Министерство будущего Робинсон Ким

104

По возвращении в Цюрих Мэри с ходу заявила, что на тайной квартире больше жить не намерена. Выход на пенсию отменял нужду в охране, смысла занимать надежную квартиру, которая, возможно, пригодится другим, не было никакого. И далее в таком же духе. С ней не спорили.

Власти не хотели, чтобы она возвращалась в старую квартиру на Хохштрассе, да и сама Мэри не хотела. Выцветший голубой многоквартирный дом стал частью прошлого, которого не вернуть. Пора сменить обстановку. К тому же у нее зародилась одна идейка. По всему Цюриху повылезали жилищные кооперативы. Мэри не устраивало жить в том же самом, где находилась бывшая комната Фрэнка, – она тоже часть прошлого. Кроме того, в этом же доме жил Арт. Короче, вариант не устраивал ее по многим причинам. В Цюрихе было много других кооперативов. Как оказалось, целая прорва. Некоторое время она только и делала, что выбирала.

Поездив по городу, Мэри сделала вывод, что ей больше нравится свой район. Он назывался Флунтерн и был расположен в нижней части склона Цюрихберга. Ей здесь нравилось. Район создавал ощущение родных мест. Не самое главное, однако он к тому же находился недалеко от купальни Утоквай. Эта часть города ей тоже нравилась. Мэри ограничила поиски этими двумя районами и промежутком между ними, они находились по соседству. Хотя по соседству был весь город.

Отдельные кооперативы ее вполне устраивали, однако большинство она отвергла – почти везде пришлось бы долго ждать попадания в верхнюю часть списка кандидатов. Чем дольше шли поиски, тем больше она убеждалась, что не найдет ничего лучше своей бывшей квартиры. Но возвращаться к старому нельзя.

Наконец подвернулся вариант: Бадим узнал, что Мэри ищет квартиру, и подсуетился. Одна из сотрудниц министерства возвращалась в Тичино ухаживать за больным отцом. Услышав, что Мэри ищет жилье, женщина предложила ей занять свою квартиру. Заселиться можно было без лишних формальностей – на правах субаренды. Жилкомитет выслушал просьбу и решил, что иметь в числе жильцов Мэри Мерфи неплохая идея. Всего несколько кварталов от бывшей квартиры Мэри, южнее хорошо знакомой трамвайной остановки «Церковь Флунтерн» кооператив отхватил клин на нестандартном перекрестке Бергштрассе и еще двух улиц. Небольшой двадцатиквартирный дом в четыре этажа, ухоженный, как все здания Цюриха. Вид портила только старая развалина напротив следующей после «Церкви Флунтерн» трамвайной остановки. Развалина считалась каким-то местным туристическим объектом.

Женщина, оставляющая Мэри свою квартиру, встретила ее на пороге.

– Труди Маджиоре, – представилась она.

– Мэри, – ответила Мэри, пожимая протянутую руку. – Я помню вас по министерству.

Хозяйка квартиры кивнула.

– Я работала в другом корпусе, но часто вела протокол для Бадима на встречах, которые вы проводили. Сидела у стены с другими референтами. И ездила вместе с вами в Индию.

– Ах, да. Припоминаю.

Труди провела Мэри по широким лестничным ступеням наверх. Отперла ключом квартиру на последнем этаже. «Здесь раньше был чердак, – объяснила она. – Надеюсь, вы не против. Привыкнете».

Мэри с порога поняла: чердак был маленький, с низким потолком. Комната была втиснута под кровельную балку, и выпрямиться во весь рост удавалось только под створом крыши. Крыша по правую и левую стороны от центральной балки опускалась до высоты шестьдесят сантиметров. На левой стороне внутрь комнаты вдавалась стена с дверью, ведущей в санузел. Косой потолок в санузле упирался в такую же низкую стенку. Разумеется, внутри все сияло чистотой, как и подобает швейцарскому туалету, но, как и все остальное пространство, потолок в нем был на голову ниже среднего человеческого роста. Унитаз находился за раковиной – для женщины сойдет, но если перед ним стоять, то пришлось бы согнуться в три погибели.

– Я согласна, – сказала Мэри. – Забавная квартира.

– Мне тоже нравится, – с довольным видом ответила Труди. – Жаль, что приходится уезжать. Зато я рада, что в ней будете жить вы. Я восторгаюсь вашими достижениями.

– Спасибо.

Мэри прошлась туда и обратно вдоль осевой линии. За санузлом комната вновь расширялась влево, там находилась постель – прямо на полу. Лечь на нее было проще, если сначала присесть на маленький стульчик рядом и уже с него плюхнуться прямо на ложе. Когда ты уже в постели, высота потолка не играет роли, если только вдруг не вскочишь на ноги спросонок.

Кухня примыкала к стене у входной двери – не более чем стол с раковиной, слева – плита и холодильник-коротышка. Никаких излишеств.

– Я определенно согласна, – сказала Мэри. – Квартира мне нравится.

– Мне тоже.

После этого они пошли в соседскую булочную выпить кофе и немного рассказали друг другу о себе. Труди смотрела на нее с любопытством, словно пыталась увязать настоящую Мэри с обликом министра, которую знала по работе. Мэри подавила внутренний импульс исповедоваться.

Итак, место для нее нашлось. Швейцарские телохранители помогли с переездом и заодно проверили комнату. Приска и Сибилла скорчили скептическую мину. Томаса и Юрга квартира позабавила.

Устроившись на новом месте, Мэри попыталась завести новый ежедневный ритм. В министерство она больше не ходила, не хотела мешать. Сначала она надеялась, что ее позовут помогать в каком-либо свойстве, но, побывав на встрече в Сан-Франциско, поняла, что ничем помочь уже не сможет. Успехов она в основном добивалась за счет авторитета должности. Мысль действовала отрезвляюще, но от этого не теряла правдивости. После превращения в рядовую гражданку она вряд ли чем-то могла помочь бывшим коллегам, да и кому бы то ни было вообще.

