– Обычная змея. Наверно, жила где-нибудь в нашем саду, пока не околела.

Мы идем к испанскому ресторану, где выступает Мигель, и я отмечаю про себя, что, оказывается, я уже вполне изучила некоторые маршруты: от парома до гостиницы, от гостиницы до рынка. Мне хотелось бы расширить свои познания, посмотреть, что лежит за парком с колдовскими деревьями. Перейти через мост, посмотреть, что это за огни в северной стороне. Но времени уже не остается.

– Думаю, мне пора возвращаться в свою настоящую жизнь.

– Уже?

Я пожимаю плечами.

– Маму надо отпустить: она пока вынуждена жить у меня. И на работе меня потеряли: я уехала неожиданно. Здесь свою задачу я выполнила.

Он кивает, по-прежнему не выпуская моей руки. Обычно меня это напрягает: ладонь потеет, кажется, что ее заперли. Но в его руке моей комфортнее, чем в любой другой. При этой мысли я едва не отдергиваю свою руку. Впрочем, неважно. Я же скоро уеду.

Перед входом в ресторан Хавьер останавливается и поворачивается ко мне лицом.

– Задержись еще на несколько дней. Вместе посмотрим город и окрестности. Устрой себе настоящий отпуск. Подари себе радость общения с родными.

Свет, льющий из дверного проема, каскадом падает на его лицо, озаряя нос, контур губ, линии шеи.

– Может быть.

– Подумай об этом.

– Хорошо.

Мы входим. Мигель, заметив нас, спешит навстречу. Сегодня на нем бирюзовая рубашка, выгодно оттеняющая его темные волосы и теплый цвет кожи.

– Hola, hermano![40] – они обнимаются по-мужски, похлопывая друг друга по спине. – А вы, должно быть, Кит. – Он протягивает мне руку.

Я отвечаю на его рукопожатие.

– Рада познакомиться. – В своем воображении я вижу глаза маленькой девочки, которые преследуют меня, бередят душу. – Хавьер много рассказывал о вас.

Мигель зажимает мою руку в своих ладонях.

– А мне – о вас. Правда, так и не сумел в полной мере воздать должное вашей красоте.

Я смеюсь его щедрому комплименту. Хавьер добродушно цокает языком.

– Будешь сегодня петь? – спрашивает Мигель. – Нам тебя не хватало. Правда, мы не хотим, чтобы твоя спутница снова сбежала. Неужели прошлый раз он так ужасно пел?

– Не обращай на него внимания, – говорит Хавьер, держа ладонь на моей спине. – Он думает, что очень умен.

– Прошлый раз у меня возникло неотложное дело, – оправдываюсь я. – Нехорошо получилось. Но сегодня я настроена внимать каждому слову.

Хавьер приобнимает меня за плечи и целует в висок.

– Я буду счастлив петь тебе серенады.

– Серенады?

Взгляд его становится томным.

– Каждое слово моих песен будет о любви, – шепчет он мне в шею. – И все они будут посвящены тебе.

Красиво, приятно… Впрочем, наша короткая идиллия почти на исходе, и я поддаюсь очарованию его согревающих признаний. Прислоняюсь к нему. Он целует меня в лоб. И лишь устроившись за столиком близ сцены, я замечаю обращенные на нас взгляды – завистливые, любопытные, пытливые.

– На нас смотрят, – тихо говорю я.

– Всем интересно, кто эта красавица, сопровождающая сеньора Велеса, – подмигивает мне Мигель.

Они поднимаются на сцену. Толпа разражается свистом и аплодисментами. Хавьер берет гитару, вскидывает руку и садится на стул перед микрофоном. Вдвоем они начинают играть. Их гитары перекликаются друг с другом, мелодия взмывает и теряет высоту. Должно быть, фламенко, определяю я.

За мой столик подсаживается стройная немолодая женщина. Пряный аромат ее духов не теряется даже в пропитанном запахами пива зале. Наклоняясь ко мне, она протягивает руку.

– Вы, наверно, Кит. А я – Сильвия. Жена Мигеля.

– Вы знаете, как меня зовут? – хмурюсь я.

– Мы – его семья, – улыбается она. – Он кое-что нам рассказывает.

– А-а. – Я смущена, но пожимаю ей руку, киваю в знак приветствия. К столику подходит официантка, ставит передо мной пиво и стопки. – Все верно? – уточняет она, нагибаясь ко мне. – Эль и текила?

– Да, спасибо, – отвечаю я, вздрогнув от неожиданности.

