Хроники Нарнии. Вся история Нарнии в 7 повестях Льюис Клайв

Глава четырнадцатая. О том, как Игого стал умнее

Теперь мы должны вернуться к лошадям и Аравите. Отшельник сказал им, что Шаста жив и даже не очень серьёзно ранен, поскольку поднялся, а король Лум с необычайной радостью обнял его. Но отшельник только видел, а не слышал, потому не мог знать, о чём говорили у замка.

Наутро лошади и Аравита заспорили, что делать дальше.

— Я больше так не могу, — сказала Уинни. — Я растолстела, как домашняя лошадка, потому что всё время ем и не двигаюсь. Идёмте в Нарнию.

— Только не сейчас, госпожа моя, — возразил Игого. — Спешить никогда не стоит.

— Самое главное, — сказала Аравита, — попросить прощения у Шасты.

— Вот именно! — обрадовался Игого. — Я как раз хотел это сказать.

— Ну конечно, — поддержала Уинни. — А он в Анварде. Это ведь по дороге. Почему бы нам не выйти сейчас? Мы же шли из Тархистана в Нарнию!

— Да… — медленно проговорила Аравита, думая о том, что же она будет делать в чужой стране.

— Конечно, конечно, — сказал Игого. — И всё-таки спешить нам некуда, если вы меня понимаете.

— Я не понимаю, — сказала Уинни.

— Как бы это объяснить? — замялся конь. — Когда возвращаешься на родину… в обществе… в лучшее общество… надо бы поприличней выглядеть…

— Ах, это из-за хвоста! — воскликнула Уинни. — Ты хочешь, чтобы он отрос. Честное слово, ты тщеславен, как ташбаанская тархина.

— И глуп, — прибавила Аравита.

— Лев свидетель, это не так! — вскричал Игого. — Просто я уважаю и себя, и своих собратьев.

— Скажи, Игого, — спросила Аравита, — почему ты часто поминаешь льва? Я думала, ты их не любишь.

— Да, не люблю, но поминаю не каких-то львов, а самого Аслана, освободившего Нарнию от злой колдуньи. Здесь все так клянутся.

— А он лев? — спросила Аравита.

— Конечно, нет, — возмутился Игого.

— В Ташбаане говорят, что лев, — упорствовала девочка. — Но если не лев, почему ты зовёшь его львом?

— Тебе ещё этого не понять, да и сам я был жеребёнком, когда покинул Нарнию, поэтому тоже не совсем хорошо понимаю.

Пока они говорили, Игого стоял задом к зелёной стене, а Уинни и Аравита — лицом. Для пущей важности он прикрыл глаза, поэтому не заметил, как изменились вдруг и девочка, и лошадь: просто окаменели и разинули рты, — потому что на стене появился преогромный ослепительно золотистый лев и, мягко спрыгнув на траву, стал приближаться сзади к коню, беззвучно ступая. Уинни и Аравита не могли издать ни звука от ужаса и удивления.

— Несомненно, — продолжал тем временем вещать Игого, — называя его львом, хотят сказать, что он силён, как лев, или жесток, как лев, — конечно, к своим врагам. Даже в твои годы, Аравита, можно понять, как нелепо считать его настоящим львом. Более того, это непочтительно. Ведь, будь он львом, то есть животным, как мы, у него было бы четыре лапы, и хвост, и усы…

И вдруг конь ойкнул от неожиданности: это ус Аслана коснулся его уха. Игого отскочил в сторону и обернулся. Примерно с секунду все четверо стояли неподвижно. Потом Уинни робкой рысью подбежала ко льву.

— Дорогая моя дочь, — сказал Аслан, касаясь носом её бархатистой морды. — Я знал, что тебя мне ждать недолго. Радуйся.

Он поднял голову и заговорил громче.

— А ты, Игого, бедный и гордый конь, подойди ближе. Потрогай меня. Понюхай. Вот мои лапы, вот хвост, вот усы. Я, как и ты, животное.