Ну, по крайней мере, можно вернуть старые привычки: ранний подъем, спуск на трамвае до Утоквая, пешая прогулка до купальни, раздевалка, купальник, воздушный поцелуй воображаемой красавице Татьяне – боль утраты так и не прошла, ее каждый раз приходилось закупоривать по-новому, – потом холод железных ступенек (вода – брр!) и заплыв. Возможно, если о мертвых помнить, это поможет им немножечко зацепиться за жизнь. Озеро Цюрихзее – синее, спокойное, холодное, атласное. Мэри отплывала вольным стилем подальше, разворачивалась и смотрела на берег, потом несколько кругов брассом, чтобы рассмотреть весь город – низкий и далекий. Озеро было широким. Накопив сил, она к концу лета могла бы сделать заплыв группе на другой берег – испытать себя. Плавать посреди озера так здорово. Жаль только, что привычку можно поддерживать лишь с мая или июня до конца октября. В остальные месяцы и воздух, и вода слишком холодны. Зато летом нет лучше способа начать день.

Потом обратно в квартиру, общий обед в коммуналке, беседы с людьми, если они к тому расположены. Главное, не навязываться со своим английским, в основном все болтали на певучем и одновременно гортанном швейцарском диалекте немецкого, отчего в беседах она участвовала редко. Ей нравилось присутствовать в разговоре, не принимая в нем участия, это успокаивало. Мэри ощущала, как расслабленное после плавания тело кошкой сворачивалось в кресле, ей было достаточно просто находиться среди других людей, не вникая в смысл бесед.

Чуть позже, в том же году, она стала захаживать в агентство ООН по делам беженцев. Их штаб-квартира находилась в Женеве, в Цюрихе был лишь маленький офис. Выдача паспортов ООН, закрытие или, вернее, открытие лагерей, отправка людей создавали много работы. Естественно, швейцарцы хотели закончить процесс побыстрее, поэтому, когда Мэри явилась в цюрихский офис, они были рады дать ей занятие. Ей даже предложили использовать свой авторитет для привлечения большего числа добровольцев. Мэри согласилась, но лишь на условии, что будет выполнять работу наравне со всеми. Работа поблизости от дома вдобавок сокращала личный выброс углерода – такую задачу она себе тоже поставила.

Практически все жильцы кооператива являлись членами «Общества 2000 ватт», сохранять малый углеродный след было не так уж трудно. Общие обеды состояли как правило из вегетарианских блюд, кооператоры подсчитывали все на свете, Мэри без труда вела личный учет и всегда могла получить ответ на свои вопросы. Жизнь в Цюрихе, путешествия по Швейцарии, Европе и даже вокруг света – у них на все имелись просчитанные ставки расхода энергии и выбросов углерода, причем последние постоянно снижались, особенно если не выезжать за пределы Швейцарии и пользоваться общественным транспортом. На всех жильцов дома приходился лишь один электрокар, им пользовались поочередно, в списке нередко, хотя и не всегда, не значилось ни одной фамилии. Большинство участников кооператива довольно часто путешествовали по Европе, но все равно стремились к тому, чтобы в конце года количество потраченной энергии не превышало лимит, установленный «Обществом 2000 ватт». К этой цели приближалась вся страна, становясь примером для остального мира. Соседи Мэри были уверены, что другие страны захотят пойти тем же путем.

Мэри сомневалась, но не спорила. Она попросту жила своей жизнью. Быстро укоренились новые привычки, ежедневная рутина. Неделя проходила в попытках разобраться, что нравится, а что нет, как лучше помочь УВКБ, и прочих заботах. День за днем, неделя за неделей. Ей прежде не приходилось погружаться в швейцарский дух с такой полнотой. Прежде она была международным деятелем с международным образом жизни. Теперь – иностранкой, рядовой жительницей Цюриха.

Прочувствовав эту разницу, Мэри добавила в свое расписание уроки немецкого. Городские власти предлагали бесплатные языковые курсы, на которые подписывались люди, прибывшие из разных уголков мира. Мэри записалась на вечерний курс по соседству, проводившийся по понедельникам. Немецкий язык был коварен, а преподаватель добр – Оскар Пфеннингер, седой мужчина, поживший в Японии и Корее, владевший многими языками, в том числе английским, но отказывавшийся общаться на них с учениками во время занятий. На уроках – только немецкий. Заплутав в ошибках во время урока, учащиеся после занятий покупали пиццу и говорили между собой по-английски. Через несколько месяцев начали пробовать вести такие беседы уже на немецком – застенчиво, с шутками и смехом. Выяснилось, что язык все учили для того, чтобы лучше встроиться в швейцарскую жизнь.

Дни стали короче, воздух – холоднее. Листья на липах пожелтели, западный ветер уносил их прочь. Клены на аллеях, ведущих к технической школе, вспыхнули алым пламенем, как газовые горелки. Вид с макушки Цюрихберга становился отчетливее по мере того, как деревья теряли листву, а холодный воздух освобождался от летнего марева. Мэри делала прогулки на закате, неторопливо поднималась на холм, бродила по тропинкам, потом спускалась вниз, в зависимости от настроения – круто вниз или петляя по склону. Обнаженная бетонная женщина, поддерживающая кольца садового шланга, стоически выдерживала любую погоду. Мэри нравилась ее неуступчивость. «Я тоже буду бетонной», – шептала она, проходя мимо статуи.

Год подошел к концу. Миновали Рождество и Новый год, Мэри не поехала в Ирландию и ни о чем не задумывалась. Министерство приглашало ее на свои праздничные вечеринки, она не отказалась.

На одной из них Мэри вышла с Бадимом на балкон. Положив локти на перила, они смотрели вниз на городские огни.

– Как идут дела? – спросила она.

Бадим немного подумал.

– Пожалуй, довольно хорошо.

– Мне понравился День Геи.

– Это не наша заслуга, – усмехнулся Бадим. – Но мне он тоже понравился. Где ты была в это время?

– На озере, плавала со знакомыми по клубу. Мы взялись за руки и образовали круг.

– Прониклась значимостью момента?

– Нет. Было слишком холодно.

– И я тоже. Но людям, похоже, понравилось. Затею стоило поддержать. Я по-прежнему считаю, что нам нужна новая религия. Если это чувство станет универсальным, все возможно.