– Что-нибудь еще?

– Нет, спасибо.

Перед Сильвией она ставит бокал вина и воду.

– Она обслуживает музыкантов и их друзей, – объясняет Сильвия. – А Хавьер… это особый случай.

Особый. Я смотрю на сцену. На публику, с жадностью слушающую его игру.

Мелодия меняется, звучит другая композиция. Знакомая. Волнующая. С частым постукиванием по декам и быстрыми переходами. Я никогда не занималась музыкой, но их игра завораживает.

Хавьер в его естественной среде обитания – чарующее зрелище. Он и его гитара – это единое целое. Плоть, дерево, струны, ноты в совокупности творят волшебство. Его пальцы летают по струнам, вверх-вниз, щиплют, перебирают, ударяют, снова щиплют. Волосы падают ему на лицо, нога отбивает по полу ритм. Он поднимает глаза на Мигеля, словно подавая немой знак, и они начинают новую тему. И…

Я чувствую, как во мне зреет что-то. Нечто необузданное и сокровенное, оно щемит и вибрирует, повторяя рисунок мелодии, что выводят его руки. Обретает цвет, густой желтый цвет яркого солнца, и распространяется по всему телу. Каждая частичка моего существа превращается в луч света, пульсирующего в том же ритме, что и струны его гитары. У меня кружится голова, и в то же время я заряжена энергией.

– Вот это да, – выдыхаю я.

– Да. И так каждый раз, – смеется рядом со мной Сильвия.

Финальное крещендо, и гитары умолкают. Хавьер резким движением головы убирает со лба волосы, затем начинает засучивать рукава. Смотрит в мою сторону, приподняв брови. Я прижимаю руку к сердцу. Он улыбается.

А потом, как и в прошлый раз, придвигает к себе микрофон, удобнее берет гитару и начинает петь. Его звучный многослойный голос ласкает каждое слово, выплетая из нот ажурное кружево мелодии. Я не понимаю, о чем он поет, но мне нравится его серьезная страстная манера исполнения. Он не смотрит в мою сторону, но я чувствую, что все его внимание направлено на меня. Своим голосом он словно теребит лучи света, что пронизывают мое существо, и они озаряют меня то желтым сиянием, то оранжевым.

– Вы понимаете по-испански? – спрашивает Сильвия, наклоняясь ко мне.

Я качаю головой.

Она переводит:

Я закрываю глаза: это почти невыносимо. Его лицо, его руки на гитаре. И пусть я заслонилась от его зрительного образа, голос его пронизывает меня, заставляя вспоминать, как он склонялся надо мной, когда мы поцеловались в первый раз, как его руки скользили по моему телу, как он смеялся над моими шутками.

Песня спета. Хавьер берет бутылку воды, пьет. Зал взрывается овациями и гиканьем. Хавьер отмахивается, смотрит на меня, кивает.

И так после каждого исполнения. Его прекрасные песни о любви, песни об утратах, трогают мое сердце, хватают за душу. Я плыву по течению дивной музыки, влекущей меня в более сносный мир, чем тот, в котором я разрушила жизнь сестры и, возможно, лишила ее детей полноценной семьи, которая до моего появления благоденствовала в абсолютном счастии.

Когда Хавьер заканчивает выступление, я придвигаюсь к нему и говорю:

– У нас не так много времени. Предпочитаешь сидеть здесь или, может, вернемся ко мне в номер?

Он выбирает номер.

* * *

Полночь. Я лежу на животе. Хавьер лежит рядом, легонько водит пальцами по моему позвоночнику – вверх, вниз, вверх, вниз. Это производит гипнотически умиротворяющий эффект.

– Расскажи про свое разбитое сердце, – просит он, – про то разбитое сердце, что навсегда отвратило тебя от любви.

– Ой, да это не столь драматично. Просто мне некогда влюбляться.

– Пф-ф. Чтобы влюбиться, много времени не требуется.

Я обращаю к нему лицо. Мой панцирь исчез, я даже не знаю, где он.

– Его звали Джеймс. Я познакомилась с ним в ту пору, когда была очень одинока, после землетрясения. – Я легонько поглаживаю его плечо, пальцем очерчиваю бицепсы. – У него была девушка, но мы начали вместе работать в «Орандж Джулиус». – Я помолчала, вспоминая. – Я влюбилась в него без памяти. Дышать забывала, если он оказывался со мной в одном помещении.

– Я немного ревную.

Улыбаюсь в ответ.