— Аслан, — потупился Игого, — прости мне мою глупость.

— Счастлив тот зверь, который может сознаться в глупости, пока ещё молод, как, впрочем, и человек. Подойди, дочь моя Аравита. Я втянул когти, не бойся: на сей раз не поцарапаю.

— На сей раз?..

— Это я тебя ударил, — сказал Аслан. — Только меня ты и встречала, больше львов не было. Да, поцарапал тебя я. А знаешь почему?

— Нет, мой господин, — ответила девочка.

— Я нанёс тебе ровно столько ран, сколько мачеха твоя нанесла бедной служанке, которую ты опоила сонным зельем, чтобы ты узнала, каково ей было.

— Скажи, пожалуйста… — начала Аравита, но замолкла.

— Говори, дорогая дочь, — сказал Аслан.

— Ей больше ничего из-за меня не будет?

— Я рассказываю каждому только его историю.

Тряхнув головой, лев произнес чётко и громко:

— Радуйтесь, дети мои: скоро мы встретимся снова, — но раньше к вам придёт другой.

Одним прыжком он взлетел на стену и исчез за нею.

Как это ни странно, все долго молчали, медленно гуляя по зелёной траве. Примерно через полчаса отшельник позвал лошадей к заднему крыльцу, намереваясь покормить, и они ушли, и тут у ворот раздались звуки труб.

— Кто там? — спросила Аравита.

— Его королевское высочество принц Кор Орландский, — объявил глашатай.

Аравита открыла ворота и посторонилась, попуская двух воинов с алебардами, герольда и трубача.

— Его королевское высочество принц Кор Орландский просит аудиенции у высокородной Аравиты, — объявил герольд и склонился в поклоне.

Солдаты подняли алебарды. Когда принц вошёл, остальные шагнули обратно за ворота и закрыли их за собой.

Принц поклонился (довольно неуклюже для высокой особы), Аравита тоже склонилась перед ним (очень изящно, хотя и на тархистанский манер) и только потом взглянула на него.

Мальчик как мальчик, без шляпы и без короны, только очень тонкий золотой обруч обхватывал голову. Сквозь короткую белую тунику не толще носового платка пламенел алый камзол. Левая рука, лежавшая на эфесе шпаги, была перевязана.

— Ой, да это же Шаста! — присмотревшись повнимательнее, воскликнула Аравита.

Мальчик сильно покраснел и быстро заговорил:

— Ты не думай, я не хотел перед тобой выставляться!.. У меня нет другой одежды, прежнюю сожгли, а отец сказал…

— Отец? — переспросила Аравита.

— Король Лум. Я мог бы и раньше догадаться. Понимаешь, мы с Корином близнецы. Да, я не Шаста, а Кор!

— Очень красивое имя, — сказала Аравита.

— У нас в Орландии, — пояснил Кор (теперь мы будем звать его только так), — близнецов называют Дар и Дарин, Коль и Колин и тому подобное.

— Шаста… то есть Кор, позволь сказать. Мне очень стыдно за своё поведение, я изменилась, хотя и не знала, что ты принц. Честное слово! Это произошло, когда ты вернулся, чтобы спасти нас от льва.

— Он не собирался вас убивать, — сказал Кор.

— Я знаю, — кивнула Аравита, и они помолчали, поняв, что оба беседовали с Асланом.

Наконец Аравита вспомнила, что у Кора перевязана рука, и воскликнула:

— Ах, я и забыла! Ты был в бою, и тебя ранили?

— Так, царапина, — произнёс Кор с той самой интонацией, с какой говорят вельможи, но тут же фыркнул: — Да нет, это не рана, а ссадина.

— И всё-таки ты сражался! Наверное, это очень интересно.

— Всё совсем не так, как я думал, — покачал головой Кор.

— Ах, Ша… Кор! Расскажи, как король узнал, кто ты.