– Польза налицо. Не сомневаюсь, что ты продолжаешь работать в этом направлении.

– Мы продолжаем. Но такое невозможно внедрить извне.

Мэри с любопытством взглянула на бывшего коллегу. Даже теперь она мало чего о нем знала. Родился и вырос в Непале. Недавно до нее дошли слухи – не напрямик, а из интернета, – будто на Министерство будущего работают тысячи человек, ведут безжалостную войну против углеродных олигархов, убивают их сотнями, чтобы склонить чашу весов истории в нужную сторону. Глупости, конечно, однако народу такие байки нравятся. Сама мысль о том, что уничтожение планеты происходило у всех на глазах посреди бела дня и что история человечества, очевидно, вышла из-под контроля, была настолько чудовищной, что люди верили в необходимость тайных заговоров и акций без свидетелей. Разумеется, не все в этих слухах было неправдой. У Бадима был вид человека, от которого стыла кровь в жилах, тайный отдел проглотил немало денежных средств без каких-либо объяснений с его стороны.

– У тебя самого есть человек, каким для меня был ты? – полюбопытствовала Мэри.

Бадим заглянул через перила на голые липовые ветки.

– Тот, кто выполняет для меня грязную работу?

– Да.

Бадим усмехнулся.

– Нет. Мне никто не верит настолько, насколько верила ты. Ума не приложу, как у тебя это получалось.

– Я и сама не знаю. Честно говоря, ты меня вынудил. Согласен? Что мне еще оставалось делать?

– Ты могла бы меня выгнать.

– Такой вариант я даже не рассматривала. Не считай меня дурой.

Бадим опять хмыкнул.

– Или тебя обвели вокруг пальца.

– Я так не считаю. А вот у тебя теперь, кая я понимаю, есть серьезная проблема. Тебе нужен человек, на кого ты бы мог положиться.

– Да, проблема. Хотя как знать? Может, нужда перестала быть такой уж острой? Или мне самому заниматься и тем, и другим, так чтобы правая рука не знала, что делает левая?

– Вряд ли такое возможно, – покачала головой Мэри.

– Пожалуй.

– А что твоя группа? Ну, та, что занималась темными делами? Среди них не найдется человека, способного выполнять твою бывшую работу?

– Может, и найдется. Надо подумать. Я не уверен. Теперь я вижу: то, чем занималась ты, намного труднее, чем мне тогда казалось.

– О чем ты?

– О доверии ко мне.

Мэри внимательно посмотрела на собеседника. Не кривит ли он душой? Пожалуй, не кривит.

– Иногда просто нет выбора, – ответила она. – Приходится прыгать с обрыва. Сначала прыгать, а изобретать парашют уже на лету.

– Или расправлять крылья.

Мэри с сомнением кивнула. Люди все-таки не птицы.

– Если понадобится моя помощь – сообщи.

– Обязательно. – В то же время Бадим едва заметно покачал головой. Ему никто не в состоянии помочь. Ни в этом, ни во многих других вопросах.

Они вернулись в зал. Пересекая порог балкона, Бадим тронул ее за руку.

– Спасибо, Мэри.

105

После выдачи паспортов мы заполнили какие-то анкеты, потом опять ждали. Последние дни тянулись страшно медленно. Наконец удача – наши фамилии появились в одном из списков – кантона Берн, где мы, собственно, все это время и жили. Нас пригласили переехать в Кандерштег, поселок в Оберланде со станцией железной дороги, чья ветка проходит через туннель, прорытый в горах на юг от Вале. Говорят, место очень тихое. Местная глубинка. На время нам выделили номера в хостеле, квартиры уже строились. Мы ответили «да» – моя дочь, ее муж и двое отпрысков.

После заселения в хостел нас занесли в список на строящееся жилье. Кандерштег оказался типичной швейцарской деревней, какие показывают в кино. Все равно хорошо. Лучше, чем в Сирии. В той же гостинице поселились семьи из Иордании, Ирана, Ливии, Сомали и Мавритании. Мы с ними здоровались, но в знакомые не навязывались.

Разумеется, все слышали о ШНП, Швейцарской народной партии. В горных кантонах их поддерживают и не любят иммигрантов. Если работники Ведомства по делам иностранцев и ГСМ, Государственного секретариата по миграции мало чем помогали и подчас вели себя недружелюбно, то ШНП была настроена откровенно враждебно. Лучше не светиться. То есть не устраивать сборища с другими беженцами и не пугать местных темным цветом нашей кожи и странной внешностью. Unheimlich[23] – мы хорошо выучили это немецкое слово. На первых порах встречаться лучше в частном порядке.

Наступил день, когда я наконец ступила за порог хостела. Со всех сторон – зеленые альпийские луга, выше которых подпирают небо серые скалы. Словно стоишь на полу здоровенной комнаты без потолка или на дне колодца. По дренажному каналу прямо через поселок с веселым звоном бежит ручей. Воздух чист и прохладен, солнечные лучи перекрасили горы в сочный желтый цвет. Реальный дом, несмотря на нереальный вид. И он нас принял. После двенадцати лет в турецком лагере, двух лет скитаний в попытке попасть в Германию – сумасшедшего, очень тяжелого периода – и четырнадцати лет в швейцарском лагере севернее Берна мы наконец-то обрели дом.

Между тем мне исполнился семьдесят один год. Моя жизнь прошла. Не могу сказать, что зря – это неправда. Мы заботились друг о друге, учили детей. Они получили в лагере неплохое образование. Обходились тем немногим, что у нас было. Устраивали свою жизнь, как получалось.

И вот новый дом. ГСМ выплатил единовременное пособие, зависящее от продолжительности жизни в лагере. Мы прожили в нем немало лет, сумма набежала приличная. Сбросились с иорданской семьей и сняли пустующее помещение в доме на главной улице между железнодорожной станцией и конечной остановкой канатной дороги. Там раньше была пекарня, поэтому помещение было нетрудно переделать в небольшое кафе. Нам предложили назвать его «Ближний Восток». Сначала шаурма, фалафель и прочее, с чем местные уже знакомы, потом, когда побывают у нас, мы собирались предложить блюда поинтереснее. Шесть столиков – больше не потянем. Возможность казалась реальной, хотелось посмотреть, что из этого получится. Ладно, кого я обманываю? Мы просто сгорали от нетерпения.

