Земля кочевников Брудер Джессика

Глава 1. Гостиница «В тесноте»

На предгорной автостраде, почти в часе езды от Лос-Анджелеса, горная цепь нависает над потоком машин с севера. Это край цивилизации. Эта глушь – южный край гор Сан-Бернардино, «высоких крутых утесов», по выражению Геологической службы США[1]. Это часть массива, который начал расти одиннадцать миллионов лет назад вдоль разлома Сан-Андреас и растет до сих пор, прибавляя по нескольку миллиметров каждый год по мере того, как трутся Тихоокеанская и Североамериканская тектонические плиты[2]. Однако, когда едешь прямо к горам, пики вырастают значительно быстрее. От такого вида хочется сесть прямее, а грудная клетка словно расширяется, будто легкие накачали гелием и вы вот-вот взлетите.

Линда Мэй крепко держит руль и смотрит на приближающиеся горы сквозь двухфокусные очки в розовой оправе. Ее седые волосы, падающие на плечи, закреплены на висках пластиковыми заколками. Она сворачивает с Футхилл-Фривэй на автостраду 330, она же Сити-Крик-Роуд. Вскоре дорога становится плоской и широкой. Затем она поднимается вверх, становясь узкой, извилистой и всего лишь двухполосной, уходя в глубь леса Сан-Бернардино.

Шестидесятичетырехлетняя бабушка едет на джипе Grand Cherokee Laredo, который был в очень плачевном состоянии, когда она купила его с рук. Аварийная сигнализация пошаливает: у нее есть нехорошая привычка мигать, когда на самом деле всё в порядке, а если приглядеться, то можно заметить, что краска на когда-то смятом и замененном капоте слегка другого оттенка. Но после многомесячной реставрации машина снова на ходу. Механик поставил новый распределительный вал и поршни. Линда как могла облагородила машину: вытерла пыльные фары старой футболкой, пропитанной средством от насекомых (такая вот бытовая хитрость). Впервые джип тянет за собой дом Линды: крошечный бледно-желтый фургончик, который она сама зовет гостиницей «В тесноте». (Если посетители не сразу понимают смысл названия, Линда добавляет: «Номер маленький, но, как говорится, в тесноте да не в обиде!» – и улыбается, а ее лицо прорезают глубокие морщины.) Фургончик – стеклопластиковый реликт, Hunter Compact II выпуска 1974 года, поначалу продававшийся под лозунгом «лучшее приобретение для веселого путешествия», которое «послушно, как котенок, последует за вами по шоссе и, словно тигр, проложит себе путь по тернистой дороге»[3]. Спустя сорок лет гостиница «В тесноте» являет собой очаровательный капсульный дом в стиле ретро: коробка со скругленными углами и покатыми боками, геометрической формой напоминающая картонные контейнеры для гамбургеров в ресторанах быстрого обслуживания. Внутри от стены до стены чуть больше трех метров – примерно таких же параметров была карета, в которой прапрапрабабушка Линды ездила по стране в позапрошлом веке. В капсуле чувствуется отпечаток стиля 1970-х: подбитая ватином искусственная кожа кремового цвета по стенам и на потолке, на полу линолеум с рисунком горчицы и авокадо. Высота фургончика как раз позволяет Линде стоять не сгибаясь. Купив этот трейлер на аукционе за 1400 долларов, Линда рассказала о нем в Facebook. «Он 5,3 фута в высоту, а я – 5,2[4], – писала она. – Идеально».

Линда буксирует гостиницу «В тесноте» вверх по склону к Hanna Flat – лагерю, разбитому в сосновом лесу к северо-западу от озера Биг-Бэр (Большое Медвежье). Сейчас май, и она планирует пробыть там до сентября.

Но, в отличие от тысяч теплолюбивых туристов, которые ради удовольствия каждый год приезжают в Национальный лес Сан-Бернардино – девственные природные просторы, по площади превышающие штат Род-Айленд, – Линда едет сюда по работе. Это ее третье лето в должности смотрительницы лагеря: сезонная вакансия, объединяющая обязанности уборщицы, бухгалтера, кассира, охранника и администратора. Она уже предвкушает, как приступит к делу; в этот раз она, как вновь вернувшийся работник, получит прибавку, и ее почасовая оплата увеличится до 9,35 доллара, а это на 20 центов больше, чем в прошлом году. (Минимальная заработная плата в Калифорнии составляет 9 долларов в час.) И хотя она и другие вожатые нанимаются «по желанию», согласно письменно утвержденной кадровой политике компании – а это значит, что их могут уволить «в любое время – как при наличии, так и при отсутствии оснований», – ей было сказано, что стоит готовиться к полноценным сорока часам работы в неделю.

Некоторые из тех, кто впервые поступает на эту работу, полагают, что их ждет оплачиваемый отпуск в райском уголке. Не стоит винить их за это. Рекламные проспекты пестрят фотографиями сверкающих ручьев и усыпанных полевыми цветами лугов. На брошюре для California Land Management – частной конторы, которая наняла Линду, – седовласые женщины счастливо улыбаются на фоне залитого солнцем побережья озера, рука в руке, точно лучшие друзья на летнем отдыхе. «Получите деньги за поездку в лагерь!» – зазывает рекламный баннер American Land & Leisure, еще одной компании, которая набирает смотрителей. Под заголовком красуются отзывы: «По словам персонала, никогда не было так весело на пенсии!», «Здесь мы нашли лучших друзей», «Мы давно не чувствовали себя так хорошо»[5].

Случается, и довольно часто, что новички уклоняются от обязанностей – или увольняются, – столкнувшись с менее привлекательными сторонами работы: нянчиться с пьяными, буйными гостями, выгребать из кострищ горы пепла и битого стекла (некоторым хулиганам нравится бросать в огонь бутылки, чтобы те взрывались) и три раза на дню убирать участки. Чистить туалеты – наименее приятная обязанность из всех, но Линду она не смущает. Она даже немного гордится тем, что у нее хорошо получается. «Я хочу, чтобы они были чистыми, потому что постояльцы ими пользуются, – говорит она. – Я не гермафоб – просто надеваешь пару резиновых перчаток и вперед».

Когда Линда добирается до гор Сан-Бернардино, изумительный вид на долину начинает ее отвлекать. Обочина такая узкая, что ее едва ли можно так назвать. Это почти обрыв. На некоторых участках за полоской асфальта, прилепившейся к склону, нет совсем ничего. Знаки предупреждают водителей: «Возможен оползень» и «Во избежание перегрева двигателя отключите кондиционер на следующем участке в 14 миль[6]». Но Линду это не тревожит. Коварные дороги не смущают ее, водителя с почти двадцатилетним стажем.

Я еду в кемпере прямо перед Линдой. Будучи журналисткой, я в течение полутора лет налетами приезжала к ней. В перерывах между личными встречами мы столько разговаривали по телефону, что теперь при каждом звонке я уже заранее жду ее знакомое приветствие еще до того, как она возьмет трубку. Это мелодичное «Приве-е-ет!», примерно с тем же напевом, с каким я говорю «Ку-ку!», когда играю в прятки с ребенком.

Впервые я встретила Линду, когда занималась исследованием стремительно растущей американской субкультуры кочевников: людей, которые дни напролет проводят в дороге. Как и Линда, многие из этих неприкаянных душ искали спасения от экономического парадокса: тандема растущих цен на жилье и фиксированных зарплат – неустрашимой силы, надвигающейся на недвижимый объект. Они чувствовали, что попали в тиски, сутками трудясь на утомительных, тянущих жилы работах за зарплату, которая едва покрывала стоимость аренды или ипотечный взнос, без всякой надежды в дальнейшем улучшить свое положение и без гарантий какой-либо пенсии.

Это ощущение основывалось на суровом факте: зарплаты и цены на жилье расходились так резко, что с учетом растущего населения Америки мечта о спокойной жизни среднего класса превратилась из труднодостижимой в несбыточную. На тот момент, когда я пишу эти строки, в Америке только десяток округов и один город, где работник, получающий минимальную оплату за полный день, может позволить себе однокомнатную квартиру по реальным рыночным ценам[7]. Нужно зарабатывать минимум 16,35 доллара в час – это более чем вдвое превышает минимальную федеральную зарплату, – чтобы снимать такую квартиру, не тратя на жилье более рекомендованных 30 процентов дохода. Последствия катастрофические, особенно для каждого шестого американского семейства, у которого на жилье уходит более половины дохода. Для многих малоимущих семей это означает, что на еду, лекарства и другие необходимые вещи остается очень мало или вообще ни цента[8].

Многие из тех, кого я встречала, считали, что слишком долго играли в одни ворота. И они нашли способ сломать систему. Они отказались от привычных «коробок» и сбросили с себя оковы арендной платы и кредитов. Они переселились в фургоны, грузовички и трейлеры, путешествуют с места на место вслед за хорошей погодой и зарабатывают себе на полный бак на сезонных работах. Линда – представитель этого племени. Она едет на запад, и я следую за ней.

Когда начинается крутой подъем на горы Сан-Бернардино, восторг от вида горных пиков испаряется. Мне вдруг становится тревожно. Меня слегка пугает мысль о том, что сейчас нужно будет скакать вверх-вниз на моем неповоротливом грузовичке. И мне страшно смотреть, как Линда тащит гостиницу «В тесноте» за своим кряхтящим и дребезжащим джипом. Она заранее предложила мне ехать впереди нее. Она хотела быть в хвосте. Но почему? Она боится, что трейлер может отцепиться и съехать вниз? Я так и не узнала.

Когда первый указатель на Национальный лес Сан-Бернардино оказывается позади, за гостиницей «В тесноте» нарисовывается бензовоз. Кажется, его водителю не терпится уехать вперед. Он слишком близко держится к Линде, когда они въезжают на извилистый участок дороги и ее машина исчезает из моего поля зрения. Я продолжаю высматривать ее джип в зеркало заднего вида. Он не появляется, когда дорога становится прямой. Только бензовоз вновь показывается на проезжей части. Линды нигде не видно.

Отъехав в сторону, я набираю ее номер в надежде услышать знакомое «Приве-е-ет». Звонок идет и идет, затем включается автоответчик. Я останавливаю грузовичок, выскакиваю из него и быстро иду вдоль дороги. Звоню снова. Еще машины – на этот раз больше, штук шесть – выезжают из-за поворота и едут по прямой, мимо меня. Я стараюсь подавить тошноту, сильное волнение быстро переходит в панику по мере того, как текут минуты. Гостиница «В тесноте» исчезла.

Много месяцев Линда ждала, когда она наконец снова пустится в дорогу и будет работать смотрительницей лагеря. Она изнывала от тоски в Мишен-Вьехо – городке в сотне километров к юго-востоку от Лос-Анджелеса, – живя в доме, который снимали ее дочка и зять, Одра и Коллин, вместе с их тремя детьми-подростками. Спален на всех не хватало, и ее внук Джулиан вынужден был спать в коридорчике за кухней. (Но это жилище было лучше прошлого, где гардеробная служила спальней для двух ее внучек.)

Линда ютилась на том, что было: диванчике в прихожей. Она жила всё равно что на отрезанном от мира острове. Как бы она ни любила своих родных, среди них она чувствовала себя потерянной, тем более когда ее джип никак не мог покинуть ремонтную мастерскую. Когда ее близкие собирались отправиться куда-нибудь без нее, по пути к двери им неизбежно нужно было пройти мимо диванчика Линды. Из-за этого все чувствовали себя неловко. Линда беспокоилась: «Им стыдно из-за того, что они проводят время без меня?» К тому же она скучала по своей независимости. «Я лучше буду царствовать в своем доме, чем жить в чужом под началом кого-то другого, пусть и собственной дочери», – говорила она мне.

У родных была уйма проблем – эмоциональных и физических, – отчего Линде еще меньше хотелось просить у них помощи. Ее внучка Габби была слаба здоровьем, в течение трех лет она порой вообще не вставала с постели из-за непонятных сбоев нервной системы. Позже обследование выявило синдром Шегрена, аутоиммунное заболевание. У Джулиана, ее внука, был сахарный диабет первого типа. Ее дочь, Одра, мучилась артритом. И, как будто этого было недостаточно, Коллин, кормилец семьи, с недавнего времени стал страдать сильными мигренями и головокружением, и ему пришлось уйти с работы в офисе.

В какой-то момент Линда подумывала устроиться на сезонную работу на склад Amazon через CamperForce – программу, которую интернет-магазин создал специально для найма временного персонала. Но годом ранее она выполняла схожую работу, и закончилось это туннельным синдромом, вызванным частым использованием портативного сканера штрихкодов. Остался видимый след: шишка размером с виноградину на правом запястье. Но хуже всего было то, чего нельзя увидеть глазом: пронизывающая боль, расходящаяся по всей длине руки, от большого пальца и запястья до локтя и плечевого сустава прямо в шею. Достаточно было поднять чашку с кофе или сковородку, чтобы спровоцировать мучительную судорогу. Сама Линда считала, что это воспаление сухожилий, но это никак не могло помочь делу. А не вылечившись, она не могла вернуться на эту работу.

Разбитая и привязанная к своему диванному архипелагу Линда старалась думать о будущем в качестве хозяйки – и единственного жильца – гостиницы «В тесноте». До того как осесть со своей семьей, она путешествовала от работы до работы на кемпере El Dorado 1994 года выпуска и 8,5 метра в длину, который жадно поглощал бензин и грозил рассыпаться на части. Поэтому сокращение жилплощади до крошечного фургончика пришлось ей по душе, хотя гостинице «В тесноте» и требовался ремонт. Прежние владельцы бросили ее на соленом побережье штата Орегон, и некоторые металлические части заржавели; буро-рыжие следы исполосовали стеклопластиковый корпус. Линда пустила свое невостребованное время на многочисленные улучшения дома на колесах. В первую очередь нужно было приготовить чистящее средство (в состав которого входил секретный ингредиент: яичная скорлупа, смолотая в блендере), чтобы убрать ржавые разводы. Во вторую – обустроить уютную кровать. У задней стены трейлера располагалась мини-кухня: Линда убрала стол и вырезала основу из картона, расположив ее поверх скамеек. Когда в соседском мусорном баке обнаружился большой, мягкий, на вид абсолютно новый матрас, Линда утащила его себе. Разрезав его, она вышвырнула все до единой пружины, точно рыбак, потрошащий особо крупную рыбину. Затем она вытащила слой за слоем набивку, маркером провела контур, чтобы он соответствовал картонному лекалу, и отрезала всё лишнее ножом для ковролина. Так же обрезав внешнюю ткань, она заново сшила чехол – обшив его и украсив, как полагается, – и вновь набила, тем самым получив идеальный мини-матрас размером 183 на 92 сантиметра. «Я подумала, что если сделать уже, то будет не очень удобно спать на нем вместе с моей подружкой, – говорила она мне, кивая на Коко, свою собачку породы кавалер-кинг-чарльз-спаниель. – Поэтому я оставила ширину для нас двоих».

