Дорога в Китеж Акунин Борис

Mousquetaires de merde

Дело в том, что причина, по которой граф столь спешно уехал, была конфиденциальна. За час до того в «Боярской» появился лакей в лазоревой ливрее и вручил Воронцову письмо в запечатанном конверте. Тон письма, собственноручно начертанного его высочеством, был до истеричности нервный. Великий князь умолял Эжена немедленно отправиться с посланцем и «ради всего святого» ни единой душе о том не сообщать.

Встревоженный Евгений Николаевич оставил записку для Питовранова и тут же спустился в ожидавшую карету. Она поехала почему-то не в Мраморный дворец, а свернула на Английский проспект и остановилась у малоприметного одноэтажного дома. Что в столь скромном особнячке мог делать брат императора, было совершенно непонятно. Правда, у входа прохаживался жандарм. Быть может, тут находилось какое-нибудь из обществ или присутствий, в которых заседал Константин Николаевич? Но не было никаких вывесок, лишь номер дома – восемнадцатый.

На юбилее Эжен вручил Константину ходатайство от новгородского земства по сверхважному делу об устройстве акушерских пунктов. Работать там должны были женщины, а это требовало особого разрешения. Великий князь обещал посодействовать. Неужто хочет сообщить, что в просьбе отказано? Но к чему секретность? И нервность тона?

Воронцов перебрался в провинцию сразу после великих реформ 1864 года, учредивших земства и новые суды. Он всем говорил, что теперь самое главное начнет происходить в глубинке – и сам искренне в это верил.

Вот и пригодился юридический диплом. Отставного лейтенанта (выше в чине Эжен так и не поднялся) выбрали мировым судьей и с тех пор переизбирали еще дважды. Петербургским знакомым казалось, что Воронцов разменял себя на пустяки, но сам он считал, что мелких дел не бывает, бывают мелкие люди, да и отправление правосудия, пускай на самом низовом уровне, считаться пустяком никак не может.

Взять хоть тот же вроде бы неграндиозный вопрос об акушерках. Тут дело не только в том, что в одной губернии появится несколько амбулаторий. В случае успеха создастся прецедент, откроется еще одна дорога к женской эмансипации. Сколько прекрасных русских девушек поступит на акушерские курсы, зная, что найдут себе применение! А как сократится материнская и младенческая смертность!

Жандарм у входа внимательно посмотрел на Евгения Николаевича, но ничего ему не сказал, должно быть, успокоенный присутствием лазоревого лакея.

Внутри предполагаемое присутствие оказалось частной квартирой, чрезвычайно уютной и бонтонной. Всё больше удивляясь, Воронцов занял предложенное ему кресло в пустой гостиной с темно-зелеными муаровыми стенами, огляделся, увидел над камином портрет Кузнецовой в балетной позе и только теперь всё понял.

Давеча в Мраморном дворце великий князь только демонстрировал свою фаворитку, а здесь, должно быть, находится гнездо, в котором его высочество отдыхает душой и телом. (Если б Эжен не оторвался от столичной светской жизни, он, конечно, знал бы, что бльшую часть времени Константин Николаевич проводит в доме 18 по Английскому проспекту – сюда доставлялись даже казенные бумаги.)

Через минуту-другую вошел его высочество. Он был в бархатной куртке и сафьяновых туфлях, но вид имел нисколько не домашний, а совсем наоборот – взволнованный и взъерошенный. Таким бывшего начальника Воронцов видел только однажды, в день смерти отца, императора Николая.

Следом возникла и госпожа Кузнецова, одетая в милый английский хоум-дресс. Она тоже выглядела обеспокоенной, но не растерянной, а наоборот – собранной.

– Дорогой друг, как хорошо, что вы оказались в Петербурге! – с порога заговорил Константин, забыв даже поздороваться. – Я был в совершенном отчаянии, не знал, к кому обратиться, но Анечка – я ей много о вас рассказывал – говорит: «Воронцов, вот кто тут нужен».

