Королева Юга Перес-Реверте Артуро

Глава 15.

Есть у меня на родине друзья, которые меня как будто любят

Судья Мартинес Прадо оказался несимпатичным типом. Я разговаривал с ним в последние дни моей изыскательской работы: двадцать две минуты малоприятной беседы в его кабинете в здании Национального суда. Он согласился принять меня с большой неохотой и лишь после того, как я переслал ему объемистый отчет о состоянии моего расследования. Разумеется, там фигурировало и его имя. Плюс огромное количество другой информации. Я предложил ему то же, что и другим: посотрудничать со мной удобным для себя образом или остаться, так сказать, за пределами. Он решил посотрудничать, но придерживаться собственной версии фактов. Приезжайте, и поговорим, сказал он в конце концов, когда мне удалось добраться до него по телефону. Я приехал в Национальный суд; Прадо сухо подал мне руку, и мы уселись за его рабочий стол (он со своей стороны, я со своей), под знаменем и портретом короля на стене. Судья был небольшого роста, коренастый, с седой бородой, которая не совсем прикрывала шрам, пересекавший левую щеку. Совершенно не похож на тех блестящих судей, что появляются на телеэкранах и фотоснимках в газетах. Серый и ухватистый, говорили о нем. Невоспитанный. Шрам был последствием давнего эпизода: колумбийские киллеры, нанятые галисийскими наркомафиози. Может, именно этот шрам так испортил его характер.

Разговор начался с последних событий вокруг Тересы Мендоса: что привело ее к нынешней ситуации и какой оборот примет ее жизнь в ближайшие недели, если только ей удастся сохранить эту жизнь.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал Мартинес Прадо. – Я не имею дела с будущим людей – разве что когда удается обеспечить им тридцатилетний срок. Мое дело – прошлое. Факты и прошлое. Преступления. А преступлений за душой у Тересы Мендоса хоть отбавляй.

– В таком случае, полагаю, вы разочарованы, – заметил я. – Столько лет труда – и все впустую.

Это была моя месть за его нелюбезный прием. Он взглянул на меня поверх очков, сидевших на кончике носа. Что-то не похож он на счастливого человека, подумал я. Во всяком случае, на счастливого судью.

– Она была у меня в руках, – сказал он.

Сказал и замолчал, словно прикидывая, насколько правомерны эти слова. У серых и ухватистых судей тоже есть какие-то чувства, подумал я. Свое тщеславие. Свои разочарования. Она была у тебя в руках, но теперь ее там нет. Она просочилась у тебя сквозь пальцы и теперь у себя на родине, в Синалоа.

– Сколько времени вы следили за ней?

– Четыре года. Долгая работа. Нелегко было собрать факты и доказательства ее причастности. У нее была великолепная инфраструктура. Очень умно выстроенная. Повсюду механизмы безопасности, тупики. Ломаешь одно звено – на том дело и кончается. Совершенно невозможно отследить ходы наверх.

– Однако вам ведь удалось это сделать.

– Да, – согласился Мартинес Прадо, – но лишь частично. Потому что не хватило времени и свободы действий. Эти люди имели связи в определенных кругах, в том числе среди политиков. – В том числе в его собственном, судьи Мартинеса Прадо, окружении. Это позволило Тересе Мендоса заранее узнать о нескольких готовящихся ударах и предотвратить их. Или свести к минимуму их последствия. – В данном случае, – прибавил судья, – все шло хорошо. И у меня, и у моих помощников. Еще чуть-чуть – и вся эта долгая терпеливая работа увенчалась бы успехом. Четыре года мы плели паутину, – сказал он. – Четыре года. И внезапно все кончилось.

– Правда, что на вас оказало давление Министерство юстиции?

– Это неуместный вопрос. – Он откинулся на спинку кресла и недовольно воззрился на меня. – Я отказываюсь отвечать.

– Говорят, на вас нажал сам министр по договоренности с мексиканским посольством.

Он поднял руку. Каким-то очень неприятным жестом. Властную руку – руку судьи при исполнении служебных обязанностей.