За день до того, как Линда отправилась в Hanna Flat, я спросила ее, рада ли она. Она посмотрела на меня так, словно я спросила ее о чем-то само собой разумеющемся. «Ну конечно! – ответила она. – У меня не было машины. Не было денег. Я застряла на этом диване». Ее пенсии в 524 доллара хватит, чтобы дотянуть до первой зарплаты на новой работе[9]. Линда готова к тому, что мир вновь распахнется перед ней после того, как съежился до размеров дивана. Слишком долго она была лишена привычной свободы, и это только усиливало нахлынувшее волной ощущение новизны и возможностей, которое приходит в дороге. Настало время отправляться в путь.

Утро 6 мая было тихим и пасмурным. Линда обняла родных на прощание. «Я позвоню, когда буду на месте», – пообещала она. Линда погрузила Коко в джип и была такова. Сначала она направилась в ремонтную мастерскую, где ей подкачали разномастные, потрескавшиеся и потертые шины. Запасных у нее не было. Следующей остановкой была заправка. Линда залила полный бак и зашла внутрь – расплатиться за бензин и купить пару пачек красных Marlboro за 100 долларов. Молодой работник кивал, когда она начала вспоминать, как подростком покупала бензин по цене четверть доллара за галлон (3,7 литра) – можно сказать, даром, по сравнению с текущей ценой в 3,79. «Можно было залить доллар в бак и кататься целый день», – говорила она ему, улыбаясь и качая головой.

Казалось, ничто не может омрачить настроения Линды. Она и не расстроилась, когда, вернувшись к машине, обнаружила, что двери заперты, а ключи внутри. Коко стояла на задних лапах, положив передние на дверь со стороны водителя, и виляла хвостом. Собачка нажала на кнопку, поняла Линда. Но окно было слегка опущено. Линда достала из своей машины длинную газовую зажигалку, которую обычно берут на пикники, втиснула ее в щель и открыла замок. Путешествие продолжалось.

Гостиница «В тесноте» дожидалась хозяйку на стоянке на окраине Парриса, города по другую сторону гор Санта-Ана. Это цепь, которая отделяет прибрежную область Калифорнии от суровой пустыни на ее же территории. Добраться туда можно было только по шоссе Ортега. Это одна из самых опасных дорог в штате, «место, где неконтролируемая урбанизация, плохие водители и устаревшие технологии дорожного строительства сошлись в одной точке», по словам одного из репортеров Los Angeles Times[10]. Извилистая магистраль обычно плотно забита теми, кто по долгу службы курсирует между центром и периферией, но, к счастью, в полдень движение не особо оживленное. Вскоре Линда была уже на другой стороне. Мимо проносились многочисленные стоянки трейлеров, которые, точно колонии ракообразных, лепятся к западной окраине городка Лейк-Элсинор. Три года назад она жила здесь, в парке для автофургонов, арендуя за 600 долларов в месяц трейлер, стоявший на потрескавшейся асфальтовой дороге, которая тянулась от шоссе до береговой линии.

В супермаркете Линда закупила еды, чтобы протянуть следующую неделю, пока не придет пенсия. В ее тележке были большущая коробка хлопьев, с десяток яиц, мясной фарш, копченая колбаса, булочки для бургеров, крекеры-рыбки, сладкое печенье, помидоры, горчица и около двух литров молока. Хотя к работе она должна была приступить только через несколько дней, Линда позвонила своему будущему начальнику прямо с парковки. Она хотела, чтобы он видел: на нее можно положиться, она серьезно относится к своей работе. Она рассказала ему, что уже в пути и засветло планирует прибыть в Hanna Flat.

За сетчатым, увитым колючей проволокой забором с висевшими на нем выцветшими на солнце американскими флагами, на северной стороне дороги располагалась парковка, где гостиница «В тесноте» дожидалась хозяйку. Линда въехала в ворота. Местный рабочий, тощий мужчина по имени Руди с седой бородой-эспаньолкой в стиле Антониса ван Дейка, вышел поздороваться. Они обменивались шутками, пока Линда хлопотала вокруг своего фургона, вспоминая, что еще ей нужно сделать. «У меня ум как капкан: ничто не проникает внутрь, ничто не выходит наружу», – острил Руди. Они продолжали болтать, когда Линда слишком резко вышла из фургончика и, оттолкнувшись ногой, пошатнула его. Гостиница «В тесноте» закачалась. Дальний край стукнулся о землю. «Не стоило с утра налегать на булочки с корицей, да?» – хихикнул Руди. Линда качнулась, но теперь уже твердо стояла на земле. «Я просто поспешила», – сказала она. К счастью, не пострадала ни она, ни гостиница.

В переднюю часть фургончика Линда втиснула стойку, на которой стояли переносная плитка, маленький обогреватель и два 18-литровых баллона с пропаном, на котором работал холодильник. Под конец Руди помог ей прицепить гостиницу к джипу. Включив зажигание, она поехала вперед, сначала потихоньку. Помахав на прощание Руди, Линда выехала за ворота. Как и обещал старый рекламный проспект, фургончик «послушно, как котенок» последовал за ней.

Когда после описанных выше событий в горах Сан-Бернардино Линда не появилась, я начала перебирать в голове всевозможные варианты катастроф. Возможно, у нее заглох двигатель. Или сдулась шина – плохо, потому что запасной нет, – а может, и того хуже, прокололась. Мои мысли становились всё мрачнее. Что, если гостиница «В тесноте» отцепилась и покатилась вниз со склона? А вдруг на резком повороте джип перелетел через дорогу и ухнул в каньон, прямо как в кульминационной сцене фильма «Тельма и Луиза»?

Я уже садилась в грузовик, чтобы разворачиваться и искать Линду, когда зазвонил телефон. «Я скоро буду», – сказала Линда. У меня камень с души упал, когда она показалась из-за поворота, но тревога быстро вернулась. Подъехав ближе, Линда показала на свой фургон. С ним было что-то не так: стойка с пропаном оказалась пуста. Оба баллона вылетели на резком повороте. Один, не отцепившийся от шланга, запрыгал по дороге вслед за гостиницей «В тесноте», вырвав из нее десятисантиметровый кусок пластика. Второй вылетел совсем и теперь катился по дороге, как горючее перекати-поле. Бензовоз, по-прежнему державшийся впритык к фургончику, свернул в сторону, чтобы его объехать, и пронесся мимо Линды, которой, к счастью, удалось найти участок дороги, чтобы свернуть чуть в сторону. Беглый баллон замер на противоположном краю шоссе. Линда оценила ситуацию – она едва миновала поворот с плохой видимостью, и те, кто едет следом, ее не видят – и подавила искушение перебежать дорогу и подобрать баллон. «Это двадцатидолларовый баллон с пропаном, а я – бесценный человек!» – впоследствии вспоминала она свои мысли в тот миг. Она скрутила шланг с оставшегося баллона и поставила его обратно в трейлер.

Устранив прямую опасность, Линда продолжила путь по горам. Она проехала через поселения Эрроубер-Лейк и Раннинг-Спрингс, чьи склоны зимой манят лыжников и сноубордистов, а сейчас горных мотоциклистов и пеших туристов. Она миновала вековую плотину на Биг-Бер-Лейк, чьи воды питаются снегом, и проехала вдоль его северного берега, родины белоголового орлана. Вскоре показались бухта Граут-Бэй и крошечный городок Фонскин, который своим названием обязан активистам начала XX века, полагавшим, что в месте с названием «Граут»[11] немногие захотят отдыхать[12]. Местный супермаркет оказался забит всем, что может пригодиться путешественнику в глуши: рыболовными снастями, чехлами для пивных бутылок, санками, цепями противоскольжения, спальными мешками, зонтиками от солнца и сувенирными бутылочками со спиртным в виде пистолетов («Текила», – пояснил продавец). Городской парк неподалеку кишел стеклопластиковыми фигурами людей в характерных костюмах, в том числе игрока в бейсбол, индейского вождя, ковбоя, пожарного, летчика-истребителя, пирата и сотрудника дорожной службы. У них был такой вид, словно они сейчас все вместе запоют песню Village People – Y.M.C.A.[13] «Сколько статуй! – воскликнула Линда во время ее следующего визита в Фонскин. – Почему среди них ни одной женщины?» Потом она обратила внимание на другие скульптуры: два быка, впряженные в крытую повозку. Линда предположила, что они-то как раз самки: у них не было никаких ярко выраженных половых признаков, и они единственные выполняли хоть какую-то работу. С тех пор всякий раз, проходя через парк, она кричала быкам: «Э-э-эй, девочки!»

Выехав на новую дорогу, Линда неспешно проехала мимо частного владения. За тяжелыми запертыми воротами и знаками «Частная территория» можно было разглядеть до смешного аккуратную лужайку. Линда совсем сбросила скорость, когда свернула на проселочную дорогу. Здесь асфальт уступил место утрамбованной земле; по обочинам росли побеги желтушника, выглядывавшие между булыжников, и кусты толокнянки, покрытые розовыми цветами-каплями. Еще не исчезли следы пожара 2007 года: обугленные стволы деревьев торчали из земли, как гигантские иглы дикобраза. Тот пожар поглотил более шести гектаров леса, в том числе и Hanna Flat, который до 2009 года был закрыт на ремонт[14]. Подъезжая к лагерю, Линда по-прежнему не увеличивала скорость, сосредоточенно глядя на ухабистую дорогу и избегая глубоких ям на утрамбованной машинами земле. Позади нее прыгала и гремела гостиница «В тесноте».

Было еще светло, около шести вечера, когда она подъехала ко входу в лагерь. Расположенный в двух с лишним тысячах километров над уровнем моря Hanna Flat был более чем на полкилометра выше Мишен-Вьехо, откуда утром Линда пустилась в путь. Воздух стал холоднее и прозрачнее. Заметив доску объявлений, Линда подъехала прямо к ней. Посетителей призывали остерегаться змей, гасить костры (ДО ПОСЛЕДНЕЙ ИСКРЫ) и стараться не приносить дрова, кишащие наглыми пассажирами: насекомыми вроде узкотелой златки дубовой и отвратительными болезнетворными микроорганизмами, носящими имена «рак сосны» и «внезапная гибель дуба» (Phytophthora ramorum). Извилистая дорога, четко видная на большой карте, проходила через все 88 стоянок, на каждой из которых можно было расположиться за 26 долларов за ночь. Имелся и никак не обозначенный участок, расположенный так близко ко входу, что Линда видела его оттуда, где стояла. Он был не лишен удобств: заасфальтированная стоянка для автомобилей, водо- и электроснабжение, зона для пикника, где стоял стол, и кострище. Впереди, рядом с трухлявым пнем, оккупированным огненными муравьями, стояла табличка: «СМОТРИТЕЛИ».

На следующие четыре месяца это был дом Линды.

Линда считала дни не только потому, что без работы умирала от скуки. В лагере к ней должна была присоединиться ее подруга. Шестидесятилетняя Сильвиана Дельмарс никогда раньше не работала смотрительницей, но такая перспектива ее очень взволновала. «Вместе с Линдой Мэй я могу устоять против целой армии!» – заявила она несколькими месяцами ранее. Сильвиана жила в фургоне 1990 года марки Ford серии E350 Econoline Super Club Wagon, который служил грузовым автофургоном для пожилых и рабочим транспортом для трудящихся заключенных, прежде чем она купила его по объявлению в электронной газете. В комплекте шли прохудившиеся прокладки блока цилиндров, плохие тормоза, испещренные трещинами шланги гидроусилителя руля, изношенные шины и стартер, который издавал зловещие скрежещущие звуки. Иногда солнечный свет падал на пассажирскую сторону под таким углом, что подсвечивал края длинных нарисованных букв, складывавшихся в слова «Ассоциация пенсионеров Холбрука».

Двое друзей Сильвианы предложили ей назвать машину «Королева Мария» или «Эсмеральда». Не желая выбирать что-то одно, она назвала ее «Королева Мария Эсмеральда». Она обустроила интерьер фургона, украсив его яркими платками, вышитыми подушками, гирляндами и поставив алтарь со свечой девы Марии Гваделупской и статуэткой Сехмет, египетской богини с головой льва. Сильвиана обосновалась в фургоне после ряда неприятностей: у нее украли машину, она сломала запястье (не имея медицинской страховки) и вдобавок никак не могла продать дом в Нью-Мексико. «Когда первый раз спишь в городе в машине, чувствуешь себя бездомным или банкротом, – говорила она. – Но у людей есть замечательное свойство: они ко всему привыкают».

Сильвиана и Линда познакомились полтора года назад, когда обе работали в ночную смену на складе Amazon, где Линда повредила запястье.

Сильвиана умела читать карты Таро. А еще она успела попробовать себя в сферах общей медицины, общественного питания, продаж, акупунктуры и кейтеринга. На цепь событий, в результате которых она оказалась в фургоне, она смотрела как на проявление воли богини, направившей ее на путь кочевника. Сама она в своем блоге, Silvianne Wanders, так описывает эту перемену: «Бумер почти предпенсионного возраста отказывается от своих четырех картонных стен, трех работ с неполным графиком и всех привязанностей к иллюзорной безопасности, этому жалкому осколку американской мечты, который еще сидел в ее измученной душе. Цель: выйти на дорогу, на поиски приключений в качестве таролога – шаманского астролога, агента небесных перемен, которым она призвана быть»[15].

Сильвиана написала песню, назвав ее «Гимн обитателя фургона». Когда она в первый раз пела ее мне, «Королева Мария Эсмеральда» стояла на парковке у Burger King в Аризоне, и она давала мне интервью, чистя от панировки куриные наггетсы и скармливая их своей зеленоглазой кошке Лейле, которая без этой предварительной процедуры отказывалась их есть. Положенная на мотив King of the Road Роджера Миллера – и исправленная несколько раз с тех пор, как Сильвиана начала писать текст на довольно пустынном участке шоссе в Аризоне, – окончательная версия выглядит так[16].