– Благодарю за аттестацию, – поклонился Эжен даме, – но что случилось? Я не представляю, чем могу быть полезен вашему высочеству. Ведь я совсем оторвался от столичной жизни…

Константин схватил его за руку.

– В том-то и дело! Я не могу довериться никому из здешних! Это чудовищная история! Если не положить ей конец, разразится катастрофа. Верите ли – я разрыдался, как дитя, не зная, что делать. Но Анечка умница. Она сказала: «Твой бывший адъютант обладает должной твердостью и в то же время это человек чести».

– Я впервые увидела вас только вчера, но я разбираюсь в людях, – молвила балерина с пленительной улыбкой.

Польщенный, но озадаченный Эжен снова ей поклонился. Правда, следующей репликой великий князь несколько подпортил впечатление.

– Я оказался в таком положении, что готов ухватиться за соломинку! – простонал он.

Сравнение с соломинкой Евгению Николаевичу не понравилось, но видно было, что великому князю в его нынешнем состоянии не до выбора слов.

– Произошло ужасное несчастье, – приступил к рассказу Константин, трагически потирая лоб. – Хуже, чем несчастье. Позор. Для меня, для семьи, а если не принять меры, то и для всего дома Романовых. Для чести отечества, в конце концов…

Он подавился рыданием, взял себя в руки, продолжил. Кузнецова сочувственно сжимала ему локоть.

– Мой Коля… сын… влюбился в недостойную женщину. Авантюристку, шантажистку, вымогательницу! Она выкачала из него бог знает сколько денег, но ей всё было мало… Когда у мальчика кончились наличные, он понаделал долгов, выдал этой мерзавке векселей на безумные суммы… Это бы еще полбеды, но он пошел на воровство! Украл у матери драгоценности… Совершил святотатство – похитил из ее опочивальни священную реликвию, отцовскую икону в золотом окладе… Ниже пасть уже некуда!

На сей раз рыдание прорвалось-таки наружу, а с носа у великого князя свалилось пенсне. Почему-то это больше всего надорвало сердце сострадающего Евгения Николаевича. Видеть отца российских реформ, некогда такого победительного, в столь жалком состоянии было невыносимо.

– Разве нельзя как-то приструнить эту… особу? – спросил Воронцов. – Чтобы она вернула икону и драгоценности? В конце концов она же русская и не может не понимать…

– В том-то и дело, что нет! Она американка! Некая Фанни Лир, международная проходимица, актерка на сомнительных ролях! Из тех, что переодеваются в мужское платье и выставляют напоказ ноги! – всхлипнул его высочество, запамятовав, что его избранница, будучи балериной, тоже не прячет нижние конечности под юбками. – И дело не только в украденных предметах! У нее Колины письма! Она угрожает опубликовать их за границей! Судя по всему, там написаны ужасные вещи! А еще Коля завещал ей все свое состояние!

– Но Николай Константиновичу двадцать четыре года, с какой стати ему умирать? К тому же завещание можно переписать…

– Он отказывается! Говорит, что наложит на себя руки! Я в сердцах ему заявил: «Это лучшее, что ты можешь сделать! А завещание самоубийцы силы не имеет!». И что вы думаете? Расхохотался. «Официально великий князь не может покончить самоубийством. Всё останется шито-крыто. И дорогая Фанни получит последний дар моей любви!». Представляете, что будет, если какой-то американской демимонденке достанутся романовская дача в Павловске и дом на Миллионной, по соседству с Зимним дворцом?

– А что полиция? – пролепетал Воронцов, потрясенный подобной перспективой.

– Если я обращусь в полицию, обо всем немедленно доложат Саше! Он, конечно, рано или поздно все равно узнает, но перед тем я должен по крайней мере предотвратить угрозу международного скандала! О-о-о-о… – вырвался у его высочества стон несказанной муки.

Евгений Николаевич более не мог выносить это зрелище.

– Вы безусловно можете быть уверены в моем молчании. Но что я должен сделать?

– Поезжайте к ней. Потребуйте, чтобы она немедленно покинула Россию, но перед этим отдала завещание и Колины письма.