Конечно, я уже стара, но это состояние может отменить только смерть. Пока что у меня есть сегодняшний день и еще немного дней в придачу. Все, что было раньше, происходило будто не со мной, а с кем-то другим. Это как воспоминание о другой инкарнации. И о другом доме. Когда я покидала Дамаск, то посмотрела по сторонам и мысленно пообещала себе однажды вернуться. Дамаск не похож ни на один город мира, он стар, столицы древнее его на Земле нет, и это сразу чувствуется, улицы по ночам пахнут прошлым. Когда нас выпустили из лагеря, у меня появилась возможность вернуться. Я даже билет на самолет приобрела. Ехала в Клотен и думала: взгляну хоть одним глазком. Семья ехать не пожелала, а мне очень хотелось. Уже в Клотене произошло нечто странное – какой-то срыв. Кто это тут собрался возвращаться и для чего? Я попыталась сложить вместе все кусочки моей жизни, и у меня ничего не вышло. Получалось, что вернуться мечтал кто-то другой, а не я, либо прежняя я, кем я уже перестала быть. Жизнь в лагере день за похожим днем по крупице превратила меня в другого человека. В последнюю минуту перед посадкой я сказала себе «нет», села на поезд и вернулась в лагерь. Семья встретила меня с любопытством, они еще не поняли, что к ним приехала другая я. «Ты не заболела?» – спросили они. «Нет, все в порядке, – ответила я. – Просто расхотела возвращаться». Я и сама еще не разобралась. Как тогда объяснить это другим? Кто способен разгадать загадку своего истинного «я»?

Что ж, новая так новая. Старая и в то же время новая. Пытаюсь разобраться, что есть в новой, не совсем уже моей жизни. Весь день мы готовим еду – фиксированное меню для тех, кто заказал полный ужин, принимаем заказы на столики, иногда клиенты не приходят, однако к восьми-девяти вечера кафе обычно заполняется под завязку. Шесть столиков нетрудно обслужить. Все равно что пригласить гостей к себе домой, только вместо друзей здесь чужие люди. Хотя уже не совсем чужие. Можно сказать, знакомые. Кто-то приходит в первый раз, а кто-то уже бывал раньше. Этих мы всегда приветствуем улыбкой, и те, и другие часто заводят между собой разговоры. Швейцарский немецкий такой смешной язык, иногда бывает трудно не улыбаться. Он как звуки средневековой эпохи – стук топора, звон коровьих колокольчиков, гнусавые звуки альпийского рожка, шум камней, скатывающихся с величественных гор. Никакого сравнения с беглым птичьим клекотом арабского, было бы интересно послушать оба языка в одном помещении, но мы обычно в присутствии посетителей не говорим по-арабски, мы говорим на «верхнем немецком» – хохдойч. Нам отвечают на нем же – четко, с расстановкой. Мне сказали, что они говорят с сильным швейцарским акцентом, да только мои уши его не слышат, я обучалась стандартному немецкому языку. Этим наблюдением поделился турист из Берлина. «В Берлине, – сказал он, – вас бы приняли за швейцарку, вы говорите по-немецки очень хорошо, но со швейцарским акцентом. Если бы не цвет кожи. Ну, вы понимаете, о чем я». Я подтвердила, что понимаю, и улыбнулась.

Нам прибыло не денег (их не хватает), не свободы (мы все еще зарегистрированы как иностранцы), а достоинства. Достоинство, я думаю, такая вещь, которая нужна всем. После элементарных потребностей в пище и крове, как у животных, на первом месте стоит достоинство. Любой, чтобы быть человеком, в нем нуждается и его заслуживает. При этом в мире так много недостойного. Поэтому нам трудно. Мы видим изнанку мира. Достоинство приходит от других людей, оно – во взглядах, в одобрении. Если оно отсутствует, внутри копится злоба. С этим чувством я хорошо знакома. Злоба способна убивать. Молодые люди, которые что-то взрывают, злы, потому что лишены достоинства. А его можно получить только от других людей – задачка не из простых. То есть ты его, конечно, можешь заслуживать, но дают его только другие. Наши молодые люди злятся, потому что им отказывают в достоинстве, и идут что-нибудь крушить, однако чаще всего крушат шансы собственного народа.

Взять хотя бы китайцев. Китайские туристы рассказывали мне – разумеется, по-английски, – что целых сто лет их угнетали и унижали европейские страны. У них не было достоинства ни в одном уголке мира, даже у себя на родине. Кто бы мог сегодня такое вообразить? Сейчас китайцы – это сила, никто их не критикует. Они добились этого, постояв за себя, а не убивая чужаков без разбора. Убийства – это настолько неправильно, что я не могу даже выразить. Нет, если добиваться успеха, то надо поступать как китайцы. Может быть, Аравия с новым правительством изменится, войны прекратятся, а остаток потерпевших стран пойдут иным путем, заставив весь мир выказывать нам заслуженное уважение. Перемены потребуются во всех сферах, и проводить их должны молодые.

А тем временем мы вечер за вечером заполняем свое кафе. Я стала другим человеком, причем не в первый раз. Новая личность, которая тут расхаживает, не так уж плоха. К тому же кое-что у швейцарцев достойно восхищения. Они крайне пунктуальны – сначала даже смех разбирал, но что это как не уважение к другому человеку? Тем самым они как бы говорят: мое время такое же драгоценное, как ваше, и я не буду похищать его своим опозданием. Давайте условимся: мы все одинаково важны, поэтому из уважения друг к другу не должно быть никаких опозданий. Однажды все кафе сняла одна группа. По понедельникам у нас обычно выходной, но тут мы решили открыться, чтобы не создавать помехи для постоянных посетителей. Готовим, значит, стандартное меню, ничего сложного, просто все надо сделать как следует. Дочь выглянула за дверь и рассмеялась. «Посмотри, – говорит, – пригласили на восемь, а некоторые пришли без четверти и стоят за дверью, ждут до восьми. Вот увидишь, – она посмотрела на часы, – я права». Ровно в восемь – стук в дверь. Мы встретили гостей улыбками. Наверняка подумали, что мы немного поддали. То же самое на вокзалах. Я люблю наблюдать за часами на платформе. Перед временем отправления поезда выгляни в окно – и увидишь, что кондуктор тоже высунул голову из окна и смотрит на часы. Как только часы укажут время отправления с точностью до секунды, поезд вздрагивает и начинает движение. В этом вся Швейцария.