— Давай присядем. Это долгая история. Кстати, отец у меня — лучше некуда. Я бы любил его точно так же… почти так же, если бы он не был королём. Конечно, меня будут учить и всё прочее, но ничего, потерплю. А история самая простая. Когда нам с Корином исполнилась неделя, нас повезли к старому доброму кентавру — благословить или что-то в этом роде. Он был пророк, кентавры часто бывают пророками. Ты их не видела? Ну и дяди! Если честно, я их немножко боюсь. Тут ко многому надо привыкнуть…

— Да уж… — согласилась Аравита. — Но давай же рассказывай, рассказывай!

— Так вот, когда ему нас показали, он взглянул на меня и сказал: «Этот мальчик спасёт Орландию от великой опасности». Его услышал один придворный, лорд Бар, который раньше служил у отца лорд-канцлером и совершил какой-то проступок (не знаю, в чём там дело), за что был разжалован, хотя придворным остался. Вообще он был предателем — потом оказалось, что за деньги он посылал секретные сведения в Ташбаан. Так вот: услышав это предсказание, он решил меня уничтожить и похитил — не знаю как. Когда лорд Бар уже вышел в море на корабле, отец за ним погнался, на седьмой день нагнал, и у них был морской бой с десяти часов утра до самой ночи. Предателя убили, но он успел спустить на воду шлюпку, посадив туда одного рыцаря и меня. Лодка эта пропала. Как недавно выяснилось, это Аслан пригнал её к берегу, туда, где жил Аршиш. Хотел бы я знать, как звали того рыцаря! Он меня кормил, а сам умер от голода.

— Аслан сказал бы тебе лишь то, что ты должен знать о себе, — заметила Аравита.

— Да, ты права, я забыл, — согласился Кор.

— Интересно, как именно ты спасёшь Орландию.

— Я уже спас, — скромно сказал Кор.

Аравита всплеснула руками.

— Ах, конечно! Какая же я глупая! Рабадаш уничтожил бы её, если бы не ты. Где же ты будешь теперь жить? В Анварде?

— Ой, чуть не забыл, зачем пришёл к тебе. Отец хочет, чтобы ты жила с нами. У нас при дворе (они говорят «двор» — не знаю уж почему). Так вот, у нас нет хозяйки с той поры, как умерла моя мать. Пожалуйста, согласись. Тебе понравятся отец… и Корин. Они не такие, как я, они воспитанные…

— Прекрати! — воскликнула Аравита. — Конечно, я согласна.

— Тогда пойдём к лошадям.

Кор обнял Игого и Уинни, всё им рассказал, а потом все четверо простились с отшельником, пообещав не забывать. Дети не сели в сёдла — Кор объяснил, что ни в Орландии, ни в Нарнии никто не ездит верхом на говорящих лошадях, разве что в бою.

Услышав это, бедный конь вспомнил снова, как мало знает о здешних обычаях и как много ошибок может сделать. И если Уинни предалась сладостным мечтам, то он становился мрачнее и беспокойнее с каждым шагом.

— Ну что ты, — попытался успокоить его Кор. — Подумай, каково мне: меня будут воспитывать, учить грамоте, и танцам, и музыке, и геральдике, — а ты знай скачи по холмам сколько хочешь.

— В том-то и дело, — вздохнул Игого, — скачут ли говорящие лошади, а главное — катаются ли по земле…

— Как бы то ни было, я кататься буду, — сказала Уинни. — Думаю, они и внимания не обратят.

— Замок ещё далеко? — спросил конь у принца.

— За тем холмом.

— Тогда я покатаюсь, пусть даже и в последний раз!

Покатавшись минут пять, он угрюмо сказал:

— Что же, пойдём. Веди нас, Кор Орландский.

Но вид у него был такой, словно он везёт погребальную колесницу, а не возвращается домой, к свободе, после долгого плена.

Глава пятнадцатая. Рабадаш Вислоухий

Когда они наконец вышли из-под деревьев, то увидели зелёный луг, прикрытый с севера лесистой грядой, и королевский замок, очень старый, сложенный из тёмно-розового камня.