– Он расстался со своей подружкой, и все лето мы были неразлучны. Научили друг друга всему, чему можно. Джози с мамой редко бывали дома, и мы с ним просто торчали там и познавали друг друга. – Хавьер теперь водит по моей спине вверх-вниз не пальцем, а открытой ладонью. – Я была безумно влюблена. Любовь заполняла все мое существо. Тогда впервые за очень, очень долгое время я была счастлива.

– А потом?

– А потом… его бывшая подружка стала мне угрожать. Моя сестра узнала об этом и избила ее. Сломала ей нос.

– Во как! – весело восклицает Хавьер.

– Вообще-то ничего смешного. Она слыла первой красавицей в школе, и…

Хмыкнув, Хавьер целует меня в плечо.

– Джеймс был в ярости, они с Джози подрались, по-настоящему, и на том все кончилось. Мы с ним расстались. Он бросил работу в «Орандж Джулиус», и к началу нового учебного года уже снова был со своей прежней подружкой. А со мной с тех пор вообще не общался.

– Ну и козел.

– Нет. А сам-то? – поддразниваю его я, поворачиваясь к нему.

Он смеется, скользя ладонью по моей грудной клетке.

– Таким жестоким я никогда не был.

– Нет, – тихим голосом соглашаюсь я. И вдруг дико жалею, что не могу оставаться с ним в этой комнате вечно. Я похлопываю его по животу.

– Мне нравится твое брюшко.

– Зимой, – со смехом говорит он, – оно становится побольше. Тебе бы не очень понравилось.

– Думаю, все равно оно бы мне нравилось.

Хавьер грустно вздыхает, похлопывает себя по животу.

– Пухлый малыш, каким я был, все время стремится заявить о себе. Пожалуй, к старости я стану толстяком.

Кладу ладонь на его сверху мягковатый живот, хотя чувствуется, что пресс у него накачан.

– Все равно.

– Ты можешь любоваться им и зимой, если хочешь.

Я отвожу взгляд в сторону.

Хавьер трогает мой подбородок и сползает на кровати чуть ниже, чтобы наши лица находились рядом. Я вижу каждую его ресничку, вижу золотистые крапинки в его темных глазах.

– Значит, сердце твое было разбито, и с тех пор ты никого в него не пускаешь.

– Не только из-за этого. Там было все одно к одному – землетрясение, папа, Дилан. Буквально все.

– Понимаю. – Он нежно целует меня и затем отстраняется. – Послушай меня, пожалуйста, не перебивая, ладно? Всего минуту.

Что-то трепещет в моей груди.

– Ты думаешь, что я лишь заигрываю с тобой, говоря, что ты самая прекрасная женщина на свете. Это не так. Я не преувеличиваю. И говорю это не для того, чтобы заманить к себе в постель… хотя допускаю, что данная тактика оправдывает себя.

– Должна напомнить вам, сеньор, что сейчас вы находитесь в моей постели.

– Ну, не важно. – Он трогает мои губы. – Я узнал тебя в первую же секунду, как увидел, словно все это время ждал твоего появления. И вот ты появилась.

У меня болезненно сжимается сердце.

– Мы живем на разных континентах.

– Да. – Он целует меня, на этот раз дольше, и я целую его в ответ. – Но мне кажется, что я тебе тоже небезразличен.

– Да, небезразличен, – вздыхаю я, в кои-то веки не желая кривить душой перед самой собой. – Возможно, я даже стала немного влюбляться в тебя.

– Стала?

– Я скоро уеду.

– М-м. Да, действительно. – Он целует меня в шею, и по всему телу разливается волнение. – А если я уговорю тебя остаться?

Я зарываюсь руками в волосы Хавьера и притягиваю его к себе.

– Попробуй.

Я ловлю себя на том, что запоминаю его. Лопатки, кончики ушей, голос, нашептывающий мне что-то по-испански, ощущение его ног между моими ногами, вкус его губ.

Чтобы потом вспоминать.

Глава 29

Мари

Я еду в Сапфировый Дом, манящий меня, словно пение сирены. В темное время суток я там еще не была, и вид, конечно, валит с ног: красиво, как в сказке, захочешь, не представишь. Стоя на обрыве, я смотрю на переливающийся огнями город и вспоминаю тот день, когда Саймон впервые привез меня сюда.

Мой муж, купивший этот легендарный особняк в ту пору, когда он меня обожал. Думая об этом, я чувствую, как в сердце разверзается дыра.