– Если вы будете продолжать в этом духе, – предупредил он, – этот разговор закончится. На меня никто и никогда не оказывал давления.

– Тогда объясните мне, почему, в итоге вы так ничего и не предприняли против Тересы Мендоса.

Несколько мгновений он обдумывал мой вопрос – возможно, чтобы решить, не заключается ли в слове «объясните» неповиновения. Но в конце концов решил оправдать меня. In dubio pro reo [77]. Или что-то в этом роде.

– Я уже говорил вам, – ответил он наконец. – Мне не хватило времени, чтобы собрать достаточно материала.

– Невзирая на Тео Альхарафе?

Он опять сурово воззрился на меня. Ему явно не нравился ни я сам, ни мои вопросы, и это, разумеется, не помогало делу.

– Все, что связано с этим именем, является конфиденциальной информацией.

Я позволил себе слегка улыбнуться. Да ну же, судья. Мы чересчур далеко зашли, чтобы отступать.

– Ведь это уже не имеет значения, – сказал я. – Полагаю.

– Для меня имеет.

Я немного подумал.

– Я предлагаю вам соглашение, – объявил я вслух. – Я не касаюсь Министерства юстиции, а вы мне рассказываете об Альхарафе. Договор есть договор.

Пока он размышлял, я сменил свою улыбку на просительное выражение.

– Согласен, – наконец произнес он. – Но некоторые подробности я оставлю при себе.

– Правда, что вы предложили ему неприкосновенность в обмен на информацию?

– На этот вопрос я отвечать не буду.

Плохое начало, подумал я. И, задумчиво покивав, возобновил расспросы:

– Уверяют, что вы здорово прижали его. Собрали на него большое досье, а потом сунули эту папку ему под нос. И что это никак не касалось контрабанды наркотиков Говорят, вы зацепили его на налогах.

– Возможно.

Он бесстрастно смотрел на меня. Ты излагаешь, я подтверждаю. И не проси у меня большего.

– «Трансер Нага»?

– Нет.

– Ну, судья… Проявите любезность. Вы же видите, я веду себя паинькой.

Он снова задумался. А потом, судя по всему, решил: в конце концов, я же согласился пообщаться с этим писакой. А в этом пункте все более или менее ясно, и он закрыт.

– Признаю, – заговорил он, – что мы никогда не могли даже близко подступиться к предприятиям Тересы Мендоса, хотя знали, что более шестидесяти процентов наркотиков, поступающих в Средиземноморье, проходит через ее руки… Сеньор Альхарафе прокололся на том, что касалось его собственных денег. Использовал средства в своих целях – вкладывал, переводил. У него имелись счета в иностранных банках. Пару раз его имя всплывало в связи с кое-какими не вполне ясными сделками за границей. Короче, материал был.

– Говорят, у него была собственность в Майами.

– Да. Насколько нам было известно, дом площадью в тысячу квадратных метров, который он тогда только что приобрел в Корал-Гейблз, с кокосовыми пальмами и собственной пристанью, и роскошная квартира в Коко-Плам – месте, где любят бывать адвокаты, банкиры и брокеры с Уолл-стрит. Все это происходило, по-видимому, за спиной у Тересы Мендоса.

– Кое-какие запасы на черный день.

– Можно и так сказать.

– А вы ухватили его за задницу. И напугали.

Он снова откинулся на спинку кресла. Dura lex, sed lex [78].

– Это недопустимо. Я не собираюсь выслушивать от вас подобные выражения.

Я почувствовал, что начинаю терять терпение. Вот же олух царя небесного.

– Тогда переведите это для себя по своему усмотрению.

– Он решил сотрудничать с правосудием. Вот так просто.

– В обмен на?..

– Ни на что.

Настал мой черед воззриться на него. Своей бабушке. Расскажи это своей бабушке. Что Тео Альхарафе рисковал своей шкурой просто так, из любви к искусству.

– А как отреагировала Тереса Мендоса на тот факт, что ее эксперт по налоговым вопросам работает на врага?