Король уже шёл им навстречу по высокой траве. Аравита совсем не так представляла себе королей — на нём был потёртый камзол, ибо он только что обходил псарню и едва успел вымыть руки, но поклонился с такой учтивостью и таким величием, каких не увидишь в Ташбаане.

— Добро пожаловать, маленькая госпожа! Будь моя дорогая супруга королева жива, тебе было бы здесь лучше, но мы сделаем для тебя всё, что можем. Сын мой Кор рассказал о твоих злоключениях и твоём мужестве.

— Это он был мужественным, государь, — возразила Аравита. — Кинулся на льва, чтобы спасти нас с Уинни.

Король просиял:

— Вот как? Этого я не слышал.

Аравита поведала историю, а Кор, который очень хотел, чтобы отец об этом узнал, совсем не обрадовался, как думал прежде: скорее, ему было неловко, — зато король прямо светился от гордости за сына и раз за разом пересказывал придворным эту историю, отчего принц совсем уж смутился.

С Игого и Уинни король тоже был учтив и подолгу беседовал. Лошади отвечали нескладно, поскольку ещё не привыкли говорить со взрослыми людьми. К их облегчению, из замка вышла королева Люси, и король сказал Аравите:

— Дорогая моя, вот наш большой друг, королева Нарнии. Не хочешь ли с нею отдохнуть?

Люси поцеловала Аравиту, они сразу прониклись симпатией друг к другу и отправились в замок, весело болтая о том о сём.

Завтрак подали на террасе (холодную дичь, пирог, вино и сыр), и когда все ещё ели, король Лум, нахмурившись, сказал:

— Ох-ох-ох! Нам надо ещё что-то сделать с беднягой Рабадашем.

Люси сидела по правую руку от короля, Аравита — по левую. Во главе стола сидел король Эдмунд, напротив него — лорды Дарин, Дар, Перидан. Корин и Кор заняли места напротив дам и короля Лума.

— Отрубите ему голову, ваше величество, — сказал Перидан. — Кто он, как не убийца?

— Спору нет, он негодяй, — сказал Эдмунд. — Но и негодяй может исправиться. Я знал такой случай…

— Если мы убьём Рабадаша, на нас нападет Тисрок, — сказал Дарин.

— Ну что ты! — возразил король Орландии. — Сила его в многочисленном войске, а такому огромному войску не перейти пустыню. Но я не люблю убивать беззащитных. В бою — дело другое, а так, хладнокровно…

— Возьми с него слово, что он больше не будет, — предложила Люси. — Может, он его и сдержит.

— Скорее, обезьяна сдержит, — заметил Эдмунд. — И ладно бы он проявил своё вероломство в таком месте, где возможен честный бой.

— Попробуем, — принял наконец решение король Лум. — Приведите пленника, друзья мои.

Рабадаш выглядел так, словно его морили голодом: и действительно за эти сутки от злости и ярости он не притронулся ни к пище, ни к питью, — хотя жаловаться ему было не на что.

— Вы знаете сами, ваше высочество, — сказал король, — что и по справедливости, и по закону мы вправе лишить вас жизни. Однако, снисходя к вашей молодости, а также к тому, что вы выросли, не ведая ни милости, ни чести, среди рабов и тиранов, мы решили отпустить вас на следующих условиях: во-первых…

— Нечестивый пёс! — выкрикнул Рабадаш. — Легко болтать со связанным пленником! Дай мне меч, и я тебе покажу, каковы мои условия!

Мужчины вскочили, а Корин воскликнул, сжимая кулаки:

— Отец! Дозволь, я его поколочу!

— Друзья мои, успокойтесь, — сказал король Лум. — Сядь, Корин, или я тебя выгоню из-за стола. Итак, ваше высочество, условия мои…

— Я не обсуждаю ничего с дикарями и чародеями! — опять оборвал его Рабадаш. — Если вы оскорбите меня, отец мой Тисрок потопит ваши страны в крови. Убейте — и костры, казни, пытки тысячу лет не забудут в этих землях. Берегитесь! Богиня Таш всё видит…

— Куда же она смотрела, когда ты висел на крюке? — усмехнулся Корин.