– А также драгоценности и икону, – напомнила Кузнецова. – Это регалии императорского дома.

– Да-да. Особенно образ! Им батюшка благословил наш брак с Санни и завещал свято хранить икону!

– Но… но эта женщина, наверное, откажет, – пробормотал Воронцов, представив будущее объяснение. – Чем же я стану на нее воздействовать?

– Неважно чем! Угрожайте! Предлагайте любые деньги! Но сделать это нужно сегодня же, пока не поползли слухи! Умоляю, поезжайте к прохвостке! Она остановилась у Демута, в апартаментах «люкс», которые, конечно же, оплачены Колиными, то есть моими деньгами!

– Я не уверен, что справлюсь с подобным поручением, – с несчастным видом произнес Эжен. – Я не умею разговаривать с авантюристками, да еще американскими. Английского языка я не знаю. Не умею давать взятки. Тем более – угрожать женщинам…

– Неважно, что вы умеете и чего вы не умеете, – твердо сказала Кузнецова. – Вы человек надежный, а это главное. Спасите Констана. Кроме вас сделать это некому.

После этого отказываться стало невозможно.

– Я попробую, – пролепетал граф и вышел в полной растерянности.

Великий князь проводил его до кареты, воскликнув на прощанье:

– Спасите нашу честь, мой верный Атос!

* * *

В подобном положении полагаться следовало не на смятенный ум, а на голос сердца. Оно у Воронцова колебаний не ведало. Поручение следовало исполнить любой ценой – сердцу это было ясно. Ясно, однако, было и то, что Евгений Николаевич с щекотливой задачей справиться не в состоянии. Стало быть, кто-то должен помочь.

Оно же, сердце, и подсказало, к кому обратиться. Конечно, к Ларцеву. Во-первых, он, как и госпожа Лир, американец, то есть лучше найдет с нею общий язык. Во-вторых, решительности Адриану не занимать. А в-третьих, непохоже, что он станет джентльменствовать с особой, которая учтивого отношения не заслуживает.

Дав дельный совет, щепетильное сердце немедленно начало угрызаться: достойно ли сваливать грязную работу на другого, однако иног выхода не просматривалось. Нравственно страдая, Евгений Николаевич велел отвезти его на Мойку, в меблированные номера «Норд». Ларцев вчера сказал, что остановился в этом нероскошном, но удобно расположенном заведении.

На месте американца не оказалось. Полтора часа Воронцов нервно прохаживался перед домом, не ощущая холода и сырости – моросил противный мартовский дождик. Непонятно было, сколько ждать и вообще появится ли Адриан до ночи. Евгений Николаевич уже собрался ехать к американской Иродиаде сам и будь что будет, когда на набережной, со стороны Гороховской, показалась высокая размашисто шагающая фигура. По развевающейся накидке и отсутствию шляпы сразу было видно иностранца.

Эжен кинулся к нему.

– Наконец-то! Я уж не чаял… Где вы были?

– У министра путей сообщения. С Ворониным, – отвечал Ларцев, несколько удивленный столь бурной радостью.

Вспомнив о правилах вежливости, Евгений Николаевич осведомился, как прошла важная встреча. (Ведь неважных встреч с министрами не бывает.)

– Обыкновенно, – ответил Ларцев. – Я вижу, у вас что-то случилось.

Сделал выжидательную паузу.

Предупредив о сугубой конфиденциальности дела, Воронцов изложил его суть. Попросить Адриана принять участие в крайне неприятном объяснении с аферисткой не решился. Сказал лишь:

– Научите меня, как разговаривают с американцами.

– А как разговаривают с русскими?

– Смотря какой русский, – удивился вопросу Эжен.

– То же и с американцами. Идемте.

– Куда? – спросил Воронцов, боясь верить такому счастью.

– Вы же сказали, она остановилась в «Демуте»? Я видел эту гостиницу, она в пяти минутах отсюда.

– Благодарю вас! Я не смел надеяться, что вы согласитесь ввязаться в эту ужасную историю.