– Это вам известно не хуже, чем мне.

– Ну, мне известно ровно столько же, сколько и всем остальным. Плюс то, что она использовала его как приманку в операции с русским гашишем… Но я имел в виду не это.

Упоминание о русском гашише еще более ухудшило дело. Передо мной можешь не изображать из себя умника, ясно говорило выражение его лица.

– Тогда, – предложил он, – спросите об этом у нее самой, если сумеете.

– Может быть, и сумею.

– Сомневаюсь, чтобы эта женщина соглашалась на интервью, тем более в ее нынешнем положении.

Я решил сделать последнюю попытку:

– Как вы себе представляете ее нынешнее положение?

– Я не занимаюсь Тересой Мендоса, – ответил он, сделав непроницаемое лицо. – Поэтому представлять мне незачем. Это дело уже не в моей компетенции.

Потом замолчал, рассеянно полистал какие-то документы, лежавшие перед ним на столе, и я решил, что таким образом он дает понять: наш разговор окончен.

Я знаю лучшие способы попусту терять время, подумал я и, раздраженный, уже собирался проститься. Однако даже такой дисциплинированный государственный служащий, как судья Мартинес Пардо, не смог удержаться, чтобы не излить боль, причиняемую старой раной. Или оправдаться. Он по-прежнему сидел, не поднимая глаз от документов. И вдруг произнес то, что вознаградило меня за весь этот пустой и малоприятный разговор.

– Оно перестало находиться в моей компетенции после визита того американца. – В голосе его прозвучала обида. – Того типа из ДЭА.

* * *

Доктор Рамос, обладавший своеобразным чувством юмора, дал операции по доставке двадцати тонн гашиша в Черное море кодовое название «Нежное детство».

Те немногие, кто был в курсе этого предприятия, уже две недели разрабатывали ее с почти военной тщательностью; а этим утром они узнали из уст Фарида Латакии (перед этим он поговорил с кем-то на непонятном остальным жаргоне по мобильному телефону, и когда захлопнул его, на его лице сияла довольная улыбка), что ливанец нашел в порту Алусемаса подходящее судно – старенький тридцатиметровый сейнер под названием «Тарфайя», принадлежащий испано-марокканской рыболовецкой компании. Со своей стороны доктор Рамос к этому времени уже руководил движением «Холоитскуинтле» – судна-контейнеровоза под германским флагом, с командой из поляков и филиппинцев, который регулярно совершал рейсы между атлантическим побережьем Америки и восточной частью Средиземноморья, а в настоящий момент шел из Ресифе в Веракрус. У «Нежного детства» имелся, так сказать, второй фронт – параллельная операция, решающую роль в которой играло третье судно: на сей раз сухогруз, которому предстояло преодолеть расстояние между колумбийской Картахеной и греческим Пиреем без промежуточных остановок. Он назывался «Лус Анхелита», приписан был к колумбийскому порту Темуко, ходил под камбоджийским флагом, а принадлежал одной кипрской компании. В то время как на «Тарфайю» и «Холоитскуинтле» возлагалась деликатная часть операции, «Лус Анхелите» и ее владельцам отводилась роль весьма простая, доходная и не грозящая никаким риском: роль ложной цели.

– Все будет готово через десять дней, – подвел итог доктор Рамос.

Вынув трубку изо рта, он подавил зевок. Было почти одиннадцать утра: долгая ночь работы в сотограндском доме с садом – офисе, оборудованном самыми современными средствами электронной безопасности и контршпионажа; два года назад он заменил собой прежнюю квартиру в окрестностях яхтенного порта.

Поте Гальвес стоял на страже в вестибюле, двое охранников обходили сад, а в зале заседаний стояли телевизор, портативный компьютер с принтером, доска на треножнике, а на столе для заседаний – грязные кофейные чашки и пепельницы, полные окурков. Тут же лежали два мобильных телефона. Тереса только что распахнула окно, чтобы проветрить комнату. Вместе с ней там работали, помимо доктора Рамоса, Фарид Латакия и оператор дальней связи Тересы – инженер-гибралтарец по имени Альберто Рисокарпасо, молодой, но очень надежный. Это был, как называл его доктор, кризисный кабинет – оперативный генеральный штаб «Трансер Нага».