Когда Линда прибыла в Hanna Flat, Сильвиана была еще в двух часах пути. «Королева Мария Эсмеральда» стояла на парковке около одного дома в Эскондидо, где жил ее друг: здесь она могла насладиться такими удобствами, как прачечная и горячая ванна. (На сленге кочевников «сильвиана» – «серфила на обочине».) У нее было 40 долларов в кармане, и она ждала выпуска своей кредитной карты – первой за десять лет.

Первые несколько дней в лагере для Линды прошли тихо. Иногда слышались вздохи койота и ворчание горного льва. Выпало несколько сантиметров снега, и Линда включила обогреватель, чтобы в гостинице «В тесноте» было теплее. Она купила новый баллон с пропаном. На холодильник она повесила магнит с надписью «Живи каждый день так, будто тетя Би смотрит за тобой» и фотографией домохозяйки из ситкома «Шоу Энди Гриффита» и оду кочевому образу жизни под названием «Полный набор» авторства некого Рэнди Вайнинга, который также назвал себя Мобайл Коджер. Начиналась она строчками «Путевой мой набор – на все вопросы ответ / В нем всё, что нужно, и лишнего нет». Она читала книги. Знакомый кочевник посоветовал ей книгу «Женщина в лесу: одинокая жизнь в глуши Адирондака»[17], и Линда проглотила ее, восхищаясь независимостью и бережливостью автора, эколога Анны Ля Бастий, которая, вдохновившись Уолденом, построила собственную хижину только из бревен общей стоимостью 600 долларов. Затем она начала «Воплощение идей. Как преодолеть разрыв между видением и реальностью»[18] – мотивирующий трактат, посвященный заботе о себе, в котором Линда надеялась найти советы по устройству достойного будущего. И она гладила Коко, которая устраивалась рядом с ней на их общем матрасе и иногда вдруг бросалась вылизывать ее лицо. «Ну, собака-целовака, – говорила ей Линда. – Язык сотрешь! Нужен будет новый – и кто за него заплатит?»

В воскресенье, когда должна была приехать Сильвиана, Линда пошла освежиться в ближайших душевых, которые находились в восьми километрах от лагеря – в Serrano Campground, на побережье Биг-Бер-Лейк, в холодной шлакоблоковой постройке. Для экономии воды краны включались только короткими интервалами; чтобы принять душ, нужно было постоянно жать на одну и ту же кнопку. Вернувшись на парковку, Линда, стоя на солнце, расчесала волосы и взмахнула ими, как модели в рекламе шампуня. «Блестят?» – спрашивала она.

Сильвиана появилась ближе к полудню, в горчично-желтой футболке с изображением Фриды Кало, развевающейся лоскутной юбке, розовых леггинсах и замшевых мокасинах. Обняв Линду, она пошла смотреть гостиницу «В тесноте». «На фотографиях она казалась больше!» – сказала она. Сильвиана высокая, стройная, носит челку, несколько волнистых седеющих прядей выбиваются из зажима, которым она скрепляет волосы на затылке. Ей приходится нагибаться, чтобы войти в трейлер. Линда рассказала подруге, как ей нравится здесь жить. Единственные удобства, по которым она скучает, – душ и туалет, в ее прежнем фургоне они были. Сейчас всё это ей заменяет ведро, и пока оно со своими функциями справляется.

В 8:30 утра в понедельник начался двухдневный инструктаж вожатых в Центре исследований Биг-Бер, образовательном учреждении под эгидой Лесной службы США. В качестве награды представители California Land Management бросали участникам курса упаковки печенья. Многие работники также получили бесплатные обеды: в первый день хот-доги, во второй цыплят-гриль. А еще распечатанное на 350 страницах руководство в коричневой папке-скоросшивателе – и подробную инструкцию по грядущей работе. Всем настоятельно рекомендовали прочесывать территорию лагеря на предмет «микромусора»: обрывков целлофановой упаковки и фольги, окурков и всего такого, – а также «того, что увеличивает риск споткнуться», например шишек размером с грейпфрут, которые падают с местных сосен Джеффри. Также все прослушали инструктаж по безопасности, душещипательные рассказы об ошибках, которых стоит избегать. Однажды один беспечный работник чистил кострище от пепла и забыл проверить, не остались ли в нем горящие угли; в результате его тележка загорелась. «Так делать не надо». В другой раз вожатая сломала ребро, когда забралась в мусорный бак, чтобы прицепить цепочку, защищающую контейнер от медведей. «Это была я!» – громко заявила Линда, повергнув в уныние свое начальство, которое рассказывало историю, не подозревая, что пострадавшая присутствует среди слушателей. (Это случилось прошлым летом, когда Линда работала в Маммот-Лейкс. Первое время из-за травмы больно было всё: дышать, подметать, ездить в машине по ухабистым дорогам, наклоняться, даже смеяться вместе с товарищами по лагерю. Друзья и семья настойчиво советовали ей пойти к врачу. Тот подтвердил, что ребро сломано, и настоятельно рекомендовал Линде не поднимать ничего тяжелее четырех с половиной килограммов, пока ребро не заживет.)

В среду в 8 утра Линда и Сильвиана в первый раз вышли на работу, одетые в одинаковую униформу: коричневые штаны и ветровки цвета хаки с вышитой у левого плеча эмблемой в виде горной вершины. В этом обличье они слегка смахивали на государственных лесничих; им объясняли, что это сходство порой полезно, если нужно призвать к порядку буйных постояльцев. Сильвиана к этому времени уже давным-давно встала, чтобы успеть совершить утренний ритуал: выпить очищающий травяной отвар, помедитировать и съесть завтрак, который, в соответствии с ее диетой, не содержал сахара, мяса, молочных продуктов и обработанного зерна. С помощью этих целительных практик Сильвиана надеялась вылечить базальноклеточную карциному под правым глазом. Их мототележка была доверху загружена инструментами: две пары граблей, две метлы, лопата, металлическая банка для пепла и пластиковые ведра со средствами для чистки. Также в ней лежали пачки рекламных брошюр, предлагавших купить недешевые туры по глуши на поднимающем парашюте, вертолете, сегвее, канатной дороге, на джипе по бездорожью и на весельной лодке под названием «Мисс Либерти». Сильвиана, которая только-только научилась обращаться с мототележкой, гордо сидела за рулем, Линда рядом. Утро было холодное, но ясное, солнце бодро выглядывало из-за сосен. Высоко в ветвях каркали вороны, а горные цикады выводили трехнотную мелодию, на которую можно было положить детский стишок про трех слепых мышек. У подножия деревьев ярко-красные холодолюбивые растения – стебельки, формой напоминающие спаржу, цветущие поздней весной и живущие в симбиозе с грибами, чтобы получать питательные вещества от древесной корневой системы, – начинали проглядывать сквозь ковер осыпавшейся хвои. По камням шныряли ящерки. Бурундуки при приближении тележки ныряли в свои норки.

Глядя, как Линда со знанием дела справляется со своими обязанностями, можно было понять, что она не новичок на этой работе. Дезинфицируя туалеты, она набрасывала бумажные полотенца на рулоны туалетной бумаги, чтобы химикаты не попадали на них. Она говорила, что нужно будет достать масло для жарки, из дешевых: если обработать им унитазы, то грязь будет меньше налипать. Опустошив мусорное ведро, она быстро и ловко привязывала к нему новый мешок, чтобы он не соскальзывал вниз. Собирая граблями мусор вокруг обеденных столов, она то и дело особым образом поворачивала запястье. «Так никто не поймет, где ты остановился, – объясняла она. – Так выглядит более естественно».

На одном обжитом участке – на земле валялись неубранный спальный мешок, рулон туалетной бумаги и пустые упаковки из-под растворимых супов – постояльцы не погасили костер. Линда и Сильвиана по очереди тушили его водой из бутылок, кашляя, когда дым и пар валили вверх от шипящих углей. Потом они перемешали лопатой водянистый бурлящий пепел, чтобы убедиться, что все угли погасли и костер не загорится вновь. Чуть позже в тот же день постояльцы лагеря – группа парней лет двадцати – вернулись из похода к своему залитому водой кострищу. Они замерзли. Хотя по прогнозу передавали снежную погоду, один надел футболку с короткими рукавами и не потрудился взять куртку, а другой пошел в поход в единственной обуви, которую взял: комнатных тапочках. Когда Линда подошла к ним, они безуспешно пытались заново развести костер. «Перед тем как уйти, убедитесь, что ваше кострище остыло настолько, чтобы вы могли сунуть туда руку, – терпеливо разъяснила она. – Вам повезло, что первыми сюда пришли мы, а не лесничие». Лесничие бы их оштрафовали. Парни рассыпались в извинениях. «Простите, мэм, – говорили они. – Извините, что так вышло».

Дважды в неделю Линда и Сильвиана отвечали за весь лагерь. Еще три дня они делили территорию с другой смотрительницей, которая хорошо знала местность (она любила рассказывать, что в прошлом году, когда она тоже здесь работала, какой-то эксгибиционист, завернувшись в американский флаг – поверх «костюма», данного от рождения, – бегал по лагерю, пугая людей, пока за ним не приехала полиция). Большая часть рабочего дня у них уходила на то, чтобы вычистить 18 туалетов и 88 участков на территории Hanna Flat. Помимо этого, они регистрировали новоприбывших, собирали оплату, выставляли таблички на зарезервированные места, давали советы тем, кто собирался в поход, решали мелкие вопросы, засыпали кострища и заполняли документацию. Гости приходили к ним, чтобы купить фирменные связки дров по 8 долларов, которые хранились в запертом ящике на территории вожатых. Часто они уходили, ничего не купив, а последовав советам Линды и Сильвианы набрать сучьев в лесу, следуя правилу трех «С»: сухие, сломанные, свалившиеся. Иногда к концу обхода Линда выбивалась из сил, и ей необходимо было поспать.

Не так-то просто жить рядом с табличкой «СМОТРИТЕЛИ». Это значит, что ты в любой момент должен быть к услугам туристов. А как же часы отдыха? Если на вверенной смотрителю территории есть какая-то работа, он должен ее выполнить. Когда однажды ночью в 23:30 в Hanna Flat приехали два грузовика с туристами, они пошли прямо к «Королеве Марии Эсмеральде» и разбудили Сильвиану, чтобы та их зарегистрировала. Также предполагалось, что смотрители будут обеспечивать соблюдение «тихих часов» ночью и отвечать на жалобы в случае шума. Линда доброжелательно старалась предупредить конфликты. Когда группы шумных на вид туристов только прибывали, она говорила им: «Мы хотим, чтобы вы хорошо проводили время, а после десяти вечера – хорошо и очень тихо». Когда она видела участок, усыпанный пивными бутылками, то вместо того, чтобы требовать всё убрать, Линда спокойно предлагала: «Могу принести вам большие мешки для мусора».

Линду и Сильвиану наняли на полноценную сорокачасовую неделю, но гарантий никаких не было. После того как они проработали полмесяца, их начальница внезапно сообщила, что дела компании идут плохо и они вынуждены урезать расходы. В итоге Линда и Сильвиана следующие две недели работали три четверти от первоначального графика. И недельная выручка Линды сократилась до 290 долларов (Сильвиана получала и того меньше, ей не полагалась надбавка «опытного работника», как у Линды).

Линда и Сильвиана не жаловались на хаотические, а порой и совсем беспринципные условия этого низкооплачиваемого труда, а другие поступали иначе. Больше всего негодования вызывало то, что объем работ, который смотрители должны были выполнять, выходил за пределы оплачиваемых часов. Один работник лет шестидесяти, которого California Land Management впервые наняла в 2016 году, написал мне об этом в электронном письме. «Работа смотрителя – это лотерея, – рассказывал он. – Сплошные противоречивые указания от “начальства”. Я должен был работать тридцать три часа в неделю, но иногда трудился больше сорока пяти. Я пожаловался, и тогда мне снизили нагрузку». При этом не оплатили сверхурочные часы, которые он уже отработал.

Похоже на то, что двое вожатых лет шестидесяти пяти, Грег и Кэтти Виллалобос, сообщили одному из новостных каналов в 2014 году. Они рассказали, что, когда работали смотрителями от California Land Management и другого нанимателя, Thousand Trails, предполагалось, что они будут трудиться больше времени, чем им разрешалось писать в отчетности. «Я хочу рассказать об этом, чтобы оповестить других пенсионеров и чтобы такое прекратилось. Это возмутительно, особенно потому, что всё это делается с разрешения федеральных властей, которые сотрудничают с этими компаниями», – сообщил репортерам Грег Виллалобос[19].

Другая работница, нанятая California Land Management в 2015-м, поставила компании одну звезду на сайте Yelp, заявив, что зачастую им с мужем приходилось вкалывать по двенадцать и более часов в день, но в отчетах они не имели права указывать больше восьми. «Неправильно поступать так с пожилыми людьми, которым нужен заработок, необходимо провести расследование!» – написала она[20].

Жалобы приходят и на Лесную службу США, которая сотрудничает с частными организациями, чтобы содержать в чистоте и порядке общественные места отдыха. Я заполняла петицию о свободном доступе к информации при поддержке местной службы охраны природы, поэтому мне удалось прочесть некоторые жалобы. Когда документы наконец прибыли, цензоры закрасили имена работников, их возраст и контактные данные. В одном письме человек, который на протяжении четырнадцати лет сотрудничал с California Land Management, писал, что его коллег не обеспечили питьевой водой, когда они трудились на солнцепеке. «Даже полевым работникам предоставляется тень для укрытия и питьевая вода. Почему вы отказываете в этом своим сотрудникам?» – говорилось в письме. В нем также рассказывалось о смотрителе, который один работал в двух лагерях – Верхний и Нижний Coffee Camp в предгорьях Сьерра-Невады – на сорокаградусной жаре: «Скорая помощь уже дважды увозила его с солнечным ударом». Уточнялось, что этот же человек «много раз трудился сверхурочно, [но] его непосредственный руководитель запретил ему указывать дополнительное время в отчетности. Без сомнения, с другими обращались точно так же».

В другой жалобе бывший смотритель от California Land Management в Национальном парке Секвойя писал следующее.