Ларцев странно на него посмотрел.

– Это ужасная история? Должно быть, вы прожили очень приятную жизнь.

Граф смутился, подумав: а ведь действительно…

Пошли вдоль Мойки.

Всё больше волнуясь, Воронцов поделился со спутником мыслью, не дававшей ему покоя:

– А что если госпожа Лир не авантюристка? Что если она по-настоящему любит Николая Константиновича? Тогда получается, что роль, которую мы на себя взяли, отвратительна.

Адриан невозмутимо ответил:

– Я не специалист по любви, но, насколько я слышал, если любят, векселей не берут и в шантажи не пускаются. А впрочем что гадать, скоро увидим.

* * *

В знаменитой гостинице мадемуазель Лир занимала самый лучший апартамент, куда вел отдельный коридор.

Постучали.

К изумлению Воронцова дверь открыл юноша, одетый по-старинному: в камзоле и шляпе с пером, со шпагой на боку. Сделал церемонный поклон, насмешливо воскликнул тонким звонким голосом:

– А вот и мсье Атос пожаловал. Ба, да тут целая мушкетерская рота!

Сказано было на бойком французском с сильным иностранным акцентом. При втором взгляде стало ясно, что никакой это не юноша, а молодая бабенка с пренаглой миной на смазливой мордашке. Но больше всего Евгения Николаевича поразил не маскарад, а то, что обитательница номера назвала его «Атосом». Откуда, откуда могла она знать о прозвище, под которым Воронцов был известен очень немногим? И как вообще догадалась, кто перед нею? Загадка!

– Видите, специально для вас нарядилась в костюм, в котором играю капитана Фракасса. Чтобы соответствовать, – продолжала веселиться поразительная особа. – Милости прошу, мушкетеры.

Виляя бедрами, вошла в гостиную первой.

– Молчите, предоставьте разговор мне, – тихо молвил Ларцев. – Я вижу, будет интересно.

Сели в кресла. Актриса покачивала миниатюрной ножкой в ботфорте и с улыбкой разглядывала посетителей.

Она наслаждается моментом, с изумлением понял Воронцов.

– Коли вы нас ждали, стало быть, не нужно объяснять, по какому мы делу, – начал он по-русски, забыв о ларцевском предупреждении.

Фанни перебила:

– Увы, я не успела выучить ваш чудесный язык. Не было нужды. Все, с кем я встречалась, говорили по-французски, а некоторые и на моем родном языке. Мой любимый Ники изъясняется на английском не хуже, чем мой парижский приятель лорд Соммерсби…

«Любимый Ники» – она его любит, с упавшим сердцем подумал Атос, а госпожа Лир продолжила:

– …который подарил мне вот эту сапфировую брошь. Конечно, камень не очень крупного размера, но ведь то обыкновенный лорд, а Ники – племянник императора. Я получила от него более существенные доказательства страсти.

Замечание было явно меркантильного свойства, и Евгений Николаевич немного ободрился. Кажется, при настоящей любви таких речей не ведут?

Тут заговорил по-английски Адриан, мисс Лир ему что-то ответила, и у них началась непонятная графу беседа. Он догадался только о смысле первой фразы, обращенной барышней к Ларцеву: «Оу, юрамерикен».

Реплики обеих сторон были недлинными и энергичными. Кажется, происходила торговля. При этом американка горячилась и повышала голос, а Ларцев оставался спокоен и, наоборот, говорил всё тише.

Наконец актерка-травести порывисто поднялась и вышла в соседнюю комнату, должно быть, спальню – через дверь было видно кровать под балдахином.

– Что она? – нетерпеливо спросил граф.

– Набивает цену. Требует за всё миллион.

– Сколько?!

– Особенно напирает на письма. Говорит, что они препикантные. Вся Европа будет зачитываться. Сейчас принесет «образец товара».

– Значит, все-таки вымогательница, – окончательно успокоился по главному поводу Воронцов.

– Перворазрядная. Я их немало повидал. Эта – из самых зубастых.

