Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

Глава 31

Мари

До гостиницы мы с Кит едем молча. Мое сердце изодрано в клочья, но я все еще не открыла ей свою последнюю тайну. Я думаю о Саймоне, вспоминаю лицо мамы, когда она увидела меня, вспоминаю, как ужаснулась Кит, когда я сообщила ей про Билли Зондервана.

– Ты должна заявить на него, – произносит она на подъезде к гостинице. – Наверняка он до сих пор творит свое черное дело.

Я киваю.

– Раньше, конечно, сделать я этого не смогла бы, а теперь думаю: надо. Просто переживаю, что меня станут жалеть. Да и как я буду выглядеть в глазах детей?

– Во-первых, нет. Никто не станет тебя жалеть, если ты упечешь за решетку педофила. Во-вторых, может, им и не обязательно это знать. – Она качает головой. – Ну хорошо. Это я, конечно, понимаю. Ты лучше знаешь своих детей.

– Спасибо. – Я заезжаю на стоянку перед гостиницей.

– Вероятно, через пару дней я уеду, – говорит она. – Вернусь на работу.

– Нет! Почему так скоро?! – У меня сжимается сердце.

– Ну да, скоро. Но мы будем на связи.

Сказала так, будто мы просто давние подруги, которым довелось случайно встретиться. Но я должна дать ей пространство для маневра.

– Спасибо, что приехала. Спасибо, что выслушала меня. За все тебе спасибо, Кит. Честно.

Смягчившись, она обнимает меня. Я ощущаю запах ее волос, чувствую, как напряглись ее мышцы.

– Будем на связи.

– Кит, Хавьер любит тебя. Дай ему шанс.

– М-м. – Она отстраняется от меня, снова усаживаясь в своем кресле. – Надеюсь, Саймон тебя поймет и простит.

– Я тоже. – Большим пальцем я поглаживаю шов на коже, обтягивающей рулевое колесо. – Неужели мы просто вот так расстанемся? Значит, все?

– Не знаю. А что ты предлагаешь? Я позвоню тебе, как доберусь домой.

– Ладно. Сара с радостью будет писать тебе.

– И я с радостью буду ей отвечать.

Я вздыхаю. Думаю о том, что, может быть, не стоит выдавать свою последнюю тайну. На лобовое стекло плюхаются дождевые капли.

– Кит, мне еще кое в чем нужно тебе признаться. Чтобы между нами больше не было тайн.

– Может, не стоит? – настораживается она.

– Тайны не дадут нам двигаться дальше.

Она опускает голову, рассматривая свои ногти.

– Что ж, выкладывай.

– В тот день, когда произошло землетрясение, мы с мамой ездили в Санта-Круз. Я делала аборт.

Она вскидывает брови.

– Сочувствую. Но, в принципе, не бог весть какое откровение.

– Вообще-то, хоть в ту пору парней у меня было много, сексом я ни с кем не занималась. Боялась. Но потом решилась. – В груди жжет так сильно, что кажется, будто кости плавятся. – Когда ты отправилась в тот свой лагерь для будущих медиков, а мама с папой – на Гавайи, я напоила Дилана, и мы с ним переспали.

Кит цепенеет, будто это и не она вовсе, а ее фотопортрет. В лице – ни кровинки.

– Аборт… это был его ребенок. А его уже не было в живых, и что мне было делать?

Она по-прежнему неподвижна. Дождь стучит по крыше машины, заливает окна, заслоняя от меня внешний мир.

– Джози, почему же ты мне не сказала? – тихо спрашивает она.

– Не хотела, чтобы ты меня возненавидела. Обвинила в его гибели.

Она вздыхает, закрывает глаза. Произносит:

– Значит, вот почему он утопился. – И это не вопрос.

Я выхолощена, не смею взглянуть на нее.

– Он был так сердит, мучился угрызениями совести. Зачем только я это сделала? Не знаю, что на меня нашло. У него и без того проблем было выше крыши. – Я больше не могу сдерживать слезы, и они застилают мне глаза. – С тех пор он мне слова не сказал.