Со мной, как с сезонным рабочим, обращались очень жестко… Меня наняли по ставке 8,5 доллара в час за «сорок часов», но по факту трудиться приходилось от пятидесяти до шестидесяти часов за ту же плату. Ни сверхурочные, ни даже обычные часы работы оговорены не были. Итак, CLM не выплачивает минимальные зарплаты. И я имею в виду не часы безделья, а полноценные восемь часов интенсивных полевых работ, уборку мусора, чистку территорий Хьюм, Принцесс и Стоуни-Крик, а также Тен-Майл и Лэндслайд, чистку туалетов и кострищ по нескольку раз в день, уборку дорог и т. д. А затем работа с документацией почти до девяти вечера… После непродолжительного разговора, когда я наконец озвучил некоторые жалобы, [мой начальник] назвал меня отребьем, сказал «захлопнуть варежку» и «тащить свою нищую задницу обратно в Орегон».

Я написала в California Land Management об этих претензиях и получила ответ от Эрика Марта, президента компании. «Могу вас заверить, что наша политика (с условиями могут ознакомиться все нанимающиеся), наши методы обучения и стандартные регламенты работы полностью противоположны тому, что описывают эти сотрудники», – писал он[21]. California Land Management расследовала минимум три из этих претензий, продолжал он, и сочла их необоснованными (однако одному работнику были компенсированы сверхурочные, по его словам, часы). В последнем случае – где менеджер не соблюдал регламент нагрузки и обозвал подчиненного отребьем – Лесная служба США провела собственное расследование.

Федеральные власти ответили иначе. Когда я направила запрос в Лесную службу США по поводу именно этих жалоб, мне ответили, что непосредственно служба ими не занимается. Письма перенаправляются в ту организацию, на которую жалуются работники, – в данном случае California Land Management. Такова официальная политика, хотя Лесная служба США отвечает за выдачу этим организациям разрешений на эксплуатацию и особенно за то, в каком состоянии находятся вверенные им территории.

«У Лесной службы нет полномочий разбирать жалобы на злоупотребление властью со стороны работодателя, дискриминацию и любые иные претензии к частному нанимателю, а также проводить какие-либо исследования», – ответил мне по электронной почте специалист PR-службы Джон Хайл.

После этого я позвонила ему и спросила, готов ли он подтвердить, что такова официальная позиция службы. «Выглядит странно, что эти организации подчиняются вам и вроде бы под вашим контролем, но при этом у вас как будто нет никаких рычагов воздействия на них», – добавила я.

Хайл пояснил, что он изучил протокол Лесной службы США, который был выслан мне вместе со всеми письмами, и больше ему ответить нечего.

Линда обустраивалась в Hanna Flat, а я наблюдала за тем, как проходят ее первые две с половиной недели на новом месте. Ночью мы просиживали часы в ее трейлере. Она понемногу рассказывала мне о своей жизни. Она была старшей из трех детей в семье и восхищалась своими родителями, несмотря на их недостатки. Ее отец сильно пил, периодически подрабатывал механиком на судостроительной верфи в Сан-Диего, а мать боролась с хронической депрессией. Они постоянно меняли квартиры, переезжая по семь раз за год, и однажды покинули Калифорнию, чтобы какое-то время пожить в Блэк-Хиллз в Южной Дакоте. По пути на восток Линда ютилась в машине со своими родителями, двумя братьями, всем скарбом и таксой по имени Питер Джонс Перри. Примерно в то же время матери Линды нужно было вырвать несколько зубов. «У отца не было денег, чтобы оплатить ей импланты, – вспоминает Линда. – И вот мы все сидим в этом большом грузовике, тут же рядом вся мебель, у матери нет зубов, нас трое детей и еще эта такса».

Со временем отец Линды стал всё сильнее проявлять склонность к насилию. Иногда за обедом он бил ее младшего брата половником по голове. Он избивал мать Линды, толкал ее с лестницы и «швырял, точно тряпичную куклу». Во время одной такой драки Линда, которой было около семи, спряталась за кроватью в своей спальне. Тогда она пообещала себе: «Со мной такого никогда не случится».

Тем временем Линда боролась с дислексией, хотя никто об этом не знал. В школьном табеле писали что-то вроде: «У Линды есть потенциал, но она неусидчива». Линда чувствовала себя уткой: стороннему наблюдателю казалось, что она расслабленно плывет по течению, а сама она под водой яростно работала лапками.

Она бросила старшую школу, но в итоге всё-таки сдала необходимые экзамены и получила диплом младшего специалиста в области строительных технологий. Она успела побыть водителем, официанткой в баре, строительным подрядчиком, хозяйкой паркетного магазина, страховым агентом, государственным строительным инспектором, оператором налоговой компании, сиделкой в отделении черепно-мозговых травм, собачьей няней по государственной программе помощи пенсионерам – у нее до сих пор есть шрам от укуса песика ши-тцу – и ощипывательницей уток и перепелов в охотничьем домике. А еще Линда вырастила двух дочерей практически самостоятельно.

Я слушала внимательно, стараясь запомнить как можно больше. Я надеялась, что это поможет мне ответить на мучившие меня вопросы: как вышло, что работящая шестидесятичетырехлетняя женщина в итоге оказалась без дома и постоянного жилья и, чтобы выжить, трудится на неблагодарной низкооплачиваемой работе? Почему ей приходится жить в высокогорной глуши, где то и дело выпадает снег и, возможно, водятся львы, в крохотном трейлере и чистить туалеты, положившись на работодателя, который без всякой видимой причины может сократить ее оплачиваемые часы или даже уволить? Каким представляется будущее людям, которые оказались в таком положении?

Никаких откровений мне не явилось, но пришло время возвращаться домой. Я оставила кое-что из своих запасов: мясную нарезку, помидоры, яйца, бекон, сыр, суп, капусту, морковь и хлебцы. По большей части это ушло Линде, потому что Сильвиана сидела на строгой диете.

– Нам это очень кстати, – просто сказала Линда. – До зарплаты у меня осталось десять долларов.

Пока я собирала вещи, Линда и Сильвиана разожгли костер. Для растопки они брали бумагу: выпуски газеты Общества дочерей американской революции или ежедневные отчеты о прибывших в лагерь, где писали, какие участки зарезервированы. Отчеты в любом случае подлежали уничтожению. Я спросила: а если бы дым от газеты «ДАР» мог доставить послание небесам, что бы туда отправили? «Мы уехали на природу! Мы отлично проводим время! Туалеты идеально чистые!» – ответила Линда.

Солнце садилось, начинало резко холодать. Заранее надевшие толстые кофты и рабочие куртки с шерстяной подкладкой Линда и Сильвиана дрожали и говорили о том, что пора начинать готовить ужин. В тот вечер никто не должен был заселяться. Они уже поставили на въезде на территорию табличку «В ЛАГЕРЕ МЕСТ НЕТ».

Поэтому я попрощалась и села в свой грузовичок. Смотрительницы лагеря стояли и махали мне. «Не дайте туристам спалить лес!» – крикнула я. Линда покачала головой и крикнула мне вслед: «Тогда я останусь без работы!»

Глава 2. Конец

В 2010 году на День благодарения – до того, как началась ее бродячая жизнь – Линда Мэй сидела одна в фургоне, в котором она жила в Нью-Ривер. У шестидесятилетней седовласой дамы не было электричества и водопровода, потому что она не могла оплатить коммунальные счета. Она не могла найти работу. Ее пособие по безработице уже иссякло. Семья ее старшей дочери, у которой она жила много лет, сменив за это время несколько низкооплачиваемых работ, недавно переехала в квартиру поменьше. На шестерых человек приходилось только три спальни, и Линде не нашлось бы места. Ей остался только темный трейлер, пойти было некуда.

«Я напьюсь. Потом включу пропан. Я отключусь, и будь что будет, – говорила она себе. – А если проснусь, то зажгу сигарету и взорву нас всех к чертям».

Две ее собачки, Коко и Дудл, смотрели на нее (Дудл, карликовый пудель, умер до того, как Линда перебралась в гостиницу «В тесноте»). Линда засомневалась: может ли она вот так легко взорвать и их тоже? Нет, так нельзя. Вместо этого она решила принять приглашение друзей на праздничный обед.

Но тот миг – мгновение, когда ее воля к жизни пошатнулась, – Линда не могла просто забыть. Она считает себя «счастливым, жизнерадостным человеком». Она никогда всерьез не думала о том, чтобы свести счеты с жизнью. «Просто мне было так плохо, что я не видела иного выхода», – вспоминала она впоследствии. Что-то должно было измениться.

Спустя несколько лет Линда снова оказалась на грани. Она жила в Лейк-Элсинор и работала кассиром в магазине строительных материалов по ставке 10,5 доллара в час. В некоторые недели она выходила только на 20–24 часа; этого едва хватало, чтобы платить 600 долларов за трейлер на стоянке на другом конце города. На то, чтобы получить эту работу, у нее ушли месяцы, несмотря на два диплома в сфере строительства, а также полгода работы администратором в магазине той же сети в Лас-Вегасе, где ей платили 15 долларов за час. Та должность ей нравилась, потому что она могла решать вопросы один на один с покупателями. После этого сидеть за кассовым аппаратом ей казалось унизительным. Но Линда старалась не падать духом. «Они назначили меня кассиром, несмотря на весь мой прошлый опыт, – вспоминает она. – Тогда я сказала себе: “Ладно, я стану лучшим кассиром!”» Линда общалась с покупателями, расспрашивала их о строительных проектах и помогала, если могла. Когда один домовладелец пришел на кассу с неподходящим материалом для крыши, она посоветовала ему другой, называвшийся «ориентированно-стружечная плита», сказав, что он будет к месту (и обойдется на 500 долларов дешевле). Почему администрация магазина позволяла такому компетентному работнику выдыхаться за кассой? «На мой взгляд, у них есть некоторые предубеждения насчет возраста», – предположила Линда.

Не в первый раз Линда задавалась вопросом, как люди обеспечивают свою старость. Из всего того широкого спектра должностей, на которых она работала, ни на одной даже речи не могло идти о долгосрочной финансовой стабильности. «Мне так и не удалось обеспечить себе большую пенсию», – говорит она.

Линда знала, что скоро будет получать социальные выплаты. Но она никогда особенно не вчитывалась в годовые финансовые отчеты, поэтому была удивлена, когда как-то раз прочла один и увидела, что в месяц ей причитается около 500 долларов. Этого не хватит даже на оплату жилья.

Линда вырастила двух девочек, будучи матерью-одиночкой. Она знала, каково это – жить впроголодь. Собственная мать учила ее выживать, когда растягивала на неделю полкило фарша, чтобы прокормить Линду и ее братьев. Когда на ужин были спагетти «Болоньезе» – правда, в тарелке трудно было отыскать кусочки мяса, – дети шутили, говоря, что мама, наверное, кладет фарш в носок и машет им над сковородкой, чтобы у блюда появилась видимость вкуса. Время от времени, когда у них жил кто-то из знакомых детей, чьи родители попали в беду, Линда шутила, что мама просто «еще раз помашет носком с фаршем над сковородкой», чтобы повеселить новичка.

Возможно, поэтому Линда всегда сочувствовала тем, от кого удача отворачивалась. В начале 1990-х она держала магазин ковров и плитки в Буллхед-Сити, где по окончании рабочего дня у водопроводного крана за зданием собирались бездомные, чтобы помыть и наполнить бутылки для воды. «Пожалуйста-пожалуйста, – говорила им Линда. – Только закрывайте потом кран. Не забывайте!» Магазин был стилизован под бревенчатый домик, и крыльцо располагалось под навесом, державшимся на столбах. Когда бродяги стали там ночевать, она дала им задание. «Хорошо, раз вы собрались здесь спать, то будете работать ночными сторожами», – произнесла она с расчетом на то, что они смогут сказать это какому-нибудь полицейскому, если тот попытается их прогнать.

Один из бездомных, бывший подстригатель деревьев, сказал Линде, что хочет вернуться к нормальной жизни. Он полагал, что сможет подзаработать, если обратится к городской администрации, которая посылала работников на зачистку заросших участков. Линда помогла ему собрать «стартовый капитал»: грабли, косилку, немного денег на бензин. Вместе они колесили по городу и отыскивали участки, за очистку которых ему бы заплатили. У Линды была лицензия на ведение коммерческой деятельности, и ей удалось выбить несколько контрактов для своего подопечного.

А потом случились две беды. Магазинчик Линды разорился, потому что ее партнер по бизнесу вел двойную бухгалтерию из каких-то личных соображений. А бывший подстригатель деревьев не выполнил заказы, которые Линда нашла для него. Он уехал из города, так и не зачистив те участки.

И всё-таки Линда не унывала. «Знаете, слава богу, мне хватало на жизнь, – вспоминает она. – У меня не было возможности трудиться на постоянной работе, но у меня еще оставались заказы». И вот она уже толкает перед собой газонокосилку в засушливые летние дни, когда температура доходит до пятидесяти градусов. Она узнала, каковы симптомы солнечного удара: если стоишь на солнце и тебе становится холодно, то беги скорее оттуда! За один заказ она получала около 150 долларов. Часто она начинала работу на рассвете, в полдень уходила отдохнуть, а затем возвращалась, чтобы убрать оставшийся мусор.

«В первый раз, когда мне еще не заплатили, у меня не было денег, чтобы отвезти всю эту траву на свалку, и тогда мы поехали на озеро, развели костер, было очень ветрено, – говорит она, вспоминая поездку на озеро Мид. – Ветер подхватил сухие стебли и потащил по берегу. Подошел смотритель и сказал: “Этого делать нельзя”. А я: “Я уже всё сделала. Гашу костер. Вот, землей его забрасываю” И тогда я подумала: “Я не могу и дальше так сгребать сухую траву по невыносимой жаре. Я не для этого ходила в колледж!”» – вспоминает Линда, которая изучала строительное дело. Тем временем ее старшая дочь и зять нашли работу в быстро развивающемся казино: она – официанткой, а он был на побегушках на парковке. Скоро Линда стала продавать сигареты в казино Riverside в городе Лафлин, чья экономика активно росла на игорном деле. («Тезка» города – владелец Riverside Дон Лафлин – сначала хотел назвать его просто «Казино», но Почтовая служба США ему этого не позволила[22].) Линда была так благодарна, что послала Дону Лафлину большой букет роз. Ее вызвали в его офис. «Что это?» – в недоумении спросил он. «Это сердечное спасибо вам, Дон, – сказала Линда. – И только. Я просто хотела вас поблагодарить за то, что дали мне работу. Никакого другого умысла у меня не было и нет».