Адриан вдруг поднялся, подошел к письменному столу и начал быстро перебирать лежавшие там бумаги.

– Одного не пойму, – подивился Евгений Николаевич. – Откуда она узнала о нашем визите? И о том, что я – Атос?

– А вот. – Ларцев взял со стола бумажку. – Записка: «К вам едет какой-то Атос спасать ихнюю честь».

– Постойте! – воскликнул граф. – Про спасение чести сказал на прощанье великий князь. Но рядом никого не было. Только дежурный жандарм.

– Значит, она подкупила жандарма, чтобы следил за теми, кто приходит к Константину. Вы при ней ничего мне по-русски не говорите. Как видите, язык она знает.

Послышались легкие шаги, скрип ботфорт, и Ларцев вернулся к креслу.

– Вуаля, – молвила американка, протягивая Атосу листок с великокняжеским вензелем. – Специально для вас выбрала письмецо не на английском, а на французском.

Евгений Николаевич взял письмо, будто ядовитую змею, взглянул на первую строчку и дальше читать не стал. Строчка была такая: «От смиренного русского коврика попирающей его американской ножке».

Кошмар, подумал граф. Миллион так миллион. Любые деньги, только не публикация.

С отвращением протянул письмо обратно, но Фанни щедро махнула рукой:

– Дарю. Отвезите папаше. У меня таких целая пачка. Еще и похлеще есть.

– Вы низкая интриганка! – не сдержался Евгений Николаевич. Никогда в жизни не разговаривал он с женщинами так грубо.

Мисс Лир сузила глаза, хищно оскалила мелкие белые зубки. Протянула руку к шнуру над камином.

– Сейчас вызову прислугу и закачу роскошный скандал. Закричу, что вы на меня накинулись. У меня прекрасные голосовые данные. Будет слышно на всех этажах. Придет полиция. И я объясню ей, в чем дело.

Евгений Николаевич смертельно побледнел.

– А ну вон отсюда, мушкетеры сраные! – топнула ногой американка. Последнее слово – de merde – в дамских устах было совершенно невообразимо. Воронцов даже подумал, что ослышался. – И без миллиона не возвращайтесь!

Вдруг Ларцев стремительным движением выдернул из рукава узкий нож и чиркнул по шнуру, после чего толкнул актерку в грудь – вроде бы несильно, но Фанни плюхнулась в кресло. Обрезанным шнуром Адриан очень быстро и ловко прикрутил ей руку к подлокотнику.

Американка разинула рот, готовясь продемонстрировать свои голосовые данные, но Ларцев предупредил на русском:

– Зубы выплюнешь.

И рот закрылся. Мадемуазель действительно понимала по-русски.

– Сиди тихо и не шелохнись. Не то…

Он слегка замахнулся. Актерка испуганно кивнула.

Воронцову стало очень скверно. Особа, конечно, была омерзительная, но ничто, ничто не оправдывает такого поведения с женщиной!

– Шевельнется – зовите меня, – велел ему Ларцев и удалился в спальню.

Евгений Николаевич со страдающим видом смотрел на пленницу. Та на него – с ужасом, кажется, напуганная этим молчанием еще больше, чем ларцевской угрозой. Верно, вообразила, что Адриан лишь исполнитель, а главный тут немногословный «Атос».

Вернулся Ларцев, принес пачку конвертов, украшенных все тем же вензелем.

– Так, письма есть. Где завещание? Где икона и драгоценности? Где векселя?

– Нэ здэс. Я нэ дура, – ответила мисс Фанни и снова перешла на английский.

Насколько понял Воронцов, дальнейший разговор состоял в основном из числительных. Продолжалось это довольно долго, минут десять.

– Пятьдесят тысяч, – подвел итог переговоров Ларцев. – В цену входит возврат завещания и векселей, а также немедленный отъезд из России. Драгоценности с иконой вернуть не получится. Она говорит, что, предвидя обыск, отправила их за границу на английском пакетботе. Думаю, не врет. Устроят вас такие условия? Если нет, выход у нас один – убить ее.