– «Тарфайя», – говорил Латакия, – будет ждать в Алусемасе. Очистка трюмов, мелкий ремонт, заправка горючим. Все безобидно и спокойно. Мы выведем ее из порта только за два дня до назначенного свидания.

– Хорошо придумано, – сказала Тереса. – Меня совершенно не устраивает, чтобы она целую неделю болталась у всех на виду и привлекала внимание.

– Не беспокойтесь. Я сам этим займусь.

– Команда?

– Все марокканцы. Капитан Черки. Как обычно, люди Ахмеда Чакора.

– Ахмеду Чакору не всегда можно доверять.

– Это зависит от того, сколько ему заплатить, – улыбнулся ливанец. Все зависит от того, сколько заплатят мне, говорила эта улыбка. – На этот раз нет никакого риска.

То есть на этот раз ты тоже получишь лишние комиссионные, подумала Тереса. Судно плюс люди Чакора равняется деньгам. Она заметила, что улыбка Латакии стала шире: он угадал, о чем она думает. По крайней мере, этот сукин сын не скрывает своей жадности. Он проделывает все это открыто и вполне естественно. И всегда знает меру. Потом она повернулась к доктору Рамосу:

– Что там насчет лодок? Сколько штук потребуется для перевозки?

На столе перед доктором лежала карта №773 британского Адмиралтейства, на которой во всех подробностях изображалось марокканское побережье между Сеутой и Мелильей. Он указал мундштуком трубки: в трех милях к северу, между скалой Велес-де-ла-Гомера и отмелью Шауэн.

– Готово к использованию шесть лодок, – начал объяснять он. – Скажем, пара рейсов из расчета плюс-минус по тысяче семьсот килограммов на каждую… Если рыбак будет двигаться вдоль этой линии, вот так, все можно закончить за три часа. Если море неспокойно, за пять. Груз уже готов в Баб-Беррете и Кетаме. Пункты погрузки: Рокас-Неграс, бухта Кала-Трайдорес и устье реки Месташа.

– Зачем так дробить груз?.. Не лучше ли все разом?

Доктор Рамос серьезно взглянул на нее. Задай этот вопрос кто-либо другой, тактик «Трансер Нага» обиделся бы, но вопрос задала Тереса, и это было вполне нормально. Она всегда вникала во все до мельчайших деталей. Что было хорошо и для нее, и для остальных, поскольку ответственность и за успехи, и за провалы всегда делилась на всех, и в случае чего потом не приходилось вдаваться в слишком долгие объяснения. Мадам влезает во все по самую задницу – так выражался Фарид Латакия своим живописным средиземноморским языком: разумеется, не в присутствии хозяйки. Но Тереса знала, что он так говорит. На самом деле она знала все обо всех. Внезапно Тереса поймала себя на том, что думает о Тео Альхарафе. Еще одно дело, которое тоже надо решить в ближайшие же дни. Она мысленно поправила себя: она знает почти все почти обо всех.

– Двадцать тысяч килограммов на одном берегу – это чересчур много, – принялся объяснять доктор. – Даже если «механи» [79] будут на нашей стороне… Я предпочитаю не привлекать лишнего внимания. Поэтому мы изложили это марокканцам так: намечается три отдельных операции. Идея в следующем: погрузить половину товара в одном пункте всеми шестью лодками сразу, затем четверть в другом пункте тремя лодками, а последнюю четверть – оставшимися тремя лодками в третьем пункте… Таким образом уменьшим риск, и никому не придется возвращаться за грузом на прежнее место.

– Какая ожидается погода?

– В эту пору вряд ли уж будет очень плохой. У нас три подходящих ночи, в последнюю чуть-чуть выглянет месяц. Правда, есть вероятность тумана, и он может осложнить дело. Но каждая лодка будет снабжена ГПС, и сейнер тоже.

– Средства связи?