В казино Линда продавала сладости, цветы и сигареты с подноса, который висел на плечевом ремне. Поднос оказался таким тяжелым, что поначалу ей пришлось носить бандаж, чтобы не перегружать спину. Но даже с ним это была серьезная нагрузка. «На сигаретах я похудела на несколько размеров», – говорит она.

Линда покупала розы по оптовой цене, 96 центов за штуку, а потом продавала по 4 доллара, часто получая еще доллар сверху в качестве чаевых. Сигареты она брала блоками и продавала пачками с выгодой в 50 центов. Постепенно она познакомилась с игроками и знала, что, например, вот тот вечно мучается головной болью и готов отдать 5 долларов за 25-центовую упаковку аспирина. Если ночь проходила удачно, то ей удавалось выручить от 200 до 300 долларов. Также у нее был дополнительный источник дохода: она руководила людьми, которые чистили в казино искусственные растения.

Однако золотая пора работы в Riverside резко подошла к концу с появлением автоматов по продаже сигарет. Дон снова вызвал Линду к себе и сообщил, что ее должность себя изжила. Но он не хотел ее увольнять. Он посоветовал ей поговорить с Дейлом, генеральным менеджером, чтобы тот подыскал ей работу. Линда отправилась на поиски и пришла точно по адресу. «Кто здесь больше всего зарабатывает?» – спросила она. «Ну, у вас выбор между крупье и официанткой в баре», – ответил Дейл. «Думаю, я лучше буду официанткой», – сказала Линда.

На новой должности полагалось носить форму: приталенный фрак с красным атласным поясом, короткие шортики, нейлоновые чулки и каблуки. Наряд скромностью не отличался, и Линду это тревожило. «Не знаю, смогу ли я вообще это носить!» – подумала она, но решила попытаться. Когда она впервые надела форму, ее непосредственный руководитель сказал, что она выглядит чудесно. К собственному удивлению, Линда с ним согласилась. На территории казино она чувствовала себя спокойнее под защитой охранников-вышибал, которые не позволяли посетителям развязно вести себя с официантками. «Я видела, как охранники хватали людей за шиворот и открывали дверь их головами», – вспоминает Линда.

Линда с любовью говорит о тех годах, когда работала в Riverside. Она хранит свой снимок в форме казино: она улыбается, волосы коротко подстрижены, а у нее за спиной – река Колорадо. Но на тот момент ей было сорок лет. Чем дальше, тем меньше у нее будет шансов оставаться на этой должности, опыт и стаж не помогут. Впереди маячила кабала низкооплачиваемых работ.

К тому моменту, когда ей исполнилось шестьдесят, вопрос встал ребром: разве она сможет когда-нибудь не работать? Большую часть своей жизни она жила от зарплаты до зарплаты, о сбережениях и речи не шло. Ее единственная подушка безопасности, социальные выплаты, была уж слишком тонкой. Разве можно уйти на пенсию и жить всего на 500 долларов в месяц?

В то же время у Линды были свои долгосрочные надежды на будущее. Они не имели ничего общего со старыми клише: частным поселком во Флориде или даже партиями в гольф. Ее мечты в буквальном смысле были приземленные, замешанные на земле и мусоре, который оставляют за собой люди.

Она хотела создать экодом: дом с солнечными батареями, построенный из мусора, такого как пластиковые бутылки или консервные банки, с несущими стенами из набитых землей шин. Автором проекта был эксцентричный архитектор из Нью-Мексико Майкл Рейнольдс, который возился с ним с 1970-х; предполагалось, что жители экодомов приспособятся жить без привычных удобств. Стены из шин выступают в качестве батареи, днем поглощая тепло солнечных лучей, а ночью отдавая его; так регулируется температура внутри помещения. Дождевая вода и растаявший снег собираются в цистерну, потом эту воду можно фильтровать и использовать для питья, мытья, поливки теплиц и смыва в туалете. Солнечные батареи или в некоторых случаях ветряные мельницы производят электричество.

При всем их прагматизме экодома нередко могут похвастаться забавными украшениями: шпилями и башенками, колоннами и арками, глинобитными стенами ярких цветов или рядами бутылок, имитирующими витражи. Такие дополнения не требуют изощренных строительных навыков, что делает их доступными для любителей и дает простор творчеству. Пустыня за чертой Таоса пестрит такими экодомами, там целое поселение. Со стороны оно похоже на лунную колонию, построенную под руководством сказочника доктора Сьюза, архитектора Антонио Гауди и художников-постановщиков «Звездных войн».

Идея того, чтобы создать уникальное, самодостаточное и экологичное жилище, была очень близка Линде. «Это не продукт массового потребления, – говорила она. – Это всё равно что жить в произведении искусства, и я могла бы построить его собственными руками». Ее увлечение экодомами началось после того, как звезда телесериала «Дымок из ствола» Деннис Уивер в 1989 году переехал в Колорадо, чтобы построить себе такой дом. Он снял об этом документальный фильм, который несколько лет транслировался по телевидению, задавая американским зрителям новый тренд[23]. В начале фильма седовласый актер стоит на низкой стене и кувалдой забивает землю в шину. Потом он поднимает взгляд и целенаправленно идет на камеру. «Вам бы понравилось жить в доме без счетов за электричество, кондиционеров, отопления и при этом прекрасно чувствовать себя и в самую холодную зиму, и жарким летом? – спрашивает он. – Не верите, что так бывает?» Он радостно подходит к группе строителей. Он снимает кору с дерева, чтобы сделать стропила для крыши, а потом заполняет вязкой смесью грязи, песка и соломы консервные банки и шины, которые в будущем станут стеной спальни.

Не все оценили горячее желание актера жить в хваленой куче шин. Местные называли ее «особняк Michelin». В одном из ток-шоу ведущий Джей Лено спрашивал Денниса, что подумали соседи, когда увидели, что он собирает мусор. «Когда приходит уборщик, как он понимает, где начинается мусор и заканчивается дом?» – веселился комик[24].

Несмотря на неказистые строительные материалы, жилище Денниса Уивера площадью 930 квадратных метров обошлось ему в один миллион долларов и стало ярчайшим примером того, что можно назвать «экодом богатых и знаменитых»[25]. Большинство экодомов по стоимости выходят как обычные деревянные, хотя одна новозеландская семья ухитрилась уложиться меньше чем в 20 000 долларов. «Я верю в детский труд», – писал в Сети Брайан Габб, гордый отец пятерых детей, добавив, что поначалу жена сочла его чокнутым, когда узнала, что он хочет построить экодом[26]. В Сиэтле группа энтузиастов решила создать маленький упрощенный вариант с использованием материалов со свалок, волонтерского труда и добровольных пожертвований. Эта строительная миниатюра – местное издание снисходительно назвало ее «экодомишко» – еще в работе[27].

Экодома есть на всех континентах, за исключением Антарктиды. Волонтеры, по всему миру ликвидировавшие последствия стихийных бедствий, строили их после таких катастроф, как цунами в Индийском океане в 2004-м, землетрясение на Гаити в 2010-м, тайфун Хайян на Филиппинах в 2013-м. Наверное, сейчас наиболее одиозные строители экодомов – последователи НЛО-культа «Небесные врата», которые возвели жилище из шин в своем поселении в Нью-Мексико. После их массовых самоубийств в 1997-м, широко освещенных в прессе, архитектор Майкл Рейнольдс заверил всю Америку, что экодома не имеют никакого отношения к данной секте. «Сумасшедшим фанатикам нужно где-то жить, как и всем другим людям, – сообщил он Associated Press. – Мы учим людей тому, как жить в мире с землей, а не как ее покинуть»[28].

Линда – одна из самых восторженных почитательниц Рейнольдса. Она в восторге от того, как твердо он отстаивал свой проект, воюя с бюрократами, которые поддерживают мудреные и привычные всем системы обеспечения домов; эта борьба была запечатлена в фильме «Мечты из мусора»[29]. «Майкл Рейнольдс! Разве ты не хотела бы взглянуть на мир его глазами? Он вел эту борьбу с семидесятых, – восторгается она. – Они забрали у него лицензию только потому, что первые дома не удались».

Недавно Рейнольдс начал утверждать, что экодома могут стать вехой в обеспечении базовых человеческих потребностей в обход рынка. «Мы должны найти способ создавать для людей хорошие жилищные условия, которые бы не подпадали под влияние чудовища по имени экономика, – написано на его сайте. – Экономика – это игра. Но она должна касаться вещей, которые не назовешь жизненно важными (мотоциклы, компьютеры, телевизоры). Когда человек кормит семью, выживает, ищет приют… всё это не должно быть предметом экономики»[30].

Почти десять лет назад Линда начала искать в интернете планы, чертежи и фотографии интерьеров экодомов. Те, которые нравились ей больше всего, она распечатывала и аккуратно подшивала в папку с древесным рисунком на гладкой обложке. В ее профиле в Facebook стоит картинка, на которой экодом возвышается над колючим пустынным кустарником на фоне розового закатного неба Нью-Мексико. «Это дом моей мечты», – указала она под картинкой. И подробно расписала: «Экодома строятся из переработанных шин, бутылок и консервных банок. Они самодостаточны, не требуют никаких дополнительных подключений, электричество вырабатывается от солнца или ветра, вода дождевая. Вода используется четыре раза. В теплицах растет еда. Всё это значит, что вы можете жить свободно, без всяких счетов. Сколько раз я говорила, что всё это мне необходимо, чтобы выплатить кредит?»

Линда надеялась отыскать дешевый земельный участок там, где на строительные нормы смотрят сквозь пальцы. Рейнольдс называет такие места островками свободы. Линда примерно представляла себе, как можно бесплатно собрать материалы и подключить к стройке волонтеров. Но как ей начать такой амбициозный проект, когда она застряла в круговерти низкооплачиваемых работ, когда почти весь ее заработок уходит на уплату аренды и социальные выплаты не принесут ей видимого облегчения? Ей нужен был новый образ жизни, стратегия, которая позволит ей откладывать часть зарплаты, при этом сократив и без того скромные расходы. Иными словами, ей нужен был мост к экодому.

Линда знала, что не может ждать. Она не молодеет, а строительство нового дома потребует физической сноровки. К тому же нужно время, чтобы собрать все необходимые ресурсы. Но если ей удастся это провернуть, то у нее будет не просто странное жилище на пенсии. Экодом стал бы ее посланием потомкам, памятником, который простоит век, а то и дольше. «Для этого нужны все мои знания, опыт и чутье, и тогда я оставлю кое-что после себя, – говорит она. – Я бы хотела завещать экодом моим детям и внукам».

Линда жаждала самодостаточности. Она читала, что экодом, в котором не нужны никакие внешние ресурсы, чтобы получать еду, электричество, климат-контроль и воду, будет практически симбиотическим организмом. Если ей удастся построить его и вести в нем хозяйство, то он тоже будет заботиться о ней. Вот она, заманчивая стабильность. В конце концов, Линда вступает в опасный возраст. По данным переписи 2015 года, из всех одиноких пожилых женщин чуть ли не каждая пятая живет за чертой бедности[31]. Таких женщин в Америке почти вдвое больше, чем мужчин (2,71 миллиона и 1,49 миллиона соответственно). А если говорить о социальных выплатах, то женщины в среднем получают в месяц на 341 доллар меньше из-за более низких отчислений, разницы в зарплатах, о которой обычно не говорят[32]. В 2015 году на каждый доллар, заработанный мужчинами, приходилось 80 «женских» центов. К тому же женщины чаще бесплатно сидят с детьми и пожилыми родственниками (Линда не только вырастила двух дочек, но и позже стала круглосуточной сиделкой для своей матери, у которой в середине 1990-х начал резко прогрессировать рак мозга). Женщины в целом зарабатывают и откладывают меньше[33]. А поскольку продолжительность их жизни выше – в среднем на пять лет дольше мужчин, – эти деньги приходится растягивать на более долгий срок[34].

Линде Мэй исполнилось шестьдесят два 1 июня 2012 года. В следующем месяце ей по почте пришел первый чек социальных выплат. «Мне не стоило забирать пенсию до того, как мне исполнилось шестьдесят пять, – вспоминала она, – но мне полагалось так мало, что я подумала: “Всё равно, какой там будет процент, он в любом случае сильно не увеличится”».

Так или иначе, у нее была проблема. «Как жить дальше, не работая весь остаток жизни, и при этом не быть обузой для моих детей?» – размышляла она. Линда знала, что когда-нибудь она захочет решить эту проблему с помощью экодома. Но как к нему подступиться?

Глава 3. Выжить в Америке

В 2010 году, ровно через неделю после того, как Линда приняла решение не взрывать свой трейлер в День благодарения, плохие новости пришли в Эмпайр – рабочий поселок на три сотни жителей, который, точно репейник, цеплялся к оконечности пустыни Блэк-Рок на северо-западе Невады. Один из последних традиционных рабочих городков Америки целиком принадлежал United States Gypsum – компании, производящей гипсокартон. Поселение являло собой пережиток сильно романтизированного золотого века американской промышленности, когда положение рабочего гарантировало принадлежность к среднему классу и возможность содержать семью без страха внезапного увольнения.

Городок находился в одиннадцати километрах к северу от «гипса», открытой гипсовой шахты у подножия селенитного горного хребта. Там шахтеры взрывали игданит – это смесь нитрата аммония и дизельного топлива, – обнажая белые рассыпчатые глыбы руды, залегавшие в глубоких расщелинах. Самые большие достигали полмили в ширину. Карьерные самосвалы отвозили шестидесятитонные партии сырья на завод на краю города. Там рабочие измельчали гипс, нагревали его до 500 градусов в больших бадьях и делали плиты, которые можно увидеть в типовых домах на западе Америки.

За территорией завода по бокам четырех обитаемых улочек выстроились одноэтажные дома, вдоль дорог высажены тополя и ели. Низкую аренду – 110 долларов за квартиру и 250 долларов за целый дом – оплачивает U.S. Gypsum. (Механики на заводе получают 22 доллара в час, операторы оборудования – чуть меньше, а значит, рядовой служащий за два дня мог бы отбить стоимость жилья.) Компания также платит за телевидение, канализацию, вывоз мусора и интернет. Расходы у рабочих низкие, а доход стабильный, поэтому с жизнью от зарплаты до зарплаты – этой изматывающей формой существования, которая так часто встречается во внешнем мире, – в этом городке мало знакомы. Он как будто застрял в 1950-х, экономическая модель здесь не изменилась с послевоенных времен. «Тут прекрасно можно накопить денег», – сообщила мне Анна Мария Маркс, пятнадцатилетняя сотрудница лаборатории, где проверяют гипсокартон.