Я вхожу в темный дом, иду по пустынным комнатам, всюду включаю свет, чтобы привнести в помещения хоть немного домашнего тепла. Бесполезно. Все равно чувствуется, что дом необитаем. Никогда не бываю одна по ночам. Со мной всегда моя семья.

Неужели это то, что меня ждет? Да, страшная перспектива. Прежде я даже не догадывалась, как мне нужна семья, как я хочу быть женой и матерью, и что я могу быть хорошей женой и матерью.

В кухне я ставлю кипятиться чайник и, прислонившись к рабочему столу, жду. Лампы здесь излучают неприятный зеленоватый свет. В первую очередь, решаю я, надо будет заменить освещение на более теплое. Неужели Хелен это устраивало? Представляю, как она десятилетиями жила одна в этом гигантском особняке в компании лишь своих собак – Пэрис и Тоби. Почему она здесь осталась? Почему не продала особняк и не нашла где-нибудь более привлекательный домик? От продажи она выручила бы очень много денег. Я задумалась об этом впервые, и теперь недоумеваю, как мне раньше эта мысль в голову не пришла. Может, Хелен что-то скрывала? Или исполняла епитимью?

С кружкой чая я иду в гостиную, раздвигаю стеклянные двери и сажусь на террасе. Шум и запах моря расслабляют мышцы шеи.

Какой кошмар! Неужели я и впрямь надеялась, что мой обман сойдет мне с рук?

Да. А почему бы нет?

И все же теперь, когда правда открылась, я испытываю облегчение. Моя жизнь перевернулась вверх дном, но я наконец-то могу говорить о себе без утайки. Люди, которым я дорога, имеют возможность узнать, какая я на самом деле. Люди по обе стороны разделительной черты. Те, кто знает меня как Джози, очевидно, я имею в виду Кит; и те, кто любит Мари. Маленькими глоточками потягивая чай, я наблюдаю за луной, скользящей по поверхности воды. Интересно, как отреагирует на это Нэн? Гвенет?

Мама.

Мой факел ненависти к матери пылает так давно, что я воспринимаю ее только как соломенное чучело[41], которое сама сотворила из нее. Но теперь, когда лунное сияние и море обволакивают меня тем же светом, что и в детстве, я вспоминаю ее с другой стороны. Ту маму, которая с чуткостью отнеслась к Дилану, дала пропащему юноше пристанище. А ведь в ту пору, когда это случилось, она была моложе меня, поражаюсь вдруг я. Меня она родила в двадцать один год. Значит, ей не было и тридцати, когда к порогу нашего дома прибило Дилана. Сексуальная молодая женщина, доставшаяся в жены человеку, который был гораздо старше нее.

Спиной прислонившись к стене, я думаю о том, что это была за жизнь для нее. Отец был почти на пятнадцать лет старше мамы и в первые годы их брака сходил по ней с ума.

Когда он начал заводить любовниц? Когда она узнала?

От этих мыслей мне становится грустно.

Непонятно откуда всплывает одно давнее воспоминание. Мне тогда было четыре-пять лет. Мы с мамой вместе сидели на просторной террасе нашего ресторана и смотрели на океан. Она пела мне – балладу о русалке, предупреждавшей моряков о кораблекрушении. Картина разворачивается перед глазами, словно живая: плеск волн, безмолвная луна, голос матери, ее руки, обнимающие меня. Узел в груди начинает нещадно ныть.

Мама.

В тот день, когда произошло землетрясение, мы с ней были в Санта-Крузе. Она купила мне мороженое, но не потому, что я его любила, – это было ее любимое лакомство. Мною владела неизбывная печаль, я пребывала в оцепенении, живот после аборта жутко болел. Мама была на удивление молчалива.

– Ты как? – наконец спросила она.

– Мне так горько, – покачала я головой, борясь со слезами.

Она взяла меня за руку.

– Знаю, милая. Мне тоже. Тебе еще рано иметь детей, но однажды они у тебя будут, а я, счастливая бабушка, буду их страшно баловать.

Пульсирующая боль в груди распространялась по телу, нестерпимо сдавливая горло.

– Но ведь этот…

– Знаю, милая. Но тебе только-только пятнадцать исполнилось.

И в этот момент затрясло. В принципе, для нас это не было незнакомое явление, но тогда прямо слышно было, как подземная волна с гулом катится к нам. При первом толчке здание задребезжало, закачалось, столовые приборы, стеклянная посуда и выпечка полетели с прилавка на пол. Почти в ту же секунду витринное стекло затрещало и рассыпалось на осколки. Мама схватила меня за руку, рывком подняла со стула и потащила к выходу. Начал рушиться потолок. Мне на голову свалился большой обломок. Я упала. Руку мамы вырвало из моей ладони. Я завопила, призывая ее. Казалось, я теряю сознание, сердце перестает биться.