– Обычные: клонированные или закодированные мобильники для лодок и сейнера, Интернет для большого судна… Для маневра – радиопередатчик СТУ.

– Я хочу, чтобы Альберто находился в море со всей своей техникой.

Рисокарпасо кивнул. Инженер-гибралтарец, молодой интроверт с детским, почти лишенным растительности лицом, был отличным специалистом в своем деле. Его брюки и рубашки были всегда в заломах и складках – следствие долгих часов, проведенных у радиоприемника или за клавиатурой компьютера. Тереса взяла его в свою команду, потому что он виртуозно умел маскировать контакты и операции через Интернет, используя в качестве фальшивого прикрытия страны, недоступные для европейских и американских полицейских служб: Кубу, Индию, Ливию, Ирак. Мог в считанные минуты открыть несколько электронных адресов, проделать все необходимое, а затем навесить их на местные серверы этих стран, пользуясь номерами кредитных карточек, выкраденных или оформленных на подставных лиц. Кроме того, он отлично владел стеганографией и профессионально работал с системой PGP [80].

– На каком судне? – спросил доктор.

– На каком угодно. Пусть будет спортивное. Не бросающееся в глаза. «Фэрлайн Скуодрон», который стоит у нас в Пуэрто-Банус, вполне может подойти. – Тереса указала инженеру обширную зону на навигационной карте, к западу от Альборана. – Ты будешь координировать связь оттуда.

Гибралтарец изобразил на лице стоическую улыбку. Латакия и доктор насмешливо смотрели на него; все знали, что его моментально укачивает в море, однако, несомненно, у Тересы были свои причины для такого решения.

– Где намечена встреча с «Холоитскуинтле»? – спросил Рисокарпасо. – Есть зоны, где с прикрытием дело обстоит неважно.

– Ты все узнаешь, но в свое время. А если прикрытия не будет, мы воспользуемся радио, маскируясь на каналах рыбаков. Установленные фразы для смены частот, в промежутке от ста двадцати до ста сорока мегагерц. Подготовь список.

Один из телефонов зазвонил. Секретарша офиса в Марбелье получила сообщение от посольства Мексики в Мадриде. Сеньору Мендоса просят принять высокопоставленного чиновника для разговора об одном срочном деле.

– Насколько срочном? – поинтересовалась Тереса.

– Этого они не сказали, – был ответ. – Но чиновник уже здесь. Средних лет, хорошо одетый. Очень элегантный. На его визитке написано:

Эктор Тапиа

секретарь посольства

Он уже пятнадцать минут сидит в приемной. А с ним еще один человек.

* * *

– Спасибо, что приняли нас, сеньора.

Она была знакома с Эктором Тапиа. Ей пришлось немного пообщаться с ним несколько лет назад, когда она хлопотала в мексиканском посольстве по поводу бумаг, касающихся ее двойного гражданства. Короткая встреча в кабинете здания на Каррера-де-Сан-Хербнимо. Несколько более или менее сердечных слов, подписание документов, сигарета, чашечка кофе, разговор ни о чем. Она помнила его: воспитанный, тактичный. Зная о ней практически все, а может, именно потому, что знал это, он принял ее крайне любезно, сведя формальности к минимуму. За последние двенадцать лет это был единственный случай прямого контакта Тересы с мексиканским официальным миром.

– Разрешите мне представить вам дона Гильермо Ранхеля. Он американец.

Заметно было, что Эктору Тапиа неуютно в этом маленьком, отделанном темным орехом зале для совещаний: он словно не был уверен, что находится в подходящем для себя месте. Американец же, напротив, чувствовал себя как рыба в воде. Полюбовался магнолиями за распахнутым в сад окном, оценил качество кожи, которой были обтянуты кресла, осмотрел старинные английские настенные часы и ценный рисунок Диего Риверы «Набросок к портрету Эмилиано Сапаты» [81], висевший в рамке на стене.

– На самом деле по происхождению я мексиканец, как и вы, – заговорил он, все еще глядя с довольным видом на усатое лицо Сапаты на портрете. – Родился в Остине, штат Техас. Моя мать была чикана.