Во время расцвета Эмпайра здесь жило более 750 человек, если верить выпуску местного издания Gypsum News от июля 1961 года. «Люди, которые остаются жить тут, – одна большая счастливая семья», – утверждает журнал. Хотя в связи с модернизацией население города сократилось и к 2010 году составляло половину от вышеназванной цифры, атмосфера не изменилась. Поскольку все жители знали друг друга, входные двери никогда не запирались, а машины зачастую парковали, не забрав ключей. «Ни бандитов, ни сирен, ни насилия», – нараспев говорит Тоня Линч, которая живет здесь с мужем, управляющим на заводе. А поскольку Эмпайр территориально изолирован от остального мира – долгие годы на дороге, ведущей к нему, стоял особый знак «Добро пожаловать в глушь», – местным не оставалось ничего, кроме как развлекаться самим и развлекать друг друга. Это подразумевало обилие тематических вечеринок, званых ужинов, сеансов игры в кости под названием «бунко», а также экскурсий в дебри пустыни, где можно поохотиться на оленя, антилопу или кеклика – серо-коричневую куропатку с полосатыми крыльями и ярко-красным клювом. Многие обустраивали себе невероятно пышные лужайки, из чувства превосходства, свойственного адептам цивилизации, отвоевывая себе исконно бесплодную территорию. Там, где заканчивались отмеченные зеленой травой участки, нетронутая пустыня Блэк-Рок тянулась до самого горизонта. На фотографиях со спутников Эмпайр найти очень легко: зеленое пятно посреди коричневой пустоши.

У изоляции были свои минусы. «Мы всегда работаем бесплатным шоу для соседей, – саркастически замечает Аарон Констэбл, мастер по техническому обслуживанию. – Соседи всегда смотрят за тобой, неважно, хочется тебе того или нет». Так жили здесь несколько десятилетий сплоченным рабочим коллективом. В 1923 году работники основали палаточный городок в том месте, на котором позже выросло поселение. Согласно некоторым источникам, Эмпайр может похвастаться самой долгоразрабатываемой шахтой. Первой, в 1910 году, здесь утвердилась Pacific Portland Cement Company.

Всё внезапно изменилось 2 декабря 2010 года. Рабочие в подбитых металлом ботинках и касках собрались в зале заседаний в 7:30 утра на общее совещание. Майк Шпильман, официальный представитель завода, вкрадчивым голосом сообщил растерянным слушателям зловещие новости. Эмпайр закрывается. До 20 июня все должны покинуть эту территорию. Сначала повисла тишина, потом полились слезы. «Я должен был выйти и сказать девяноста двум людям: “У вас больше нет не только работы, но и дома”», – тяжело вздыхая, вспоминал позже Майк. Остаток дня работники были предоставлены себе. В то холодное, пасмурное зимнее утро они возвращались в дома, которые больше им не принадлежали, чтобы осознать печальные вести и передать их своим семьям.

U.S. Gypsum, чей бюджет оценивался в 4 миллиарда долларов, в 2010 году понесла тяжелые потери, к концу третьего квартала лишившись 284 миллионов долларов. Уильям Фут, на тот момент генеральный директор компании, объяснил тревожную для компании тенденцию «слабыми позициями на рынке и крайне малыми объемами отгруженной продукции». За изощренной терминологией скрывалась банальная история: спрос был недостаточный, содержать Эмпайр стало нерентабельно. Доходы компаний, производящих гипсокартон, привязаны к развитию строительной индустрии, а кризис, наступивший после падения рынка недвижимости, никак не заканчивался. Некоторые города он едва затронул, но для Эмпайра эта ситуация стала роковой.

В январе 2011 года я приехала в Эмпайр, чтобы написать статью для журнала. Кальвин Райл, который работал в отделе контроля качества, а до этого – старшим мастером, рассказал мне, как 1 июля 1971 года он пришел работать на завод. «Я прожил здесь тридцать девять лет и семь месяцев, – без обиняков сообщил он. – Я не прогулял ни одного дня и ни разу не получал травмы». Поскольку именно он мог похвастаться званием человека, который проработал на предприятии дольше всех, к нему перешла почетная обязанность остановить производство. Стоя у транспортной ленты в цехе, где его сын также работал механиком по ремонту, шестидесятидвухлетний ветеран под взглядами рабочих поднял правую руку. Он нажал кнопку остановки и заплакал. «На заводе самый страшный звук – тишина, – объяснял Кальвин. – Мы часть строительного производства США, мы не просто клепаем картон». А в Эмпайр, добавлял он, можно было растить детей практически на природе и при этом достойно зарабатывать. Кальвин собирался выкопать розовые кусты, которые посадил в своем дворе, и увезти их с собой: он понимал, что сорняки быстро заполонят заброшенное поселение. «Эмпайр, наверное, будет выглядеть как городок в фильме “У холмов есть глаза”, – пожимает плечами Кальвин (в 2006 году был снят нашумевший ремейк этого культового фильма ужасов, в котором мутанты-каннибалы бродят среди ветхих домов на месте заброшенного ядерного полигона). – Будет к 2011 году в Неваде город-призрак»[35].

Неподалеку от завода католический приход Святого Иосифа Труженика проводил одну из последних месс. Церковь украшал новый деревянный крест, вырезанный прихожанином Томом Андерсоном, который тридцать один год жизни из шестидесяти одного проработал электриком на заводе. Как и Кальвин, Том хотел увезти с собой плоды своих трудов. Он посещал службы вместе с другими соседями. К концу службы пастор спросил, есть ли у кого-нибудь особые молитвы. Заговорила шестилетняя девочка в красивом лавандовом платье. «Я хочу помолиться за людей, которым нужно найти дом, – запинаясь, сказала она. – И за тех, кому не на что жить». В церкви повисло молчание.

В карьерах к югу от города дороги уже задыхались под гигантскими гравийными насыпями, которые преграждали путь автомобилям. Вскоре стали заметны и другие признаки конца. Вокруг города возвели сетчатый забор два с половиной метра в высоту, увитый колючей проволокой. Местные говорили, что теперь это место выглядит как концентрационный лагерь. Только что оставшиеся без работы люди устроили импровизированный мемориал, побросав каски на дерево, которое росло напротив здания почты. (Когда-то каски U.S. Gypsum были предметом гордости работников, своеобразным аналогом командной формы. Многие украшали их наклейками или рисовали на них красками или маркером. Особенно выделялись покрашенные в золотой цвет каски работников, которые, как Кальвин, проработали здесь больше двадцати пяти лет.)

Люди постепенно разъезжались. Та экономика, которая рухнула под грузом недвижимости, резко поднималась на золотых промыслах, и в Неваде нужны были шахтеры. Десятки бывших сотрудников Эмпайра перешли в Barrick Gold Corporation, владевшей несколькими месторождениями неподалеку. Но другим оставшимся без работы пришлось труднее.

«Я просто выбросил несколько резюме, на них не было отклика, – говорил мне бывший менеджер отдела поставок Дэн Моран. – Может, в итоге мне придется пойти в дровосеки, чтобы выжить». Двадцатидвухлетняя Моника Бейкер, выросшая в Эмпайре, по приглашению руководства недавно вернулась туда с острова Оаху с двумя маленькими детьми – только затем, чтобы остаться без жилья и работы. «Я была вне себя от злости, ведь они постоянно твердили, что здесь у меня будет место», – говорит она. Моника знала, что в золотоносных шахтах нужны рабочие, но боялась жить рядом с отравленным водоемом: из-за развития рудникового дела в северной Неваде и так уже нельзя было ловить рыбу. Она решила, что попытает счастья примерно в ста километрах к югу, в небольшом городке Фернли, где были сетевые магазины. Она успела оседлать экономическую волну: прочь от заводов, вперед в сферу продаж и услуг. «Я просто устроюсь в какой-нибудь крупный супермаркет», – говорила она.

Исход рабочих семей продолжался до июня. Когда уехали последние, ворота заперли на замок, на забор повесили камеры видеонаблюдения и знаки «ПРОХОДА НЕТ». Дома, а также бассейн, две церкви, почта и поле для гольфа с девятью лунками остались гнить. Даже местный индекс, 89405, перестал существовать. Чтобы территория не зарастала, компания оставила там два десятка коз, которые бродили по новоиспеченному городу-призраку, как стадо органических газонокосилок. Спустя годы приезжие будут сравнивать это место, эту картотеку прерванных жизней, с Чернобылем[36]. В заводском офисе на столе остались недопитые чашки кофе, а календари показывали дату остановки производства[37].

Но кое-где Эмпайр продолжал жить, хотя это выглядело довольно зловеще. В 2017 году можно было открыть просмотр улиц на Google-картах, найти соответствующую отметку в пустыне Блэк-Рок и посмотреть на стоящие у дорог машины, возделанные садики и людей, безмятежно поливающих лужайки. Все они замерли на фотографическом пейзаже, который не обновляли с 2009 года[38].

Когда умирал Эмпайр, в сотне километров к югу расцветал новый и совсем иной рабочий городок. Во многих смыслах это была полная противоположность Эмпайру. Этот городок населяли не стремящиеся к стабильной обеспеченной жизни работники завода, а представители «прекариата»: люди, работающие на временных должностях за низкую оплату. Точнее, это были сотни сезонных работников, живших в фургонах, трейлерах, грузовиках, а иногда даже в палатках. Каждый раз по осени они наводняли стоянки для фургонов вокруг Фернли. Линда еще не знала, что скоро присоединится к ним. Многим из этих людей было по шестьдесят-семьдесят лет, им уже полагалось выходить на пенсию. Большинство проезжали сотни километров – и переносили стандартные унижения вроде проверок на криминальное прошлое или тестов на наркотики – ради возможности зарабатывать 11,5 доллара в час плюс сверхурочные на временных работах на складах. Они собирались провести здесь начало зимы, хотя большинство их домов на колесах не были приспособлены для жизни при отрицательных температурах. Нанимателем оказалась Amazon.com.

Amazon приглашала этих рабочих в рамках программы CamperForce: рабочая единица, сформированная из кочевников, которые будут временно трудиться на складах, так называемых пунктах выдачи. Вместе с тысячами обычных временщиков их нанимают в пик сезона продаж, когда поставки значительно увеличиваются; этот приток потребителей приходится на три-четыре месяца перед Рождеством.

Amazon не раскрывает прессе точное число персонала, но, когда я в частной беседе спросила менеджера CamperForce, нанимавшую новых людей в Аризоне, о размерах программы, та ответила, что это около двух тысяч работников. (Это было в 2014-м. В 2016-м Amazon перестала нанимать работников CamperForce раньше обычного, потому что «в этот год было подано рекордное количество заявок», как написал в Facebook бывший администратор программы.)

Рабочая смена длится десять часов или даже больше, за это время некоторые проходят более двадцати четырех километров по бетонному полу, при этом нагибаясь, приседая, дотягиваясь и забираясь на стремянки, так как они должны отсматривать, сортировать и фасовать продукты[39]. Когда предпраздничная гонка подходит к концу, CamperForce больше Amazon не требуется и программа закрывается. Работники уезжают друг за другом, и менеджеры восторженно называют это парадом задних фар.

Первым участником CamperForce, которого я опрашивала в течение долгого времени – несколько месяцев, – был мужчина. Назову его Дон Уилер. (Имя не настоящее, почему – поясню позже.) Последние два года на основной работе (инспектор программного обеспечения) он провел в разъездах: Гонконг, Париж, Сидней и Тель-Авив. В 2002 году он вышел на пенсию, что давало ему возможность наконец-то осесть: вместе с женой они жили в Беркли, в доме 1930-х годов постройки, выдержанном в испанском неоколониальном стиле. Также это давало ему возможность отдаться давней страсти: скоростным автомобилям. Он купил красно-белый Mini Cooper S, прокачал его до 210 лошадиных сил и тренировался до тех пор, пока не пришел третьим во всеамериканских гонках.

Скоростные времена быстро миновали. К тому моменту, когда я начала переписываться с Доном по электронной почте, ему было шестьдесят девять, он развелся и жил на парковке для автофургонов рядом со складом в Фернли. Дом после развода остался жене. Кризис 2008 года съел его сбережения. Ему пришлось продать Mini Cooper.

Вместе с Доном жил Риццо, джек-рассел-терьер весом семь килограммов, в трейлере марки Airstream 1990 года выпуска, который он ласково называл «Элли» (по номеру 300LE), с пластиковой танцовщицей на приборной доске и постерами с гоночными автомобилями на жалюзи. В прежней жизни он тратил около 100 000 долларов в год. В новой научился обходиться всего лишь 75 долларами в неделю.

К концу летнего сезона 2013 года Дон ожидал, что будет работать на складе Amazon пять ночей в неделю до рассвета, сменами по двенадцать часов, с тридцатью минутами на обед и двумя перерывами по пятнадцать минут. Большую часть смены он проводил на ногах, получая и сканируя товар.

– Работа тяжелая, но деньги неплохие, – объяснял он. Дон был лыс, носил очки в тонкой оправе и снежно-белую бородку клинышком. В правом бедре у него был штырь, который ему поставили после того, как он упал с грузовика на другой временной работе в Орегоне. Дон не любил жаловаться. Однако, как и большинство его коллег, он считал дни до 23 декабря, когда заканчивался сезон CamperForce.

Дон рассказал мне, что стал частью нарастающего феномена. Он и большинство участников CamperForce – как и легионы других временных работников – называли себя трудопутниками. Я уже несколько раз натыкалась на это слово, но никогда не слышала, чтобы кто-то расписывал его так поэтично, как Дон. В Facebook он написал мне личное сообщение.

Трудопутники – это современные путешественники-автомобилисты, которые ездят по США и устраиваются на временную работу в обмен на бесплатный кемпинг – обычно с электричеством, водой и санузлом – и, возможно, небольшую плату. Вам может показаться, что это недавнее явление, но за нашими спинами – годы и годы истории. Мы следовали за римскими легионами, натачивая мечи и чиня броню. Мы бродили по новым городам Америки, чиня часы, машины и кухонную утварь, строя каменные стены за пенни за фут и весь крепкий сидр, который мы могли выпить. Мы последовали за эмигрантами на запад в наших повозках, вооруженные инструментами и навыками, затачивая ножи, чиня всё, что требовало ремонта, помогали расчищать участки, крыть крыши, пахать поля и собирать урожай в обмен на пищу и небольшую плату, а затем брались за новую работу. Бродячие ремесленники – наши предки.