– Ты это заслужила. – Кит открывает дверцу, выскакивает из машины, затем поворачивается ко мне. Под дождем ее волосы намокают, на ресницах оседают капли. Я люблю ее до безумия, будто она частичка меня самой – мои глаза, мое сердце. – Взрослые о тебе никогда не заботились так, как должны были. А я сумела бы тебя защитить. – Она плачет. – Сумела бы.

Она захлопывает дверцу.

Глава 32

Кит

За две недели до землетрясения – мне тогда было тринадцать – я обнаружила тело Дилана.

В то сырое холодное мглистое утро висел густой туман. Я почти вслепую спускалась по ступенькам в бухту. С собой я несла бутылку молока и печенье «Поп-тартс». Хотела позавтракать в тишине и покое, а то дома постоянно стоял невообразимый ор. Мама кричала на отца. Отец орал на Джози. Она огрызалась. И так без конца и без края. На этот раз Джози совершила что-то отвратительное. Я не знала, за что ее ругали, и, честно говоря, мне уже было все равно. В школе ее обзывали самыми непристойными словами. За четыре года она окончательно испортилась, я больше не пыталась ее понять. Поступки сестры приводили меня в замешательство.

Дилан лежал ничком на мокром песке, примерно на том месте, где мы когда-то давно ставили палатку. В джинсах и в той же рубашке, в которой ушел накануне, но без обуви. Распущенные волосы были спутаны. Левое запястье обвивал кожаный браслет с серебряными бусинками, который он никогда не снимал. Этот браслет сделала для него я, когда училась в четвертом классе. Сомневаться не приходилось: Дилан был мертв.

Я села подле него. Тронула браслет. Грудь разрывалась от набухавшего в ней крика, но я не позволяла себе его исторгнуть. Боялась, что потеряю Дилана навсегда, как только сообщу родным, что он здесь.

И вот на берегу, где мы раньше проводили так много времени, я сидела рядом с ним и думала, бродит ли где-то рядом его дух. Слышит ли он меня.

– Лучше бы ты этого не делал, – произнесла я, кусая печенье. – Но, наверно, тебе стало совсем невмоготу. Мне кажется, я знала, что в конце концов это случится. – Слезы переполняли глаза и текли по лицу. – Но я должна сказать: ты украсил мою жизнь. Сделал ее намного, намного лучше.

Слезы капали мне на грудь. Я снова откусила печенье и, неторопливо жуя, продолжала:

– Во-первых, ты помогал мне каждый день добираться в школу, а ты ведь знаешь, как мне это нравилось.

Туман плыл и клубился, и мне показалось, что в просветах между его клочьями я вижу Уголька, рядом с ним – кого-то еще.

– Во-вторых, ты научил меня серфингу, а ты знаешь, что серфинг я люблю так же сильно, как ты. – В задумчивости я откусила печенье и глотнула молока. – Я надеялась, что серфинг спасет тебя. И это могло бы получиться… ну, не знаю… если бы с тобой не обращались жестоко, когда ты был маленьким… В-третьих. – Мой голос сорвался. Руки его были раскинуты в стороны, и я вспомнила, как они держали книги, что он нам читал. Как орудовали ножом, быстро-быстро нарезая цуккини. Как ежедневно расчесывали мои волосы и заплетали косы, чтобы я не выглядела сумасшедшей. – Мне очень грустно. Грустно как никогда. И я не хочу подниматься и сообщать им о том, что ты умер, потому что тогда твоя смерть станет реальностью, и я тебя больше никогда не увижу.

Согнувшись в три погибели, я пыталась продохнуть сквозь жгучую адскую боль, что разрывала и засасывала меня, как отбойное течение. Я не представляла, как можно жить с такой чудовищной болью, а ведь сколько Дилану пришлось вытерпеть за свою жизнь, подумала я. При этой мысли я выпрямилась. Сдавленно сглотнула слюну.