Сказал он это на великолепном испанском – северный говор, определила Тереса. Многолетняя практика.

Коротко подстриженные каштановые волосы, мощные плечи борца. Белая водолазка под легким пиджаком.

Глаза темные, быстрые, осторожные.

– У сеньора Ранхеля, – вставил Эктор Тапиа, – имеется кое-какая информация, которой ему хотелось бы с вами поделиться.

Тереса жестом пригласила их занять два из четырех кресел, расставленных вокруг большого арабского медного подноса, украшенного чеканкой, а сама села в третье, положив на столик перед собой пачку сигарет «Бисонте» и зажигалку. Она успела немного привести себя в порядок: хвост на затылке, сколотый серебряной пряжкой, темная шелковая блузка, черные джинсы, мокасины, замшевый пиджак на подлокотнике кресла.

– Я не уверена, что меня интересует эта информация, – сказала она.

Посеребренные сединой волосы дипломата, его галстук и безупречного покроя костюм не сочетались с внешностью американца. Сняв очки в стальной оправе, Тапиа принялся рассматривать их, нахмурившись, словно недовольный состоянием стекол. Потом снова надел и устремил на Тересу убеждающий взгляд.

– Эта наверняка заинтересует вас. Дон Гильермо…

Американец поднял крупную широкую руку:

– Вилли. Можете называть меня Вилли. Меня все так называют.

– Хорошо. Ну так вот, Вилли работает на правительство Соединенных Штатов.

– На ДЭА, – открыто уточнил тот.

Тереса в это время вынимала сигарету из пачки. И только вынув, спокойно спросила:

– На кого, простите?.. На что?..

Она сунула сигарету в рот и протянула было руку к зажигалке, но Тапиа, наклонившись через стол, уже услужливо предлагал свою: щелчок, огонь.

– Дэ-Э-А… – повторил Вилли Ранхель, четко отделяя одну букву от другой. – Drug Enforcement Administration. Вы же знаете: Департамент правительства США по борьбе с наркотиками.

– Да что вы говорите. Ничего себе… – Глядя на американца, Тереса затянулась, выдохнула дым. – Далеко же вы забрались. Я не знала, что у вашей конторы есть интересы в Марбелье.

– Вы ведь живете здесь.

– А при чем здесь я?

Несколько секунд оба молча смотрели на нее, потом переглянулись. Тереса увидела, как Тапиа приподнял бровь, словно говоря: это твое дело, дружище. Я всего лишь посредник.

– Давайте проясним ситуацию, сеньора, – снова заговорил Вилли Ранхель. – Мое появление здесь не имеет никакого отношения к тому, каким образом вы теперь зарабатываете себе на жизнь. А дон Эктор просто был настолько любезен, что согласился меня сопровождать. Мой визит связан с событиями, имевшими место много лет назад…

– Двенадцать, – уточнил Эктор Тапиа, словно издалека. Или со стороны.

– …а также с другими событиями, которые вскоре будут происходить. У вас на родине.

– Значит, у меня на родине.

– Именно так.

Тереса посмотрела на свою сигарету. Как бы давая понять: я не собираюсь докуривать ее. Тапиа, отлично поняв намек, бросил на американца беспокойный взгляд, говоривший: она же сейчас уйдет. Ранхель, судя по всему, был того же мнения. И сразу перешел к сути дела:

– Вам говорит что-нибудь имя Сесара Бэтмена Гуэмеса?

Три секунды молчания, два взгляда, вонзившиеся в нее. Она выдохнула дым насколько возможно медленнее:

– Представьте себе, нет.

Два взгляда скрестились, затем вновь устремились на нее.

– И тем не менее, – сказал Ранхель, – вы когда-то были с ним знакомы.

– Странно. Но в таком случае я, наверное, его бы помнила, правда?.. – Она взглянула на стенные часы – корректный повод встать и закончить этот разговор. – А теперь, надеюсь, вы извините меня…

Мужчины снова переглянулись. А потом агент ДЭА улыбнулся. Широкой, почти добродушной улыбкой. В его работе, подумала Тереса, если уж кто-то улыбается так, значит, у него есть особо серьезный повод.