Мы улучшили повозку лудильщика до комфортного фургона или пятиколесного трейлера. Большинство из нас уже на пенсии, и мы включили в наш репертуар навыки, приобретенные за годы в бизнесе. Мы можем помочь вам руководить магазином, отделать фасад или торец дома, водить ваши грузовики и грузоподъемники, упаковывать ваши товары, собирать ваш урожай свеклы, обрабатывать ваши участки и чистить ваши туалеты. Мы техноремесленники.

Другие трудопутники, с которыми я общалась, по-разному описывают свое положение. Многие говорили, что ушли «на покой», хотя и ждали выхода на работу в свои семьдесят или восемьдесят. Другие называли себя путешественниками, кочевниками, бродягами, или – с хитрой улыбкой – цыганами. Сторонние наблюдатели давали им другие прозвища – от «детей Великой рецессии» до «американских беженцев», «зажиточных бездомных» и даже «сезонных бродяжек»[40].

Как их ни назови, трудопутники крутятся в колесе работ, протянувшемся от побережья до побережья и даже Канады. Они пашут на теневую экономику, которую создают сотни нанимателей, выставляющих объявления на сайтах с названиями вроде «Работники на колесах» или «Новости трудопутников»[41]. В зависимости от времени года кочевников ждут на сборы малины в Вермонте, яблок в Вашингтоне и черники в Кентукки. Они проводят экскурсии на рыбозаводах, продают билеты на гонки NASCAR и охраняют ворота на территории нефтеносных районов в Техасе[42]. («Это было ужасно, – вспоминала одна из трудопутников, охранявшая ворота в Гонсалесе, где она и ее муж получали около 125 долларов за двадцатичетырехчасовой рабочий день – примерно 5 долларов в час – и быстро утомлялись, потому что спать разрешалось только короткими интервалами. – Целую ночь нужно было всех регистрировать: номера, именные бейджи. Уезжая оттуда, мы с мужем были похожи на зомби».) Они продают бургеры во время крупных бейсбольных матчей. Они нужны, чтобы работать на точках с едой во время родео и крупных футбольных матчей («Вы должны быть готовы к большим объемам продаж», – указано в вакансии).

Они убирают сотни лагерей и трейлерных парков от Гранд-Каньона до Ниагарского водопада, куда частные организации их нанимают наряду с Лесной службой США и Инженерные войска США. Они работают в самых раскрученных туристических местах вроде Wall Drug, с его двухметровыми бетонными динозаврами и анимированными поющими ковбоями, или The Thing (музей редкостей на пустынном участке автострады в Аризоне, куда посетителей заманивают желтые билборды с надписями «Не поверишь, пока не увидишь» и «Загадка пустыни»).

Кочевники работают в киосках на обочине, продавая тыквы к Хеллоуину и фейерверки на День независимости[43]. («Ехать на природу, чтобы провести неделю рядом с палаткой фейерверков… У меня крыша едет?» – написала одна вдова трудопутника, которая собиралась заступить на продажу фейерверков.) Некоторые торгуют елками. («Дай рождественской елке шанс!» – зазывает реклама, нацеленная на путешествующих работников. «Грустить нельзя», – вторит другая.) Некоторые стоят за прилавками киосков в торговых центрах, продавая различные сезонные сувениры. Другие ищут протечки в газопроводах, проходя километры вдоль закопанных труб со специальным оборудованием, которое замеряет уровень углеводорода.

Служба охраны природы во Флориде нанимает их, чтобы они работали в контрольных пунктах для охотников, где они взвешивают трупы диких кабанов и оленей и забирают биологические образцы – как правило, челюсти оленей, – чтобы следить за здоровьем и возрастом местной популяции. В Южной Дакоте в местах отстрела фазанов есть вакансии в точках приема птиц.

Трудопутники водят паровозики в парках развлечений – от Теннеси до Айовы, от Нью-Йорка до Нью-Гемпшира («Работники получают возможность не только знакомиться и трудиться с новыми людьми со всего света, но и каждый день видеть искреннюю радость детей, чьи мечты воплощаются в реальность!» – обещает рекламное объявление одного из таких парков)[44].

Некоторые работодатели платят по часам. Одна ферма в Джорджии ищет добровольцев для «ежедневной практики работы с шерстью лам» в обмен на место для фургона со всеми удобствами[45]. В первую неделю работа не оплачивается, затем ставка 7,5 доллара в час. Другие предоставляют только некое подобие стола и кровати: парковочное место, не обязательно заасфальтированное и хорошо, если плоское и ровное, с водой, электричеством и санузлом. (В одной рекламе такой неоплачиваемой вакансии было написано: «Вы умеете водить лодку? Вам это нравится?» Так ищут «волонтера» на должность капитана водного такси в Порт-Сан-Луис в Калифорнии. В обмен на сорок часов работы в неделю предоставляется место для фургона и никакой зарплаты[46].) А еще есть ежегодный сбор сахарной свеклы. В последнюю неделю сентября American Crystal Sugar Company собирает сотни кочевников в Монтане, Северной Дакоте и Миннесоте. Они работают двадцать четыре часа в сутки двенадцатичасовыми сменами, если погода позволяет. За это они получают 12 долларов в час плюс сверхурочные в дополнение к стандартному парковочному месту.

Неизвестно, сколько именно людей в США ведут кочевой образ жизни. Круглосуточные путешественники – головная боль демографа. Статистически они смешиваются с остальным населением, поскольку закон требует от них указывать постоянный – то есть поддельный – адрес. На какие бы расстояния они ни путешествовали, официально кочевники должны быть «прикреплены» к какому-нибудь месту. Официальное место жительства будет там, где человек покупает транспортное средство, проходит проверку машины, обновляет водительские права, платит налоги, голосует, участвует в заседаниях присяжных, подписывает медицинскую страховку (за исключением тех, кто на пенсии) и выполняет весь остальной перечень социальных обязанностей. А когда живешь буквально нигде, выясняется, что можешь зарегистрироваться где хочешь, по крайней мере на бумаге. Большинство предпочитает делать это там, где меньше всего проволочек (Флорида, Южная Дакота и Техас, где нет подоходного налога, наиболее популярны), и пользуются переадресацией электронной почты, чтобы оставаться на связи. Легче всего стать гражданином Южной Дакоты[47]. Достаточно провести одну ночь в местном мотеле и зарегистрировать местную электронную почту. Затем предъявить письменное подтверждение государственному департаменту обеспечения безопасности населения – и дело в шляпе.

Несмотря на отсутствие официальной статистики, бытует мнение, что ряды кочевников резко пополнились после кризиса недвижимости и с тех пор продолжают расти. «С 2008 года мы наблюдаем приток людей. У меня даже есть список тех, кто хочет, чтобы их оповещали о вакансиях. Он должен включать не больше 25 000 имен, – сообщил репортеру Al Jazeera Уоррен Мейер, президент Recreation Resource Management, который отвечает за благоустройство 110 лагерей и нанимает около 300 трудопутников[48]. – Многие приезжают парами, так что фактически на пятьдесят вакансий, которые у меня есть, претендуют около 50 000 человек, – добавляет он. – До 2008-го мне приходилось ходить на собрания пенсионеров и умолять этих людей, чтобы они пошли на меня работать».

Kampgrounds of America (KOA), главный наниматель трудопутников, по словам его представителя, каждый год привлекает около 1500 пар для работы на курортах и в зонах отдыха по всей стране[49]. Workamper News – журнал, чей сайт регулярно пополняется вакансиями, – сообщает, что число посетителей доходит до 14 000 и продолжает увеличиваться.

К тому же «жить в автофургоне теперь модно», заявил журнал New York Times Magazine в конце 2011 года, добавив, что в том году ожидалась конфискация 1,2 миллиона домов за неуплату, а продажи автофургонов должны были подскочить на 24 процента[50].

Из всех программ, заинтересованных в трудопутниках, наиболее активным нанимателем стала Amazon CamperForce. «Джефф Безос предсказал, что к 2020 году каждый четвертый мобильный работник будет трудиться на Amazon», – было написано на слайде презентации для новых сотрудников. Чтобы пополнять ряды, Amazon размещает стойки регистрации на мероприятиях, где собираются кочевники, – в основном это автомобильные шоу и ралли – в десятках разных штатов. Вербовщики носят фирменные футболки и раздают рекламные флаеры, а также наклейки, блокноты, бумажные веера, бальзамы для губ, календарики, чехольчики для банок, в которых пиво остается прохладным. На всем этом присутствует логотип CamperForce: черный автофургон с «улыбающейся» эмблемой Amazon.

С недавнего времени логотип и ссылка на сайт CamperForce появились на больших навесах, под которыми обычно паркуют автофургоны. В 2015 году их подарили нескольким участникам CamperForce с настойчивой просьбой пристроить их там, куда они поедут путешествовать.

Работникам также полагается вознаграждение в размере 125 долларов – в 2012 году оно составляло 50 долларов – за каждого нового сотрудника, которого они приведут[51].

CamperForce издает электронную рассылку для перспективных сотрудников с подсказками от ветеранов программы[52]. Они выглядят примерно так.

Донна Боннет советует: «Не пытайтесь работать в новых ботинках! Постарайтесь убить их заранее».

Джойс Кули советует: «Самое важное – позитивный настрой. Не нужно ждать, что нам всё устроят просто так. Для этого нужно работать».

Кэрол Петти советует: «Правильное видение ситуации с самого начала поможет вам в дальнейшем. Это работа, не карьера».

Джордж Нельсон советует: «Поступайте как все и не жалуйтесь, это не наш метод. Это просто сезонная работа».

Брайан Нельсон советует: «Свою работу сортировщика я воспринимал как ОПЛАЧИВАЕМЫЕ ТРЕНИРОВКИ. Вам придется много ходить между стойками, так двигайтесь активнее. Вы сожжете больше калорий и при этом станете более продуктивными».

Шэрон Скофильд советует: «Когда вы носите коробки, у вас могут появиться небольшие порезы и ссадины. Amazon предоставляет перчатки для защиты рук. Купите ХОРОШИЙ крем для рук и тщательно их массируйте».

В рассылке также рассказывается о достопримечательностях рядом со складами, которые работники могут посетить в свободные часы. «В октябре в Фернли проходит вечеринка Hard Times Dance, – написано в одной из них. – Участники приходят в тематических нарядах “тяжелых времен”»[53]. В других, для работников в Коффивилле, сообщается: «В парках есть ореховые деревья, [и] вы можете бесплатно собирать пеканы, черные орехи и орехи гикори. В прошлом году одна пара собрала и продала более 45 килограммов орехов!»[54]

Рекламные проспекты Amazon предупреждают, что кандидаты CamperForce должны быть готовы поднимать предметы весом около 23 килограммов и жить в местах, где температура может превышать 30 градусов. В рассылке всегда пишут мотивирующий слоган компании: «Работайте усердно. Наслаждайтесь жизнью. Творите историю»[55]. В ней же неизменно прописаны нематериальные вознаграждения: «Вы будете окружены коллегами, которые также приезжают сюда, чтобы обрести новых друзей и заново познакомиться со старыми. С ними вы разделите хорошую еду, хорошие истории и хорошие времена вокруг костра или общего стола. Иногда всё это дороже денег!»[56][57] В закрытой группе работников CamperForce в Facebook одна женщина говорила, что потеряла 11 килограммов за три месяца работы. Другая ей ответила: «Легко терять вес, когда каждый день проходишь по марафону. Бонус: вы так устаете, что не можете есть!» Третий работник хвастался, что прошел 880 километров за десять недель работы. Впоследствии его рекорд был побит человеком, который выложил фотографию фитнес-браслета, показывавшего 820 миль (1320 километров), пройденных за двенадцать с половиной недель.

Я хотела своими глазами увидеть это поселение нового формата. Когда я рассказала об этом бывшему вербовщику CamperForce, он ответил, что лучше всего приезжать во второй половине октября, потому что «к этому времени люди еще не выдохлись окончательно».

Я последовала его совету и приехала в Фернли за неделю до Хеллоуина 2013 года. К тому времени работники заполонили парковки аж в 56 километрах от складов Amazon (Линда тоже была там и обосновалась в Фаллоне, близлежащем городке, но тогда я этого не знала: я познакомлюсь с ней только через три месяца, в Аризоне). Места на этих парковочных территориях зачастую бронируются за несколько месяцев вперед, приезжающих проверяют по длинным спискам. Самым популярным – наиболее близким к складам – был парковочный парк Desert Rose: засыпанный гравием участок, граничащий с шоссе и разделенный пополам высоковольтными проводами, которые громко потрескивали наверху. Здесь работники раскладывали коврики для ног и складную мебель. На деревьях они развешивали колокольчики, птичьи кормушки и флаги с яркими надписями в духе «АМЕРИКА ПРЕКРАСНА» или «СЕЙЧАС ГДЕ-ТО ПЬЮТ ВЕЧЕРНИЙ ЧАЙ». Некоторые устраивали показы самодеятельного искусства, например летающее глазное яблоко размером с дыню, с крыльями из вилок и поставленное на перевернутую штурвальную колонку. Другие выставляли декор к Хеллоуину: тюки сена, высушенные стебли кукурузы, тыквы с розовыми блестками. А когда они не украшали свое парковочное место, то собирались маленькими группами и обсуждали повседневные дела, отчего парковка становилась более «домашней»: договаривались, как будут копить деньги на бензин, или советовали друг другу недорогие ресторанчики, где можно посидеть в выходной. (Какой самый популярный? Gold Pen Special в местном казино: два яйца и два блинчика с беконом, сосиской или ветчиной, к ним картофельные оладьи или картофель по-домашнему, всего за 2,7 доллара – это с десятипроцентной скидкой для пенсионеров.)

Я долго считала, что большинство таких кочевников – пенсионеры, вальяжно разъезжающие по американским просторам, любуясь природой и наслаждаясь отдыхом, заслуженным десятилетиями работы. Казалось бы, это так естественно. Такие беспечные персонажи еще существуют, но к ним присоединяются новые кочевники. Например, большинство завсегдатаев Desert Rose об отдыхе и не помышляли. Большинство новоприбывших включались в «тяжелые будни» – акклиматизационный период работ двенадцатичасовыми сменами. Те, что приехали раньше, приноравливались работать в напряженном темпе складов.