Местные жители согласятся нас принять, если нас не будет слишком много. Если будет слишком много, они, ясное дело, занервничают. Мне кажется, этим объясняется реакция Венгрии и других маленьких европейских стран. Да, люди живут там в достатке, но их всего несколько миллионов. Семь миллионов швейцарцев, а среди них – три миллиона иностранцев. Это очень много. Дело не только в национальном духе, но и в языке. В этом, мне кажется, вся суть. Представьте себе, что на всей Земле на вашем языке говорят всего пять миллионов человек. Это меньше населения крупного города. И тут приезжают еще пять миллионов, причем, чтобы понять друг друга, говорят на английском. Очень скоро по-английски заговорят ваши дети и все вокруг, а ваш родной язык потихоньку умрет. Огромная потеря, невосполнимая. Естественно, люди защищают свое наследие. Поэтому важнее всего выучить язык. Не английский, а местный, родной для тех, кто вас принял. Культура не так важна. Язык – великий объединитель. Если ты говоришь на их языке, как бы ты его ни коверкал, прочитаешь в их лицах желание помочь тебе. Они видят: ты тоже человек, а их язык очень трудный и непонятный, но ты не поленился. Швейцарцы к этому очень хорошо относятся. Языковые курсы бесплатные, к тому же они сами говорят на четырех языках и перемешивают их каждый день. Достаточно проехать по туннелю в деревню на другой стороне горы, и ты услышишь совершенно другой язык! Причудливый немецкий сменяется причудливым французским. Честно говоря, мы говорим по-немецки лучше многих швейцарцев, живущих от нас всего в двадцати километрах. Может, еще поэтому они так терпимы. Они друг друга за это вышучивают.

Когда все на свете начнут шутить друг о друге как швейцарцы, когда все в мире обретут достоинство, все придет в норму. А пока что я, старуха, прожившая почти всю жизнь в лагерях беженцев, могу стоять на улице перед маленьким кафе, наблюдая ранний закат, обычный в этих краях, все в тени уже к трем пополудни. Тенистая деревушка в глубокой выемке между гор, спокойная деревушка, сонная деревушка. Что бы ни случилось в прошлом или будущем, настоящее – это сегодняшний день. Еще немного постою и вернусь в дом.

106

В канун поста и карнавала Артур Нолан прислал сообщение. Он успевал вернуться в Цюрих, можно ли составить Мэри компанию?

Да, ответила она. Потом остаток дня вспоминала Артура, гадая, чем обернется его возвращение. Она была рада, что Арт смог приехать. Неужели досрочно прервал тур?

Мэри приехала в Дюбендорф посмотреть на спуск «Небесного клипера» в большом новеньком аэропорту для дирижаблей. Появившись на трапе, Арт заметил Мэри и расцвел. Какой он худой.

Мэри проводила его до кооперативной квартиры. Когда Арт опустил небольшую сумку с вещами на пол, она с любопытством осмотрелась. Здесь раньше жил Фрэнк. Кто его еще помнил? Возможно, кроме нее, больше никто. Или родители, если живы. Смерть сына, должно быть, страшно их огорчила. Ужасно видеть, как душевное заболевание множит мучения, постепенно отрезает людей от мира. Для Фрэнка она сделала все, что могла, они подружились, Мэри его даже по-своему любила. Ничего не поделаешь.

Мэри и Артур поднялись на трамвае до ее дома. Увидев квартиру бывшей министра, Артур рассмеялся. Пройдясь до дальней стены – дальше, чем у нее могло бы получиться, он пошутил, что Мэри сняла квартиру соразмерно его росту.

Они поужинали в соседней траттории. Арт рассказал, куда летал в последнем путешествии: в основном в Среднюю Азию, покружил над отрогами различных горных хребтов, где для животных было настоящее раздолье, был на Кавказе, Памире, Каракоруме, Алтае, Гиндукуше, в Гималаях. Летали к пику Ленина на Памире, Таджикистан почти целиком превратился в дикий заповедник, несовершенный, зато настоящий. Пассажиры видели снежного барса, черномордых лангуров, множество другой живности. Люди населяли эти горные массивы тысячи лет, своим характером этот край напоминал Швейцарию, но отдельные части были так дики и непроходимы, что человеку от них не было никакой пользы. Друзья Арта Тобиас и Джесси помогали создавать «дикий мир антропоцена», играя роль «дикого» крыла «Половины Земли», с ними сотрудничали правительства многих стран, помогая создавать один бескрайний интегрированный заповедник с системой коридоров, местные туземные народы работали смотрителями или просто жили на этих землях, позволяя природе делать свое дело.

– Здорово! – прокомментировала Мэри. – Туда я бы съездила.

– Правда? Потому как я собираюсь повторить полет.

– Если полечу, то хотела бы побольше времени проводить на земле, – призналась она. – Пожить немного на одном месте, посмотреть, что там происходит.

– Я мог бы высадить тебя, а потом забрать.

– Хорошая мысль.

После ужина Артур обнял ее и направился к остановке трамвая.

На следующий день в Цюрихе проходил карнавал «Фастнахт». В этом году Жирный вторник пришелся на 14 февраля. Арт зашел за Мэри. Открыв дверь, она застала его в комбинезоне из серебристой парчи и красной пластмассовой шляпе. «Ты в этом наряде замерзнешь», – предупредила она. Сама Мэри облачилась в длинную черную накидку и захватила с собой венецианскую полумаску, которую можно было надеть при случае, – прекрасную кошачью морду. Маска мешала смотреть, чтобы носить ее все время, но выглядела превосходно. Мэри надела ее, чтобы продемонстрировать. «О-о, я обожаю кошек», – выпалил Арт.