Туман начинал редеть. Я доела последнее печенье, затем принялась развязывать кожаный браслет на его запястье. Ремешок поистрепался, узел был давнишний, и я долго возилась с ним. Меня беспокоило, что рука у Дилана холодная, но я знала, что мертвые ничего не чувствуют. Ему было все равно.

Наконец я сняла браслет с его руки и убрала в свой карман. А потом возле пещеры, где однажды утром сто лет назад я нашла пиратский клад, увидела их. Дилана и Уголька.

Я помахала им рукой.

Они исчезли.

Глава 33

Мари

Вечером в комнате Хелен я разбираю журналы, что она там хранила. Надеюсь найти среди них дневники или еще какие документальные материалы. Хоть что-нибудь. По-прежнему льет дождь, и, чтобы пугающие шумы мне не очень досаждали, я включаю на телефоне музыку. Звучание металлическое, зато заглушает треск и стук непонятного происхождения.

Кропотливая работа мне на пользу. Занятая делом, я не извожу себя непрерывно мучительными думами, хотя мозг подсознательно все равно анализирует информацию. Это – туда, это – сюда, и постепенно что-то прояснится. Мама. Саймон.

Кит.

Боже, какой же ненавистью пылало ее лицо при нашем с ней расставании! Может, и зря я перед ней исповедалась во всех своих грехах. Может, не нужно ей было знать все прямо сейчас. С другой стороны, если я хочу наладить отношения с сестрой, нас больше не должна разделять никакая ложь. Я за свою жизнь столько налгала, на тысячу лет хватит.

Из-за музыки я не слышу прихода Саймона. Замечаю его лишь тогда, когда он появляется в дверях. При виде мужа сердце мое мгновенно замирает. Я люблю его беззаветно, будто он создан специально для меня. Взгляд у него тусклый, плечи чуть опущены, как у Атланта, словно он держит на них весь белый свет.

– Мы можем поговорить?

Тон у него невыразительный, но я вскакиваю на ноги.

– Конечно. Может, спустимся вниз и выпьем чаю?

– Хорошо. – Он не входит в комнату, чтобы поцеловать меня, и, когда мы идем вниз, старается ко мне не прикасаться.

– Как дети?

– Нормально. Думают, что ты у подруги. Серфингом занималась?

– Да. Ездила в Пиху. Волны были великолепные.

Непринужденного разговора не получается: мы оба зажаты, как в тисках. Пока я ставлю греться чайник и достаю чашки, Саймон грузно усаживается за маленький столик.

– Странная комната, ты не находишь?

– Да уж. Зачем Хелен сделала ее такой? С ее деньгами интерьер можно было бы оформить куда интереснее. К чему этот мрачный зеленый цвет? – Саймон качает головой, и я вижу, что он изнурен. – Как ты себя чувствуешь?

– Плохо, Мари. Паршиво. Как будто меня выпотрошили.

Я опускаю голову.

– Мне очень жаль. Это было глупо, но я действительно думала, что мое прошлое останется в прошлом.

– Господи.

– Ты готов меня выслушать? – Я надеюсь, что Саймон воспримет мой рассказ лучше, чем Кит.

– Пожалуй.

И я рассказываю. Рассказываю все без утайки. Про «Эдем», Кит и Дилана на берегу. Про то, как в детстве мы были предоставлены самим себе, и про надругательство. Про то, какой распущенной я была и как рано пристрастилась к алкоголю. Рассказываю про аборт и про Дилана. Про наши с ним странные отношения: он был мне одновременно и возлюбленный, и брат, и наставник. В общем, беда, а не отношения.

И все же.

– Мы с Кит очень его любили. Однажды он ворвался в нашу жизнь, а потом так же внезапно из нее выпал.

– Почему же ты раньше мне не рассказала? На каком-то этапе нашей жизни?

Я не смотрю на него.

– Не знаю. Наверно… думала, что ты меня разлюбишь, если все узнаешь.