«Я впервые выполняю механическую работу. Я стала совсем иначе к ней относиться», – сказала мне Линда Чессер, бывший куратор по учебным вопросам Вашингтонского университета.

Она развешивала рубашки в прачечной Desert Rose, где на книжных полках разместилась небольшая местная библиотека и на незаконченном пазле вырисовывался луг с полевыми цветами. Линде было шестьдесят восемь, и она сказала мне, что очень благодарна ибупрофену. «Я принимаю четыре таблетки утром, когда иду на работу, и четыре вечером, перед сном». Некоторым этого недостаточно. Каррен Чемберлен, в прошлом водитель автобуса шестидесяти восьми лет, с двумя замещениями тазобедренного сустава, рассказала мне, что ушла из CamperForce спустя пять недель, потому что ее колени не выдерживали полный рабочий день ходьбы по бетонному полу. Посетив другую парковку Amazon, в Коффивилле, я познакомилась с Кенни Харпером, который тоже вскоре ушел. Позже в электронном письме он написал, что «его моторчик не справлялся с работой». Другие говорили про щелкающий указательный палец – дефект сустава, который развивался из-за постоянной работы со сканером штрихкодов. И многие автофургоны, куда я заходила, были похожи на мобильные аптеки, с обезболивающим гелем, смягчающими кремами для усталых ног, английской солью и бутылочками с анальгетиком. Если у работников заканчивались таблетки, достать их было нетрудно: на складах Amazon стояли автоматы, где можно было бесплатно и без рецепта взять обезболивающее.

«Это целый слет домашних беженцев!» – Боб вспоминает первые впечатления, когда они с женой Анитой впервые приехали в Фернли, чтобы присоединиться к CamperForce. Семья Апперли предполагала, что они уйдут на пенсию, продадут свой большой дом в Бивертоне и на эти деньги будут жить на борту своего корабля. Этот дом они купили за 340 000 долларов, когда он был на пике стоимости, и вложили в него еще 20 000 долларов. А затем случился кризис недвижимости, и цена дома опустилась до 260 000. До кризиса всё было хорошо. Боб был бухгалтером в компании, производившей пиломатериалы (он ненавидел эту работу, но платили неплохо), а Анита – художником по интерьеру и сиделкой с неполным графиком. Оба они даже не думали о том, чтобы провести остаток жизни, выплачивая кредит, превышающий стоимость их дома. Поэтому они купили трейлер и пустились в путь. «Мы просто ушли от этого, – говорит Анита. – Мы сказали себе: “Мы так больше не играем”».

Боб во всем винил плохих парней с Уолл-стрит. Он почти извинялся за свое решение оставить дом. И поспешно добавлял, что всегда вовремя платил по счетам и был в хороших отношениях с банками. Разорение пошатнуло его веру в бесконечно растущие цены на недвижимость. «Я никогда не сталкивался с тем, чтобы дом падал в цене», – говорит Боб, качая головой. Он сравнивал «медленно проясняющуюся реальность» своей новой жизни с пробуждением в «Матрице»: осознание, что приятный предсказуемый мир, в котором ты раньше жил, – всего лишь мираж, ложь, маскирующая жесткую истину. «Безопасность, которой утешаются многие… Я не уверен, что это не иллюзия, – добавляет он. – Сразу теряешься, понимая, что твоя истина – не истина вовсе. То, что ты считал истиной, сильно затуманивает зрение. Нужны радикальные меры, чтобы избавиться от этих шор». Когда я познакомилась с семьей Апперли, обоим оставалось еще несколько лет до пенсии. Боб планировал наниматься на сезонную работу в Amazon, пока ему не исполнится шестьдесят пять. Анита не могла пойти на склад, потому что у нее не было диплома об окончании старшей школы. Поэтому она подрабатывала у соседей. В их лагере, как и на других стоянках работников CamperForce, сформировалась мини-экономика, которой заправляли оставшиеся дома жены и мужья тех, кто работал на складе. Они развешивали объявления о своих услугах – выгул собаки, готовка еды, шитье, починка мебели, уроки рисования для начинающих – на досках в общих прачечных.

Апперли были не единственными пострадавшими от рыночных потрясений, которых я нашла среди участников CamperForce. Я общалась с десятками рабочих из Невады, Канзаса и Кентукки. На меня так и сыпались истории о проблемах с деньгами. Иногда у меня было ощущение, что я оказалась в лагере беженцев времен Великой рецессии, в месте последнего прибежища американцев, которых так называемое восстановление экономики оставило без рабочих мест. А иногда мне казалось, что я общаюсь с заключенными. Порой очень хотелось оставить в стороне любезности и спросить: «За что вы тут оказались?»

Среди тех, с кем я познакомилась, были люди, чьи сбережения испарились из-за неудачного вложения или чьи многотысячные накопления уничтожил обвал рынка в 2008 году. Некоторым не удалось создать подушку безопасности, чтобы выстоять перед другими жизненными неурядицами: разводами, болезнями, травмами. Кого-то уволили – или у них был маленький бизнес, который не пережил рецессию. И хотя рабочие младше пятидесяти были в меньшинстве, таких я тоже встречала. Они рассказывали о местах, которые потеряли – или которые не смогли найти, – или проблемах, связанных с кредитом на обучение и степенях, от которых, как оказалось, мало пользы. Многие надеялись, что жизнь в дороге станет спасением от будущего, которое при ином раскладе представлялось им пустым.

Программа CamperForce начиналась как эксперимент. Так вышло, что он совпал с кризисом недвижимости. Amazon годами пыталась набрать достаточно персонала на свои многочисленные склады, чтобы успевать с поставками к Рождеству. Она разрабатывала разные программы найма и даже на некоторое время привозила рабочих из других мест на автобусах[58]. Затем, в 2008 году, одно агентство, работающее с временными рабочими, во время предрождественской суеты привело несколько обителей трейлеров на склад компании в Коффивилле. Результаты были обнадеживающими, и Amazon разработала программу CamperForce, применила ее на складах в Фернли и Кэмпбелсвилле и начала набирать работников напрямую, минуя посреднические агентства. Впоследствии менеджеры сформировали небольшие группы из доверенных ветеранов CamperForce – назвав их «командами на выезде», – чтобы они тренировали новичков в новых точках, открывшихся в Трейси, Мурфрисборо и Роббинсвилле. В начале 2017 года Amazon анонсировала последнюю серию складов, подключившихся к CamperForce в Кэмпбелсвилле, Мурфрисборо, Хаслет и Сан-Маркос. (В Фернли склад закрылся, переехав на новое место в Рено, куда участников CamperForce не набирали.)

Трудопутники – очень удобная рабочая сила, почти идеальные кандидаты для тех, кому нужны сезонные рабочие. Они появляются там, где их ждут, и тогда, когда их ждут. Свои дома они привозят с собой, превращая парковки фургонов в недолговечные городки, которые исчезают, как только заканчивается сезон работ. Он длится не так долго, чтобы работники успевали объединяться в профсоюзы. На физически тяжелых работах многие устают так, что после смены уже не в состоянии общаться.

Они не особо требовательны в плане бонусов или страховок. Наоборот, среди рабочих, которых я опросила в свой первый год исследования феномена трудопутников, – а их было более пятидесяти, – большинство были рады тому подобию стабильности, которое давала краткосрочная вакансия. Вот, например, пятидесятисемилетняя Джоанна Джонсон, которая бежала наверх по лестнице на складе Amazon в Кэмпбелсвилле, споткнулась и упала, ударившись головой об опорный стержень транспортной ленты. Ее перевязали в местном травмпункте, затем отправили в больницу[59]. После этого она могла похвастаться двумя фингалами и девятью стежками на лбу у корней волос. «Они разрешили мне продолжить работу. Они не уволили меня», – с теплотой вспоминает Джонсон. На следующий день после инцидента сотрудник отдела кадров пришел в фургон, где она жила со своим шестидесятисемилетним мужем, бывшим трудопутником. Джонсон, которая пообещала своим работодателям больше никогда не бегать вверх по лестнице, была поражена: «Мы сильно удивились: он действительно потратил свое время, пришел к нам и узнал, как мы живем».

Мне было интересно, почему такая компания, как Amazon, берет кандидатов в возрасте на те вакансии, которые больше подходят людям помоложе. «Потому что мы очень надежные, – предполагает Джонсон. – Мы знаем, что если подписался на что-то, то нужно выполнить работу как можно лучше. Мы не берем отгулы, если можем обойтись без них». (Оправляясь после травмы, Джонсон пропустила только один рабочий день. Ей его не оплатили.)

Основатели CamperForce неустанно повторяют, что пожилые люди добросовестны. «К нам приходили восьмидесятилетние, которые великолепно выполняли свою работу, – утверждал Келли Калмс, администратор программы в Кэмпбелсвилле во время онлайн-семинара, организованного Workamper News. – Преимущество наших старших работников – а их у нас большинство – в том, что они посвятили жизнь работе. Вы, люди в возрасте, знаете, что такое работа. Вы вкладываете в нее душу, а мы знаем, что работа – не спринт, а марафон. Это немного напоминает басню о зайце и черепахе. Некоторые из наших младших сотрудников сразу бросаются вперед. Вы же очень методичны – вы просто знаете, как нужно, и работаете поэтапно. Хотите верьте, хотите нет, но и те и другие приходят к финишу примерно в одно время»[60].

Помимо этого, Amazon получает федеральный налоговый кредит – от 25 до 40 процентов зарплаты, – когда нанимает социально незащищенных сотрудников на некоторые должности, включая стареющих получателей дополнительного социального дохода и всех, кому положены талоны на продовольствие. Подкованные участники CamperForce знают всё об этом. «Налоговый кредит на предоставление рабочих мест – та причина, по которой Amazon может набирать медленных неквалифицированных работников, – написала в своем блоге, “Истории Безумия”, одна из временных работников. – Поскольку почти на три месяца в году они освобождают нас от государственной поддержки, мы для них – средство получить налоговые льготы»[61].

Не только Amazon старается набирать пожилых сотрудников. Во время онлайн-семинара по найму рабочих на ежегодный сбор сахарной свеклы Скотт Линдгрен, представитель компании краткосрочной аренды персонала, восхвалял выдержку пожилых кочевников. «Мы также выяснили, что наши трудопутники крайне добросовестно относятся к работе, и мы за это им аплодируем, – говорил он. – Мы знаем, что вы усердно трудились всю жизнь, и уверены, что можем положиться на вас и вы одни из лучших наших работников»[62].

Дэвид Родерик, семидесятисемилетний трудопутник, согласен с этим. «Они любят пенсионеров, потому что мы надежные. Мы приезжаем и работаем на полную катушку, почти как рабы», – сказал он мне, вспоминая зиму 2012 года, когда он и его жена – примерно ровесники – продавали рождественские елки в торговом центре в Калифорнии. При этом жили они в автофургоне возрастом пятнадцать лет. Дэвид должен был носить елки до трех метров в высоту к машинам покупателей и укладывать их сверху, восьми- или даже десятичасовыми сменами, шесть дней в неделю. «Мне нравится торговать, но рубка и погрузка деревьев – занятие для очень, очень молодых людей. А мы уже были на пенсии», – сказал он нам.

Если бы не фирменная бирюзовая футболка, которая была на Дэвиде, когда мы впервые встретились в Desert Rose, я бы никогда не подумала, что этот седовласый дедушка с аккуратной бородкой – работник-временщик. В начале своей карьеры он преподавал химию и океанографию в колледжах Калифорнии, затем основал новаторскую компанию в сфере экотуризма, а позже трудился в государственном департаменте английского языка в Иордании. (Дэвида также звали в Саудовскую Аравию и Кувейт работать учителем английского языка. Оба приглашения были отозваны, когда заказчики узнали, что ему уже семьдесят: он не проходил по государственным возрастным ограничениям.)

Но финансовая подушка, на которую Дэвид рассчитывал, исчезла. После развода, который состоялся задолго до «ухода на отдых», он вынужден был заранее отдать часть своей пенсии за шестнадцать лет работы учителем в колледжах Калифорнии. Если бы оставить ее для накоплений, она могла бы составлять 500 000 долларов. Но на момент развода сумма составляла 22 000, и ее следовало поделить между Дэвидом и его бывшей женой. Дэвид женился снова – на женщине, чьи сбережения также пострадали. Она лишилась 650 000 долларов ежегодных выплат, положенных ей после первого брака, когда в 1991 году случился один из самых крупных на тот момент коллапсов страховой индустрии.

Дэвид показал мне, как ему на складе Amazon приходилось по сотне раз на дню приседать и тянуться. Он говорил, что ему повезло, поскольку, в отличие от жены, у него ничего не болит. Он подсчитал, что в Amazon он зарабатывал одну пятую от своего максимального дохода. «У меня никогда не было проблем с тем, чтобы найти работу, но трудиться в таких рабских условиях… – говорит Дэвид. – Это новая эпоха для пенсионеров».

Когда Дэвид и другие рассказывали свои истории, лагеря Amazon стали казаться мне некими микрокосмами национальной катастрофы. Парковки были забиты рабочими, далеко ушедшими от удобств среднего класса, которые его представители раньше принимали как должное. Это первые ласточки экономических потрясений, которые сваливались на американцев в последние десятилетия. У каждого своя история.

Среди этих людей был Чак Стаут семидесяти лет, который подсчитал, что проходил по двадцать с лишним километров в день, когда работал сортировщиком на складе, собирая товар с полок, чтобы укомплектовать заказы. «У нас это называется тюрьмой: идешь гуськом, отмечаешься и отправляешься делать свое дело», – рассказывал он мне. В прежней жизни Чак сорок пять лет проработал на McDonald’s, где он в конце 1970-х был «белым воротничком», заведующим отделом развития продуктов для мировых представительств компании. Но в 2011 году Чак объявил себя банкротом, когда он и его жена Барбара, учительница музыки пятидесяти семи лет, увидели, как 410 000 долларов испарились на фондовой бирже. Они потеряли свой дом с полем для гольфа в закрытом коттеджном поселке в Мертл-Бич и переехали в жилой автобус 1996 года выпуска, который они назвали «СК». (Как они сами объяснили, в хорошие дни эта аббревиатура означала «совершеннейший комфорт», а в плохие – «старая колымага».) Внутри висел вышитый гобелен, на котором значилось: «Дом там, где объятия». После Amazon Стауты отправились продавать пиво и бургеры на тренировочных матчах бейсбольной команды.