– Я знаю. Не хочешь взять напрокат пальто?

– Обойдусь как-нибудь.

Они нырнули в темноту раннего вечера. Как нередко бывало в прошлом, карнавальная ночь выдалась холодной. Воздух совсем остыл, температура упала ниже нуля. На участников карнавала погода оказала странное воздействие, большинство, как и Артур, надели слишком легкие для таких низких температур наряды. Однако швейцарцы закаленный народ по части холодов, Арт, очевидно, был того же десятка. Прогуливаясь под ручку по Рэмиштрассе, они видели людей в юбках из травы, гавайских рубахах с короткими рукавами, в бикини, но также в меховых шубах, мундирах оркестрантов, национальных нарядах разных стран и дешевых имитациях всякого рода кантональных костюмов. Почти все фланирующие прохожие держали в руках какой-нибудь музыкальный инструмент. «Фастнахт» в Цюрихе – музыкальное событие. На каждом углу одна-две группы музыкантов играли для собравшихся зевак. Некоторое время Мэри с Артом слушали группу со стальными барабанами, выстукивавшую зажигательный тринидадский ритм. У них за спиной в воздух бил фонтан, струи взлетали в такт музыке. Внутренний край фонтана опоясывала полоса из намерзших луковиц льда.

Ниже по Рэмиштрассе они прошли мимо роскошных магазинов с богато украшенными витринами. Надолго задержались перед лавкой альпийских диковин – отполированных камней, жеодов, капов и деревянных кубов. Выкладку оживлял зверинец из чучел альпийских животных. Тут же на стенах были распялены, как произведения искусства, меховые шкуры. Арт, чтобы рассмотреть их, прижался носом к витрине.

– Кто они? – спросила Мэри.

– Трудно сказать. С чучелами все понятно. Это – лиса, это – куница. Насчет шкур не уверен.

– Жалко зверей, а?

– Как сказать. Мертвому животному без разницы, сделают из него чучело или сдерут шкуру. Мне однажды попалась мертвая сова, отлично сохранившаяся, огромный экземпляр, я отвез ее таксидермисту, и он сделал чучело. Прекрасная работа, я держал ее у себя несколько лет.

– Что с ней случилось?

– Не помню. Мне тогда было лет десять.

На следующем углу на свирелях и гитарах играла группа музыкантов из Анд в красочных серапе. Эти были хотя бы одеты по погоде. Пели почти в унисон, но не на испанском – очевидно на кечуа. Исполнители-профессионалы или, на худой конец, профессиональные уличные музыканты. Мэри с Артуром долго не уходили и слушали – так долго, что Мэри замерзла и потащила Арта в Нидердорф.

Здесь они обнаружили, что на вечер Цюрих выпустил на волю своих львов, от чего, всякий раз встретив новый прайд, Арт радостно вскрикивал. Мэри рассказала все, что вычитала неделю назад в газете: львы сделаны из стеклопластика в натуральную величину, отлиты в десятке, если не больше, разных поз, раскрашены разными группами добровольцев в разные цвета и в 1987 году были расставлены по всему городу в ознаменование двухтысячной годовщины его основания. «Римский Турикум», – вставил Арт. Мэри согласно кивнула. «После торжеств, продолжавшихся целый год, – продолжала она, – большинство львов продали с аукциона». Городские власти на всякий случай оставили пару сотен на складе в автобусном депо. Карнавал в этом году был почему-то объявлен особым, поэтому пара проходила мимо львов, раскрашенных под альпийские луга, языки пламени, бело-голубой флаг Цюриха, в цвета трамвайных билетов, под зебр и морских змеев, британский флаг (оба сказали «фу!»), в стиле «ар деко», под гранит или кирпич. Арт заметил, что позы львов напоминают геральдические – отдыхающий, восстающий, атакующий, прямо смотрящий, соединенные. А у этого голова срезана по уши.

– Видно, ты в детстве увлекался геральдикой?

– Еще как! Мне тогда казалось, что это наука о животных.

– И Джеральда Даррелла читал?

– Я обожал Джеральда Даррелла. Этот – шествующий, этот – идущий, а этот прыгающий.

Мэри направила Арта к «Каса Бар». Неподалеку от входа в бар он расхохотался при виде группы львов, разрисованных психоделической гаммой «Сержанта Пеппера».

– Ты слышала о французском утописте Шарле Фурье?

– Нет. Расскажи.

– Был такой идеалист. У него имелись последователи во Франции и Америке, они создавали коммуны на основе его идей, в своих книгах он давал подробные описания. Жюлю Верну очень нравились его работы, Фурье негласно повлиял на взгляды Верна. Для Фурье животные тоже играли большую роль, он говорил, что животный мир соединится с человеческим в одну большую цивилизацию. Он даже писал, что львы будут доставлять людям почту.

– Львы?!

– Именно так. Почту будут доставлять львы!

Они хором рассмеялись. Не в состоянии удержать смех, пара, пошатываясь, подошла к бару.

– Хотела бы я дожить до этих дней. Хоть бы одним глазком посмотреть.

Через порог бара они перевалили, все еще смеясь.

– Напитки будут подавать кенгуру, – предупредила Мэри.

В баре играл домашний джаз-бэнд. Звездой оркестра был кларнетист, выдававший текучие, запутанные, непостижимые уму пассажи. Они заказали кофе по-ирландски, послушали музыку. Под легким нажимом Мэри Арт рассказал новые подробности о любви к животным в своем детстве. Оказалось, что они росли в ста милях друг от друга, но на лето Артур уезжал в деревню, в графство Даун, в ирландской глубинке в то время водилось приличное количество мелкого дикого зверья, за которым без устали гонялся юный Арт.