— Стыдись! — попенял ему король. — Нехорошо издеваться над теми, кто слабее.

— Ах, Рабадаш! — вздохнула Люси. — Какой же ты глупый!..

Не успела она закончить фразу, как — к удивлению Кора — его отец, дамы и двое мужчин молча поднялись со своих мест, повернув головы в одну сторону. Встал и он и увидел, как между столом и пленником, мягко ступая, прошёл огромный лев.

— Рабадаш, — раздался в тишине голос Аслана, — поспеши. Судьба твоя ещё не решена. Забудь о своей гордыне — чем тебе гордиться? — злобе — кто тебя обидел? — и прими по собственной воле милость добрых людей.

Рабадаш выкатил глаза, жутко ухмыльнулся и (что совсем не трудно) зашевелил ушами. На тархистанцев всё это действовало безотказно: самые смелые просто тряслись, а кто послабей — падали в обморок. Он не знал, однако, что дело тут было не столько в самих гримасах, сколько в том, что по его слову любого могли немедленно сварить живьём в кипящем масле. Здесь же это эффекта не возымело — только сердобольная Люси испугалась, что ему плохо.

— Прочь! — закричал Рабадаш. — Я тебя знаю! Ты гнусный демон, мерзкий северный бес, враг богов. Узнай, низменный призрак, что я потомок великой богини, Таш неумолимой! Она разит метко. Проклятие её — на тебе. Тебя поразит молния… искусают скорпионы… здешние горы обратятся в прах…

— Тише, Рабадаш, — сказал лев совершенно спокойно. — Судьба твоя вот-вот свершится, она у дверей, сейчас их откроет.

— Ну и пусть! — выкрикнул Рабадаш. — Пусть упадут небеса, разверзнется земля! Пусть кровь зальёт эти страны, поглотит огонь — я не сдамся, пока не притащу к себе во дворец за косы эту дочь гнусных псов, эту…

— Час пробил, — проговорил лев, и Рабадаш, к своему ужасу, увидел, что все смеются.

Да и как удержаться от смеха, если уши у пленника, которыми он всё ещё шевелил, стали расти и покрываться серой шёрсткой. Пока все думали, где видели такие уши, Рабадаш уже обзавёлся копытами — и на ногах, и на руках, — а затем хвостом. Глаза стали больше, лицо превратилось в нечто наподобие носа. Он опустился на четвереньки, одежда исчезла, а смешнее (и страшнее) всего было то, что последним его покинул дар речи и он успел лишь отчаянно прокричать:

— Только не в осла! Хоть в коня… в коня-а-э-а-ио-о-о!

— Слушай меня, Рабадаш, — проговорил Аслан. — Справедливость смягчится милостью. Ты не всегда будешь ослом.

Осел задвигал ушами, и все, как ни старались сдержаться, захохотали снова.

— Ты поминал богиню Таш, — продолжил лев. — В её храме и обретёшь человеческий облик. На осеннем празднике в этом году ты встанешь перед её алтарем, и при всём народе с тебя спадёт ослиное обличье, но если когда-нибудь удалишься от храма дальше чем на десять миль, то опять станешь ослом, уже навсегда.

И, тихо ступая, Аслан удалился. Все будто бы очнулись, но сияние зелени, и свежесть воздуха, и радость в сердце доказывали, что это был не сон. Кроме того, осёл стоял перед ними.