– Почему? – качает он головой. – Почему ты решила, что я тебя разлюблю, если ты расскажешь о своем прошлом?

Я с трудом сдерживаю слезы.

– Дело не в тебе, Саймон. Меня мучил стыд. Дилан покончил с собой из-за меня. Я вычеркнула из своей жизни сестру. Сымитировала собственную смерть. – Я на время умолкаю, прижимая ладони к ногам. – Я не могла гордиться той женщиной, которую похоронила.

– О, Мари. Неужели, по-твоему, я настолько узколобый? – Он по-прежнему горбится. Глотнув чаю, отодвигает чашку. – Мари, мне жаль, что с тобой все это произошло. Так никто не должен жить.

Я откидываюсь в кресле и жду.

– Все эти годы ты мне лгала. Я не могу этого простить. У тебя была масса возможностей открыть мне всю правду о себе, а ты ни одной не воспользовалась.

У меня сжимается сердце.

– Я велю своему адвокату составить соглашение. Детей поделим, подумаем, как это лучше устроить. Мне останется дом в Девонпорте, тебе – этот.

Я смотрю на мужа долгим-долгим взглядом.

– Саймон, ты это серьезно?

– Ну да, конечно.

– Значит, ты вдвойне глупец. – Я встаю, обхожу столик, заставляю его сесть прямо, затем усаживаюсь к нему на колени, лицом к лицу, и беру его за плечи. – Наша жизнь – это великое счастье.

– Было счастье, да прошло. – Он сердит и подавлен, но меня не отталкивает, что я расцениваю как добрый знак.

Мои руки лежат у него на плечах. Я переношу их на его лицо.

– Саймон, я сполна расплатилась за свои грехи, с лихвой. Когда жизнь предоставила мне шанс измениться, я не раздумывая за него ухватилась. И посмотри на нас теперь, Саймон! Нужно быть законченным идиотом, чтобы в угоду своим моральным принципам отшвырнуть жену и разрушить собственную семью.

– Я тебя не отшвыриваю.

– А как еще это назвать? Если ты будешь бескомпромиссно стоять на своем, пострадают все. Вся наша семья – ты, я, дети. И вот это будет непростительная глупость.

Он отнимает мои ладони от своего лица.

– Мари, доверие – это самое главное. Если до сих пор ты мне лгала, разве смогу я верить тебе в дальнейшем?

Я вздыхаю. Страх когтями впивается в мое сердце. Но за прошедшие годы я стала женщиной, которая способна бороться за то хорошее, что есть в ее жизни. Стала женщиной, которая не убегает от проблем.

– Я не сказала ни слова неправды о том, что было в нашей жизни со дня нашего знакомства. Я лгала только о своем прошлом.

Он снова качает головой, пытается снять меня с колен.

– Нет. – Я крепче обнимаю его руками и ногами. – Мы не станем из-за этого рушить нашу семью. Мы этого не допустим. – Я стискиваю кулаки, держа их в его волосах над ушами. – Наша жизнь – не депрессивный викторианский роман, в котором женщина, наделавшая ошибок, неизбежно умирает ужасной смертью. Я – не Вероника Паркер, которая поплатилась за то, что хотела жить в свое удовольствие. Речь идет о нас с тобой. Мы полюбили друг друга с первого взгляда, и наша любовь никуда не делась.

В глазах Саймона снова собираются слезы.

– Я так зол на тебя.

– Знаю. И имеешь на то полное право. Злись. С этим мы справимся.

Он лишь крепче обнимает меня, и я знаю, что он плачет, пытаясь сохранять мужскую гордость.

– Ты можешь вернуться домой, но как раньше уже не будет.

– Хорошо. Я понимаю.

– Я не знаю, как с этим жить, – надтреснутым голосом произносит он.

– Я тоже. – Я допускаю и наихудший вариант. – Не исключено, что ты так и не сможешь меня простить.

– Боюсь, что, возможно, так и будет.

Я закрываю глаза.