Допив кофе, они вышли в темноту. В темных, набитых людьми переулках они услышали со стороны Гроссмюнстера звуки органа и пошли на звук – выяснилось, что на берегу реки играл одинокий аккордеонист, сидевший на коробке из бетона и стекла с золоченым львом внутри. «Токката и фуга ре минор» Баха, и все это в исполнении одного человека, жмущего на черные клавиши и растягивающего мехи аккордеона, быстро перебирая пальцами. Идеальные темп, артикуляция, громкость. Мэри не слышала такой блестящей игры даже в исполнении оркестра. После окончания выступления Арт вместе с другими слушателями подошел узнать, кто этот виртуоз. Мэри осталась в стороне, прислушиваясь к какофонии окружающих звуков.

– Русский, – вернувшись, сообщил Артур. – Следующим вечером выступает в «Тонхалле». Пришел даже не репетировать, а так – провести время со всеми. Говорит, в молодости играл в Москве на станциях метро, и это дело ему до сих пор нравится.

– Выжать столько красоты из какой-то гармошки!

– В карнавальную ночь нет ничего невозможного. Давай найдем место, где играют «гуггенмузик». Мне нравятся такие оркестры.

– Гуггенмузик?

– Чисто швейцарская заморочка. В карнавальную ночь положено сходить с ума, эквивалент сумасшествия для швейцарцев – дудеть в валторну не в такт.

Они опять залились смехом. Перейдя через Лиммат по мосту Мюнстербрюкке, углубились в сеть маленьких старых улочек между рекой и Банхофштрассе. Кондитерская в карнавальную ночь была открыта, Мэри купила Арту сухую апельсиновую дольку в шоколаде. Оркестры играли на каждом углу – квинтеты саксофонистов, западноафриканский поп, ансамбль танго. Наконец они нашли площадь с «гуггенмузик» – и действительно, духовые оркестры играли не в такт, все одновременно, но разные мелодии. Сутолока, восторженный рев, цюрихцы в костюмах с покрасневшими от холода лицами. Настоящий мороз. Группа с альпийскими горнами дула в трубы разной длины, обогащая палитру звуков, благодаря чему «Фанфары для простого человека» Копленда звучали вполне сносно. С другой стороны, финал «Апассионаты» Бетховена, адаптированный для альпийского рога, оказался инструменту не по зубам – получился настоящий «гуггенмузик», громкий беспорядочный рев всех труб сразу. Толпа похлопала и рассосалась, Мэри с Артом тоже побрели дальше. Остановившись еще пару раз и послушав другие оркестры, они укрылись в «Цойгхаускеллер» и заказали крем-брюле и кафи-фертиг.

– Люблю смесь кофе с алкоголем, – призналась Мэри.

– Согревает.

Группа мужчин, одетая американскими чирлидершами, ворвалась в большой зал и вскочила на столы. Хотя их сопровождал обычный швейцарский оркестр, группа маршировала под песни из Америки – наверняка Филипа Соусы. Швейцарские музыкальные инструменты плохо подходили для этой задачи, мужчины в женских костюмах плясали канкан невпопад, но их все равно поддерживали криками, это тоже была гугген-музыка и гугген-пляска. Усатые банковские служащие в клетчатых юбках и свитерах из кашемира, взявшиеся под локти и выбрасывающие ноги на опасную высоту, – слишком абсурдное зрелище, чтобы его не поддержать. Арт прокричал на ухо Мэри, что эта сцена – характерный показатель; когда степенная культура вроде швейцарской, наконец, сбрасывает оцепенение, то в итоге становится необузданнее, чем изначально раскованные культуры. Своего рода выпуск пара. Пар выходит под давлением через маленькое отверстие.

– Размером с мундштук валторны, – пошутила Мэри.

– Точно!

– Я и сама такая, – вырвалось у Мэри.

– И я тоже! – во весь рот улыбнулся Арт.

– Давай уйдем отсюда, пока они себе что-нибудь не вывихнули.

– Неплохая мысль.

Они бродили по людным улицам. В открытые двери «Тонхалле» лилась музыка, городской оркестр доканчивал вторую симфонию Брамса с тромбонами в авангарде. Гугген-музыка Брамса – самая лучшая из всех. После этого оркестр собирался зарядить пятую Бетховена, вечер не обещал быть спокойным.

В полночь на озере ожидался фейерверк.

«Как люди после фейерверка попадут домой? – подумала Мэри. – Трамваи перестают ходить в полночь даже в праздничные дни».

– Дойдем до твоей квартиры пешком?

– Почему бы и нет. Немного подрастратим энергию.

– Заодно согреемся.

Они медленно продвигались по улицам и переулкам, ведущим к озеру. Струнный квартет наигрывал что-то из Лигети, а может, Штокхаузена, очаровав толпу, за исключением одиночек, которые пытались передразнивать звуки или выкрикивали ругательства. Пробегавший мимо клоун сунул в руки Мэри и Артура цуг-флейты: ей – маленькую, писклявую, ему – побольше, басовитую. Арт остановил спутницу перед парой зелено-оранжевых львов.

– Вырастающий, смотрящий впрям, – прокомментировал Арт. – Под цвет ирландского флага. Можно встать на одного из них, устроить свой оркестр и сыграть «Раглан-роуд». Гэльское название песни, – сказал Арт, прежде чем они начали, – «На заре нового дня».

– Очень к месту, – ответила Мэри, пытаясь сосредоточиться на мелодии.

Цуг-флейта незатейливый, но нелегкий инструмент, Мэри играла на нем в детстве. Каждый микрометровый шаг поршня заметно изменял высоту звука, верную ноту взять не было никакой возможности, в середине ноты приходилось вносить маленькие поправки, так что процесс вполне тянул на гугген-музыку. Вероятно, точно так же дело обстояло с тромбонами, не зря их столько играло не в такт в этот вечер – отсутствие практики как вынужденная добродетель. Арт успешно выводил мелодию на своем свистке покрупнее, Мэри изо всех сил подстраивалась, некоторые прохожие останавливались и слушали. Мэри вдруг поняла: прохожие останавливались, потому что в этот вечер ни один музыкант не заслуживал остаться без аудитории. Это ее настолько тронуло, что Мэри чуть не пустила слезу, она сильнее дунула в маленький свисток, заставив его звучать почти настоящим дискантом. Слезливая ирландская баллада, без которой не обходится день Св. Патрика: ноябрьским днем на Раглан-роуд я увидел ее и сразу понял… Когда они закончили, Мэри потащила Арта прочь, приговаривая: «Пошли. Мы этими пищалками им все уши просверлим». Он только смеялся в ответ.