Король Лум по доброте своей, увидев врага в столь плачевном положении, сразу позабыл про гнев и сказал:

— Ваше высочество, мне очень жаль, что дошло до этого. Вы сами знаете, что мы тут ни при чём. Не сомневайтесь, мы переправим вас в Ташбаан, чтобы вас там… э-э… вылечили. Сейчас вам дадут самых свежих репейников и морковки…

Неблагодарный осёл дико взревел, лягнул одного из лордов…

На этом можно было закончить рассказ о царевиче Рабадаше, но мне хочется добавить, что его со всей почтительностью отвезли в Ташбаан и привели в храм богини на осенний праздник, где он снова обрёл человеческий облик. Множество народу — тысяч пять — видело это, но что поделаешь… А когда умер Тисрок, в стране наступила вполне сносная жизнь. Произошло это по двум причинам: Рабадаш не вёл никаких войн, потому что сам возглавить войско не мог, а полководцы нередко свергают царей. Кроме того, народ помнил, что он некогда был ослом. В лицо его называли Рабадашем Миротворцем, а за глаза — Рабадашем Вислоухим. И если вы заглянете в историю его страны (спросите её в городской библиотеке), он значится там именно так. Даже теперь в тархистанских школах говорят про глупого ученика: «Второй Рабадаш!»

Когда осла увезли, в замке Лума начался пир. Вино лилось рекой, сверкали огни, звенел смех, а потом наступила тишина и на середину луга вышел певец с двумя музыкантами. Кор и Аравита приготовились скучать, ибо не знали других стихов, кроме тархистанских, но певец запел о том, как светловолосый Олвин победил двухголового великана, и обратил его в гору, и взял в жены прекрасную Лили, и песня эта — или сказка — им очень понравилась. Игого петь не умел, но рассказал о битве при Зулиндрехе, а королева Люси — о злой колдунье, льве и платяном шкафе (историю эту знали все, кроме наших четырёх героев).

Наконец король Лум послал младших спать и прибавил на прощание:

— А завтра, Кор, мы осмотрим с тобой замок и земли, которые, когда я умру, будут твоими.

— Отец, — возразил Кор, — править будет Корин.

— Нет, — твёрдо сказал Лум, — мой наследник — ты!

— Но я не хочу! Мне бы лучше…

— Дело не в том, кто чего хочет, — таков закон.

— Но мы ведь близнецы!

Король засмеялся:

— Ты старше его на двадцать минут и, надеюсь, лучше, хотя это не обязательно.

Странно, но младший сын нимало не обиделся.

— Разве ты не можешь сам назначить наследника? — удивился Кор.

— Нет. Мы, короли, подчиняемся закону, так что я не свободнее, чем часовой на посту.

— Это мне совсем не нравится. А Корин… я и не знал, что подкладываю ему такую свинью.

— Ура! — воскликнул братец. — Я не буду королём и навсегда останусь принцем, что куда веселее.

— Ты даже не представляешь, Кор, как твой брат прав, — заметил король Лум. — Быть королём — это значит в самый страшный бой идти первым, а отступать последним; в годы неурожая облачаться в праздничные одежды и принимать за пир самую скудную трапезу.

Подходя к опочивальне, Кор ещё раз спросил, нельзя ли всё изменить, и Корин сказал:

— Вот стукну, тогда узнаешь!

Я был бы рад завершить повесть словами, что больше братья никогда не спорили, но мне не хочется лгать. Они ссорились и дрались ровно столько, сколько ссорятся и дерутся все мальчишки их лет, и побеждал обычно Корин. Когда же они выросли, Кор лучше владел мечом, но Корин дрался врукопашную лучше всех в обоих королевствах, потому его и прозвали Железным Кулаком и потому он победил страшного медведя, который был говорящим, но сбежал к немым, а это очень плохо. Корин пошёл на него один зимой и победил на тридцать третьем раунде, после чего медведь исправился.

Аравита тоже часто ссорилась с Кором (боюсь — иногда и дралась), но всегда мирилась, а когда они выросли и поженились, всё это было им не в новинку. После смерти своего короля они долго и мирно правили Орландией, а их сменил сын — Рам Великий. Игого и Уинни в Нарнии прожили очень долго, но не поженились: каждый завёл собственную семью. Почти каждый месяц они преодолевали рысью перевал, чтобы навестить в Анварде своих венценосных друзей.