– Дайте мне еще пять минут, – сказал американец. – Чтобы рассказать вам одну историю.

– Я люблю только истории со счастливым концом.

– А конец этой истории зависит от вас.

И Гильермо Ранхель, которого все называли Вилли, начал рассказывать. ДЭА, пояснил он, не занимается спецоперациями. Его задача – собирать данные, как полиция, держать сеть доверенных информаторов, платить им, составлять подробные доклады о деятельности, связанной с производством, транспортировкой и реализацией наркотиков, включать в них конкретные имена и фамилии и подготавливать материалы для передачи в суд. Поэтому ДЭА использует агентов. Таких, как он. Людей, которые внедряются в организации контрабандистов наркотиков и действуют там. Сам Ранхель тоже работал так сперва в группах чикано в районе Калифорнийского залива, потом в Мексике – контролером секретных агентов. И так восемь лет, за исключением четырнадцати месяцев, проведенных в Медельине, в Колумбии, в качестве связного между своей конторой и поисковой группы местной полиции, которой было поручено захватить и убить Пабло Эскобара. И, кстати, тот знаменитый снимок, где наркобарон, поникший, подавленный, стоит в окружении тех самых людей, что позже убили его в Лос-Оливос, сделал он, Ранхель. Теперь этот снимок, вставленный в рамку, висит в его кабинете в Вашингтоне.

– Я не улавливаю во всем этом ничего интересного для себя, – сказала Тереса. Она загасила окурок в пепельнице – не торопясь, но решительно, давая понять, что разговор окончен. – Уже не в первый раз, – добавила она, – полицейские, агенты или контрабандисты приходят ко мне с разными историями. У меня нет ни малейшего желания терять время.

– Я рассказываю вам это, – ответил американец, – чтобы вы поняли суть моей работы.

– Я ее отлично поняла. А теперь прошу извинить меня…

Она встала. Эктор Тапиа, повинуясь привычке, перешедшей в рефлекс, тоже поднялся, застегивая пиджак. Он растерянно и беспокойно смотрел на своего спутника, однако Ранхель продолжал сидеть.

– Блондин Давила был агентом ДЭА, – просто сказал он. – Он работал на меня, и поэтому его убили.

Тереса внимательно всмотрелась в умные глаза американца: он явно ожидал эффекта от произнесенных им слов. Ну, ты уже взорвал свою бомбу, подумала она. И ничего, если не считать, что в твоем арсенале стало одной бомбой меньше. Ей хотелось расхохотаться. Выпустить на волю смех, которому она не давала выхода двенадцать лет, с самого Кульякана, штат Синалоа. Посмертная шутка проклятого Блондина. Но она только пожала плечами.

– А теперь, – хладнокровно произнесла она, расскажите мне что-нибудь такое, чего бы я не знала.