– Саймон, я очень сильно тебя люблю. Сильнее я никого никогда не любила, пока не родились наши дети. Ты – солнце в моей вселенной, самое нормальное, что когда-либо случалось в моей жизни.

Он зажмуривается, и слезы сочатся из-под его век.

– Я так тебя люблю, – шепчет он. – И у нас все было так идеально.

– Если это самое страшное, что могло произойти в нашей семье, считай, что нам крупно повезло.

– Ты – моя ахиллесова пята, – вздыхает он, обнимая меня за талию.

Большим пальцем я смахиваю слезинку с его щеки и, наклонившись, по очереди целую каждое его веко.

– Нет. Я для тебя солнечный луч по утрам и лунное сияние ночью.

Он издает натужный смешок, а потом загребает меня в свои объятия и прижимает к себе так сильно, что я сдавленно охаю, но меня переполняет благодарность к мужу.

– Ты нужна мне, – говорит он.

– Знаю. А ты нужен мне. – Утыкаясь лицом ему в шею, я шепчу: – Для нас это большая встряска, но со временем все уладится.

Эмоционально выдохшиеся, мы потом долго сидим обнявшись.

– Я с мамой по телефону говорила, – тихо сообщаю я. – Просила приехать к нам.

– Приедет?

– Надеюсь, – отвечаю я, и говорю это совершенно искренне.

Теперь, если только Кит сумеет простить меня, все будет хорошо.

Глава 34

Кит

На лифте я прямиком поднимаюсь на этаж Хавьера. Волосы у меня мокрые от дождя, я сотрясаюсь мелкой дрожью, никак не могу отдышаться. В голове свербит одна мысль: если найду его, поговорю с ним, что-нибудь да прояснится. Дилан и Джози.

Джози.

Хавьера в его номере нет. Достаю телефон, чтобы позвонить ему, но сразу же убираю его назад в сумку. Чувствую себя невесомой, словно разлетаюсь на части, растворяюсь во вселенной. Дрожа, я стою в коридоре. Что делать, не знаю. Какой мой следующий шаг?

Все, сил больше нет. Я не в состоянии с этим разобраться. Не могу ни дышать, ни думать. Ни единой мысли не могу удержать в голове. Джози и Билли. Дилан и Джози. Моя бедная, бедная сестра. Так долго носила в себе свои страшные тайны. В конце концов, чтобы не мучиться, покончила с собой.

Дилан.

Я вижу его в своем воображении. Прекрасный, заблудший, истерзанный юноша.

Ну как он мог переспать с Джози? Почему никому не рассказал о том, что она подвергалась насилию? Зная, что ей необходима помощь психолога. Необходима поддержка. Видел же, что она стремительно катится по наклонной – пьет, принимает наркотики. И сам не только не остановил ее, а еще и поощрял в ней эти дурные привычки. А я-то куда смотрела?

Ошеломленная, резко поворачиваюсь и иду к лифту.

Домой. Я хочу улететь домой. Спать в собственной постели. Сидеть в своем дворике.

Внезапно это желание столь сильно, что ни о чем другом я думать не могу. Я возвращаюсь в свой номер и принимаюсь собирать чемодан – кидаю в него вещи, не складывая. Все подряд: бюстгальтер, грязное белье, новые футболки. Такое чувство, что я совершила длительное смелое путешествие, объездила весь мир, приняла участие в миллионе фестивалей и теперь возвращаюсь другим человеком.

Сегодня днем вид из окна меланхолический, безрадостный. Дождь взбаламучивает воду в океане, придавая ей серо-стальной оттенок. Унылая панорама усугубляет боль и тоску. Я не посмотрела здесь все, что хотела. У меня огромное желание получше узнать эту страну, но чтобы задержаться тут… нет, это исключено. Я должна вернуться домой, в свое убежище, в тот мир, который я выстроила для себя.

Через Интернет бронирую билет на рейс, вылетающий сегодня же вечером. Это стоит целое состояние, но мне все равно. Я добавляю еще энную сумму и покупаю место в салоне первого класса. Вылет в 11:45 вечера, утром я буду дома. Вещи уже собраны. Можно сразу ехать в аэропорт.