Мама склонилась надо мной, перекинула мою руку себе на шею.

– Держись!

Она помогла мне подняться на ноги, и мы вместе заковыляли на улицу. Но и там было столпотворение. Люди кричали, вокруг все падало, ломалось, слышались стоны.

В глаз мне заливалась кровь. Я прижала ладонь к пульсирующей ране на голове. Порез был большой, и очень скоро кровь струилась по моей руке. Мама крепко обнимала меня, пока земля дыбилась и сотрясалась, разрушая все, что на ней стояло. Толчок был сильный, сопровождался грохотом. Я пыталась не впасть в бесчувствие. Казалось, этот кошмар никогда не кончится, хотя потом сказали, что землетрясение длилось всего пятнадцать секунд.

Когда земля наконец успокоилась, мама разжала объятия и огляделась.

– Боже всемогущий, – охнула она. И я тоже увидела.

Воздух потемнел от стоявшей столбом пыли и летавшего мусора – как после взрыва бомбы. Фасады домов превратились в груды кирпичей на тротуарах. Одно здание вообще схлопнулось, как карточный домик. Люди плакали, кто-то причитал. Я увидела мужчину в коконе пыли, словно на него надели мешок муки. Сирены заходились воем. Пахло газом.

Голова моя раскалывалась от боли и шума, с локтя на землю стекала кровь. Какая-то женщина подскочила ко мне, на ходу стянув с себя свитер.

– Сядь, пока в обморок не грохнулась, – велела она, прижимая свитер к ране на моей голове. – Мамочка, вам тоже нужно присесть.

– Боже мой! – вскричала мама и залилась слезами. Она хотела обнять меня, но ее била сильная дрожь, что напомнило мне про землетрясение, и я со стоном шарахнулась от нее. Она села рядом.

– Тебе нужно в больницу.

– Кит нужно позвонить! – опомнилась я. Если здесь так ужасно, что же произошло с «Эдемом»? Легкие от паники сжались – не продохнуть. Я схватила маму за запястье. – Кит!

– Я позвоню, позвоню. – Мама встала, осмотрелась, обратила на меня взгляд. – Ты заливаешься кровью. Я не хочу оставлять тебя.

Женщина отняла от моей головы свитер.

– На рану придется накладывать швы. Идти можешь?

Я попыталась встать, но тут снова гул, очередной толчок. Я не устояла на ногах. Кто-то опять прерывисто заголосил. Мама упала на четвереньки.

– Больница слишком далеко. Нужно вызвать скорую.

– В радиусе ста миль не найти ни одной свободной скорой.

– Давайте останемся здесь. Медики вот-вот сюда подъедут.

Женщина, что помогала нам, по-видимому, привыкла решать проблемы. Раздумывая, она посмотрела вокруг, потом опустилась на землю возле меня.

– Вы правы.

В моей голове опять зашумело.

– Кит, папа! Нужно им позвонить!

– Да. Правильно. Надо позвонить домой, – сказала мама. – Пойду поищу телефон.

Я кивнула. Меня тошнило, голова кружилась, сил хватало лишь на то, чтобы сидеть, привалившись к цветочному ящику, и покачиваться из стороны в сторону. Я была заляпана кровью, внутренности спазматически сжимались в ритме колебаний земли или, может быть, океана.

Вернулась мама. Бледная, как полотно.

– Никто не отвечает, – сообщила она.

Оставалось только ждать. И мы ждали. Мимо брели какие-то люди. Кто-то пытался проехать на машинах по развороченным улицам, по которым ехать было невозможно, потому что на дорогах волнами громоздились глыбы разломанного асфальта. Маленькие дети визжали во все горло. В нос бил запах дыма, от которого темнота становилась еще чернее. Наконец вой сирен возвестил о прибытии полицейских и медиков; они принялись осматривать раненых, которые валялись всюду, словно мусор.

Мы сидели прислонившись друг к другу. Я все думала, как же мы будем добираться домой.

Прошло несколько часов прежде, чем мне наконец-то обработали и зашили кровоточащую рану. К тому времени я уже осоловела от боли и ужаса и по сей день толком не помню, как мы добрались до «Эдема». Совершенно незнакомый человек подвез нас на джипе. Наш добрый самаритянин.