* * *

Даже не смотри на нее, сказал Блондин Давила. Не заглядывай в записную книжку, смугляночка моя. Отнеси ее дону Эпифанио Варгасу и отдай в обмен на свою жизнь. Но в тот вечер, в Кульякане, Тереса не смогла удержаться от соблазна. Несмотря на то что думал о ней Блондин, у нее имелись собственные мысли и чувства. А еще ей было любопытно узнать, в какой ад ее ввергли только что. Поэтому незадолго до того, как Кот Фьеррос и Поте Гальвес появились в квартирке рядом с рынком Гармендиа, она, нарушив правила, начала листать книжку в кожаном переплете, хранившую ключ к тому, что уже случилось, и к тому, что вот-вот должно было случиться. Имена, адреса. Контакты по ту и другую сторону границы. Ей хватило времени, чтобы заглянуть в действительность прежде, чем все рухнуло, и она бросилась бежать с «дабл-иглом» в руке, одинокая, охваченная ужасом, точно зная, от чего пытается убежать. Все это емко выразил тем же вечером, не подозревая об этом, сам дон Эпифанио Варгас. Твой парень слишком любил шутить. Шутить. Держать рискованные пари – даже когда их предметом была она. Тереса знала обо всем этом, когда пришла в часовню Мальверде с записной книжкой, которую ни за что не должна была читать, но которую читала, проклиная Блондина за то, что он подвергает ее такой опасности – подвергает именно ради того, чтобы спасти ее. Типичный ход мыслей игрока, привыкшего совать в пасть койота и свою собственную голову, и чужие. Если я попадусь, думал этот сукин сын, Тересе спасения не будет. Виновна она или невиновна – таковы правила. Но есть одна крохотная возможность: доказать, что она действительно ни при чем. Потому что Тереса никогда никому не отдала бы книжку знай она о ее содержании. Никогда, знай об опасной игре человека, заполнившего ее страницы несущими смерть записями. Отдавая книжку дону Эпифанио, своему и Блондина крестному отцу, она докажет свое неведение. Свою невиновность. В противном случае она никогда бы не посмела. И в тот вечер, сидя на кровати в их квартире, перелистывая страницы – одновременно ее смертный приговор и ее единственно возможное спасение, – Тереса прокляла Блондина, ибо теперь наконец-то все отлично понимала. Просто броситься бежать означало приговорить себя к тому, что далеко ей не уйти. Она должна была отдать книжку, чтобы доказать, что ее содержание ей неизвестно. Ей нужно было проглотить страх, выкручивавший кишки, и постараться, чтобы голова осталась спокойна. Нейтральный голос с точно соответствующей обстоятельствам дозой волнения, искренняя мольба, обращенная к человеку, которому верили они с Блондином. Девчонка контрабандиста, испуганный звереныш. Я ничего не знаю. Клянусь вам, дон Эпифанио. А что я должна была читать? Поэтому она осталась жива. И поэтому сейчас здесь, в ее кабинете в Марбелье, агент ДЭА Вилли Ранхель и секретарь посольства Эктор Тапиа смотрели на нее, раскрыв рты – один сидя, другой стоя и все еще шаря пальцами по пуговицам пиджака.

– Так вы знали все это время? – недоверчиво спросил американец.

– Я знаю об этом уже двенадцать лет.

Тапиа снова упал в кресло, на этот раз забыв расстегнуть пуговицы.

– Боже всемогущий, – пробормотал он.

Двенадцать лет, подумала Тереса. Я на двенадцать лет пережила тайну – такую, которые убивают. Потому что в ту последнюю ночь в Кульякане, в часовне Мальверде, где было душно от влажной жары и дыма свечей, она сыграла, почти без надежды, игру, придуманную ее погибшим мужчиной, и выиграла. Ее не выдали ни голос, ни нервы, ни ее страх. Потому что он был славным парнем, этот дон Эпифанио. И хорошо относился к ней. Он хорошо относился к обоим, хоть и понял из книжки, а может, знал раньше, что Раймундо Давила Парра работал на Департамент по борьбе с наркотиками при американском правительстве и что наверняка Сесар Бэтмен Гуэмес приказал убрать его именно поэтому. И вот так Тереса сумела обмануть всех, рискнув и выиграв безумное пари на острие ножа, и все случилось так, как предвидел Блондин. Она представила себе, что говорил дон Эпифанио на следующий день.

Она ничего не знает. Совсем ничего. Как она принесла бы мне эту чертову книжку если бы знала? Так что можете оставить ее в покое. Бог с ней. Это был один-единственный шанс из ста, но его хватило, чтобы спасти ее.

Теперь Вилли Ранхель смотрел на Тересу очень внимательно и с уважением, которого прежде не было в его взгляде.

– В таком случае, – сказал он, – я прошу вас снова сесть и выслушать то, что я пришел сказать вам, сеньора. Сейчас это необходимо как никогда.

Тереса мгновение поколебалась, но она знала, что гринго прав. Изображая нетерпение, бросила взгляд вправо, влево, потом на стенные часы.

– Десять минут, – сказала она. – И ни минутой больше.