В номер стучат, и я подумываю о том, чтобы не открывать дверь. Сюда ко мне может прийти только Хавьер.

Но было бы неприлично уехать, не попрощавшись с ним. Приняв спокойный вид, я открываю дверь. На нем джинсы из мягкой ткани и пестроватая футболка с длинным рукавом, которая сидит на нем идеально. Обуви на ногах нет, и его голые стопы растревоживают ту часть моего существа, которая жаждет с ним близости.

– Привет. – Я стараюсь говорить как ни в чем не бывало. – Только что к тебе стучалась.

– Я репетировал на гитаре. – В его глазах зажигаются искорки. – Чем могу служить?

– Входи.

– А это что такое? – спрашивает он, заметив на кровати чемодан.

– Сестра… Дилан… То есть… – Я качаю головой. – Я больше здесь не могу. Мне нужно домой.

– Уезжаешь? Сейчас? Сегодня?

Я бросаю в чемодан еще одну футболку.

– Да. Пора. Погуляла и хватит.

– Что-то случилось? – хмурится он.

– Да. Наслушалась всяких откровений. То, чего я не знала. Чего не хотела знать.

– Как ты себя чувствуешь? Вид у тебя… – Он хочет взять меня за плечи, чтобы приободрить, но я, не доверяя себе, уворачиваюсь от его прикосновения. – Смятенный.

– Я сразу приду в себя, как только уберусь отсюда, вернусь к нормальной жизни. – Я проглатываю комок в горле. – Прости, что уезжаю так внезапно. Мне было хорошо с тобой.

Хавьер облизывает нижнюю губу, и в его глазах сквозит нечто такое, чего я раньше не замечала – нечто неистовое.

– Было хорошо? – Он подходит ко мне ближе, я отступаю в сторону, он следует за мной. Мы словно танцуем.

– Прекрати, – сердито говорю я. – Я не такая женщина.

– Какая не такая, Кит? Не такая, которая влюбляется, дает волю чувствам? – Его пальцы, словно воздушные, скользят по моей шее, и я ежусь. Цепенею от его прикосновения, не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Он сокращает расстояние между нами и целует то место, к которому притронулся. Его руки обвивают меня за талию, и стук моего сердца эхом отдается во всем теле – в ладонях, в подошвах ног, в бедрах, в груди, в горле.

Он поворачивает меня в своих объятиях и придавливает к стене у меня за спиной. Прижимает своим телом и едва заметно улыбается.

– Хорошо – это ерунда, мелочь, как оливки. – Его руки поглаживают мои бедра, лезут под юбку, он теснее притягивает меня к себе. – Нас связывает нечто гораздо, гораздо большее, и ты это знаешь.

Он наклоняется, губами находит мой рот и настойчиво целует, щетиной царапая мой подбородок. Я издаю тихий писк, обнимаю его в ответ, вдавливаюсь в него всем телом. А он целует, целует, целует меня. Его ладони шныряют по мне, возбуждают. Мое лицо мокро от слез, и, не знаю почему – прежде со мной никогда такого не было, – но меня гложет потребность обладать его телом, каждой клеточкой его существа.

Мы набрасываемся друг на друга почти с варварской необузданностью. Не тратя время на нежности. Не млея от наслаждения. Лишь губы, оставляющие ссадины, и сорванная одежда: моя футболка, бюстгальтер, трусики, его джинсы. Потом валимся на кровать, на которой я никогда больше не буду спать, и забываемся в исступлении страсти: растворяемся, таем, снова кристаллизуемся – я в нем, он во мне, мои молекулы вплавляются в его кожу, его – впекаются в мои кости.

После лежим, тяжело отдуваясь. Не меняя положения тела, он заключает в ладони мое лицо.

– Это не «хорошо», mi sirenita. Это – страсть. – Глядя мне в глаза, он губами теребит мою нижнюю губу. – Любовь.