Евгений Николаевич вздрогнул.

– Господи! Что вы такое говорите?!

– То же, что сказал ей.

Аферистка заявила по-французски:

– Без пятидесяти тысяч не уеду. Убивайте, но скрыть следы обойдется дороже.

– Хорошо, – дрожащим голосом молвил Воронцов. – Вы получите пятьдесят тысяч.

А Ларцев вполголоса что-то присовокупил на английском – очень спокойно, но Фанни вся съежилась. Должно быть, опять какая-нибудь угроза, догадался Евгений Николаевич.

На улице он сказал Адриану то, что не мог не сказать.

– Я вам безмерно благодарен за то, что вы сделали для меня, для его высочества, для России, но… как вы могли поступить подобным образом с представительницей слабого пола? Простите меня, но это недостойно!

– Недостойно относиться к женщинам как к слабому полу, – ответил Адриан. – Тем более что это заблуждение.

Аппетитная наживка

Аудиенция у министра путей сообщения, про которую Ларцев коротко сказал, что она прошла «обыкновенно», на самом деле была какою угодно, но только не обыкновенной. Во всяком случае хозяин кабинета граф Бобринский остался глубоко озадачен. С такими кандидатами на ответственную должность он прежде не сталкивался.

Граф Алексей Павлович был мужчина начальственный, суровый, с большими висячими усами и еще более внушительными подусниками. Зная, что к нему привели не просто соискателя, а человека, пользующегося покровительством значительнейших лиц, министр очень старался быть любезным, но его чугунному лицу улыбка давалась нелегко.

В начале беседы он объяснил, что строительство Северо-Кавказской магистрали обходится намного дороже, чем было запланировано первоначальной сметой, а поскольку гарантом работ выступает государство, траты ложатся слишком тяжелым бременем на бюджет. Для дальнейшего субсидирования, о котором ходатайствует председатель правления барон Штульпнагель, компания должна принять назначенного министерством инспектора, который будет на месте контролировать все действия и расходы.

Ларцев всё это уже знал, поэтому не столько слушал, сколько разглядывал висевшую на стене карту железных дорог Российской империи. Сидевший рядом Воронин даже легонько толкнул соседа коленом. Адриан не понял и удивленно поглядел на Вику.

Раздраженный непочтительностью, министр скомкал речь, пожевал сухими губами и попросил Ларцева рассказать, в чем состоит метода, позволившая ему сделать такую блестящую карьеру в знаменитой компании «Трансамерикэн».

– Нет никакой методы, – был ответ. – Надо просто правильно подбирать помощников, чтобы каждый знал свое дело. А кто не знает и не хочет учиться – гнать в три шеи. И тогда вскоре получается, что люди работают, а ты просто наблюдаешь.

– Любопытно, – усмехнулся Бобринский. – То же самое Петр Андреевич говорит о подборе членов правительства.

– Кто говорит?

Граф ошеломленно поглядел на Воронина. Тот терпеливо пояснил:

– Я уже объяснял. Петр Андреевич Шувалов, мой начальник.

– А, да.

Чуть качнув головой Воронину, что означало: «дело, конечно, ваше, но субъект престранный», министр задал следующий вопрос:

– Когда вы сможете отправиться на Кавказ?

– Через четыре дня. Как раз будет готов первый образец новейшего трехосного паровоза серии «Т». Хочу опробовать его в дороге.

– Похвально. Можете воспользоваться моим салон-вагоном, – любезно предложил Бобринский.

– Не нужно, – дернул плечом Ларцев. – Я поеду машинистом. Говорю же вам, хочу сам опробовать машину.

Больше вопросов потрясенный граф не задавал.

– Благодарю. Вас известят о решении министерства. Виктор Аполлонович, не угодно ли на минуту задержаться?

Наедине министр сказал помощнику всемогущего Шувалова:

– Вы с Петром Андреевичем уверены? Ведь это, знаете ли, фрукт.

– О, еще какой, – засмеялся Вика. – Не сомневайтесь, ваше высокопревосходительство. Подписывайте.