Много было бывших школьных оркестров, собравшихся вновь: люди достали из кладовок инструменты и пиджаки и с радостью погрузились в мир песен их юности.

– Швейцарцы никогда не расстаются с музыкой, – прокричал Арт, заглушая шум, – все учатся играть еще в школе, а даже если потом бросают, есть такие вечера, как сегодняшний, чтобы вспомнить.

Мэри кивнула, озираясь по сторонам. Лица музыкантов раскраснелись и сияли восторгом совместной игры. Музыка как игрушка для взрослых.

Звуки разных оркестров накладывались друг на друга, что, похоже, не мешало музыкантам, а если и мешало, то зрители воспринимали это как часть зрелища. Чем ближе к озеру, тем гуще становилась толпа, главные события происходили на берегу. Здесь нередко с одного места можно было услышать три мотива сразу, а то и больше.

– Настоящая какофония! – выкрикнула Мэри.

– Полифония! – крикнул в ответ Арт.

Мэри с улыбкой кивнула.

Приближалась полночь. Скоро наступит Пепельная среда с ее воздержанием и постом. А сейчас можно пускаться во все тяжкие. Жирный вторник. Похлеще новогодней ночи – всем раскрепоститься. Конец зимы не за горами, пусть еще не весна, но хотя бы обещание весны. Весна обязательно настанет. Это чувство и задавало тон карнавальной ночи.

Мэри и Арт спустились к озеру, к летней купальне. Мэри вспомнила большую конференцию во дворце конгрессов, гордиев узел мировых дел и тут же подумала: «Нет, не сейчас». Она всю жизнь пыталась распутать этот узел, а удалось выдернуть лишь пару веревочек, большой узел так и остался нераспутанным, несмотря на многолетние непрестанные усилия. От этой мысли повеяло холодом. Мэри схватила Арта за руку и повела к небольшому парку со статуей Ганимеда и орла.

– Ты ее раньше видел?

– Статую-то? Конечно. Вот только кем был Ганимед, я толком не помню. И птица тут при чем?

– Это своеобразная загадка. Якобы Ганимед встретился с Зевсом, и Зевс явился в облике орла. Посмотри на него. Как ты думаешь, что он говорит орлу? В чем здесь смысл?

Арт немного подумал. Обнаженный бронзовый юноша, руки вытянуты, твердо стоит на ногах, одна рука поднята вверх и отведена назад, вторая – опущена вниз и протянута вперед, словно он что-то предлагал птице – жест соколятника. Да только орел ростом почти до пояса человека.

– Крупная птичка, – оценил Арт. – И у нее что-то не в порядке с крыльями.

– Это – феникс, – внезапно догадалась Мэри. – Может быть, это феникс.

– Человек отдает ему свою жизнь, – подумал вслух Арт.

– Не знаю, – промолвила Мэри. – До меня смысл не доходит.

– Он что-то явно предлагает. Это жест дарящего. Он – это мы, правильно? То есть он, как и мы, отдает мир животным!

– Может быть.

Ганимед определенно что-то говорил орлу. Что мы обретем величие или хотя бы перестанем быть серостью. Что мы практически не изменились – все те же дети-вундеркинды. Что у нас нет другого дома. Что мы справимся, каких бы глупостей ни натворили. Что все пары не похожи друг на друга. Что единственная катастрофа, от которой невозможно оправиться, – это вымирание. Что мы можем превратить Землю в благое место. Что люди способны взять судьбу в свои руки. Что судьба – пустая выдумка.

Черная гладь озера тянулась до далеких холмов, Передних Альп. Над головой – черное небо с россыпью звезд. Орион, зимнее божество, – звездный двойник Ганимеда.

– Смысл должен быть, – повторила Мэри.

– Должен?

– Я думаю, да.

– Вон там запад и Юпитер, – Арт указал на самую яркую звезду. – Если большая птица – это Зевс, то прилетел он именно оттуда, правильно?

– Наверное.

Она попыталась увязать эту мысль с клокочущим шумом толпы, наслоением разных мелодий, озером, небом – нет, мир слишком велик. Мэри упрямо постаралась проникнуться этим чувством, ощутить внутри себя воздушный шар мира, океаны облаков в груди, этот город, его жителей, своего друга, Альпы, будущее – чересчур всего много. Она крепко сжала руку Арта. «Мы не остановимся, – мысленно сказала она ему, а вместе с ним – всем, кого знала сейчас или в прошлом, все эти люди переплелись в ее душе в один узел, живые и мертвые. – Мы не остановимся, – заверила их Мэри, но больше всех – себя. – Нас ничто не остановит, ничто, потому что никакой судьбы нет в природе, и наш конец никогда не настанет».

Выражения признательности

Благодарю за щедрую помощь:

Тома Атанасиу, Юргена Артцгендорфера, Эрика Берлоу, Терри Биссона, Михаэля Блумляйна (посмертно), Дика Брайана, Федерику Каругати, Эйми Чан, Делтона Чена, Джошуа Кловера, Ойсин Фаган, Бэннинга Гаррета, Лори Гловера, Дэна Глюзенкампа, Хилари Гордон, Кейси Хендмера, Фритца Хайдорна, Юрга Уане (посмертно), Тима Холмана, Джо Холтца, Арлен Хопкинс, Дрю Килинг, Кимона Керамидаса, Джонатана Летема, Маргарет Леви, Роберта Маркли, Тобиаса Менели, Ашвина Джекоба Мэтью, Криса Маккея, Колина Милберна, Мигуэля Ногуэса, Лайзу Ноуэлл, Оскара Пфеннингера (посмертно), Кавиту Филипс, Армандо Кинтеро, Картера Шольца, Марка Шварца, Анасуя Сенгупта, Славека Тулачика, Хосе Луиса де Висенте и К. Ю. Вонга.