– А что та сторона?

– Они, конечно, уже навели справки и убедились, что Ларцев с нами никак не связан. Великий князь обещал содействие.

– Тогда что ж… – Бобринский окунул перо в чернила и поставил на заготовленной бумаге витиеватый росчерк. – Вы сейчас к Петру Андреевичу?

– Да. Доложу, что дело исполнено.

– Мое ему почтение.

Алексей Павлович был свой – один из столпов державной партии, которую еще называли «аристократической» или «графской», поскольку кроме шефа жандармов и министра путей сообщения тот же титул был у министра юстиции Палена и министра просвещения Толстого. Один только министр внутренних дел Тимашев (питоврановский «петух в вине») не был «сиятельством», но тоже происходил из древнего благородного рода.

* * *

Попрощавшись с Ларцевым и поздравив его с назначением, Вика отправился в знаменитый особняк у Цепного моста, где располагалось Третье отделение, бдительный страж российской государственности.

К шефу Виктор Аполлонович вошел, как обычно, без доклада.

– Ну что? – сказал Шувалов вместо приветствия. – Наживка на крючке?

– Да, и преаппетитная, – довольно ответил Воронин.

Он сел перед столом, не дожидаясь разрешения. Петр Андреевич делил сотрудников на две категории. С первой, преобладающей, был строг и начальственен, со второй, весьма немногочисленной, включавшей его ближайших помощников, по-дружески прост.

Генерал от кавалерии и действительный статский советник были, пожалуй, очень похожи – оба собранные, элегантные, в отлично сидящих мундирах (на одном синий военный, на другом черный статский), красивые холодной, нерусской красотой. Дело было даже не во внешнем сходстве. И от главы важнейшего ведомства, и от его чиновника особых поручений исходила аура людей, которые не исполняют чью-то волю, а сами являются ею – волей мощного государства. В просторном кабинете с белыми колоннами, за обменом небрежными репликами и шутками, принимались решения, менявшие жизнь страны: выстраивались дальние стратегии, корректировался правительственный курс, снимались и назначались губернаторы. Вся Россия сидит на цепи «Цепного моста», сетовали деятели противоположного, либерального лагеря.

– Старый приятель вас, стало быть, не разочаровал? – спросил Петр Андреевич. – Желал бы я на него посмотреть, любопытно. Кажется, занятный субъект. Но нельзя – это привлечет к его персоне ненужное внимание. Ну рассказывайте, рассказывайте, как себя держал наш американско-троянский конь.

Воронин принялся в комическом ключе описывать, как Ларцев разговаривал с великим князем и с министром. При этом мина у рассказчика была самая серьезная. Граф веселился от души.

– Стало быть, министерскому салон-вагону он предпочел кочегарную топку? Представляю физиономию нашего Бобра, – сказал Шувалов, досмеявшись. Посерьезнел. – Вы полагаете, они клюнут?

– Беспременно.

Внимание, которое важнейший государственный муж России уделял вроде бы малозначительному назначению какого-то инспектора в какое-то акционерное общество, имело под собой весьма многозначительные причины.

Дело в том, что кроме важнейшего государственного мужа в России была еще и важнейшая, хоть и совсем не государственная дама. Являлась ею отнюдь не императрица, а особа, широкой публике совершенно неизвестная – невенчанная жена его величества, которую вчера вскользь, не назвав по имени, помянули в осторожном разговоре министр Рейтерн и статс-секретарь Набоков. Княжна Долгорукая в строгом смысле была, собственно, не дамой, а девицей, в свете никогда не показывалась и участия в политических делах не принимала, но ее дружеский круг состоял из одних «либеробесов». У Екатерины Михайловны часто бывали и военный министр Милютин, и Константин Николаевич. Граф Шувалов должен был постоянно сражаться с интригами сего «будуарного лобби» и нередко терпел поражение, потому что мог влиять на государя только в дневное время, а по ночам его величество попадал в тенета Долгорукой, у которой имелись рычаги влияния, доступные только любимым женщинам.