Тысяча сияющих солнц Хоссейни Халед
Скалистый выступ нависал над долиной. В нем была выемка, с трудом вмещающая троих. Отсюда открывался чудесный вид.
– Вы только посмотрите! – воскликнула Лейла.
Баби молча улыбнулся.
Лоскутки полей, куда ни глянь. (Озимая пшеница, люцерна и картошка, поделился сведениями Баби.) Вдоль полей растут тополя, течет вода в арыках. Фигурки людей сверху такие крошечные! (На склонах растет рис и ячмень, продолжал Баби.) Осень, идет уборка урожая, зерно сушится на крышах саманных домиков. Вдоль главной улицы городка тоже тополя, в их тени расположились лавочки и чайханы. За городком, за полями и ручейками краснеют голые подножия гор, и над всем этим, над просторами Афганистана сияет заснеженный хребет Гиндукуша.
Небо над головой безукоризненно голубое, ни облачка.
– Как тихо, – прошептала Лейла. Маленькие лошади и овцы внизу перемещались в полнейшем безмолвии.
– Вот что сильнее всего врезалось мне в память, – кивнул Баби. – Тишина и спокойствие. Мне хотелось, чтобы вы тоже это испытали. И еще мне хотелось, чтобы вы воочию убедились, какое у вашей страны наследие, прикоснулись к ее богатому прошлому. Чему-то вас могу научить я. Что-то вы почерпнете из книг. Но есть и такое, что надо увидеть собственными глазами. И прочувствовать.
– Смотрите, – отозвался Тарик.
Над деревней парил ястреб.
– А ты маму сюда привозил? – спросила Лейла.
– Много раз. И до рождения мальчиков, и после тоже. Мама обожала приключения, была такая бойкая, жизнерадостная. А как она смеялась! Вот почему я на ней женился – мне вскружил голову ее смех. Честное слово. Устоять было невозможно.
Волна любви захлестнула Лейлу.
Баби теперь всегда будет вспоминаться ей таким: локти на каменной стенке, руки подпирают подбородок, глаза щурятся от солнца, волосы треплет ветер…
– Схожу посмотрю пещеры, – сказал Тарик. – Только осторожнее.
– Слушаюсь, Кэка-джан[30].
Три малюсеньких человечка внизу беззвучно переговаривались о чем-то. Над их головами трепетали желтые, оранжевые и красные листья.
– Я очень тоскую по мальчикам, – признался Баби. Глаза у него заблестели от непролитых слез, подбородок задрожал. – Может, по мне этого не видно. Мама – она вся как на ладони, и в горе, и в радости. Я – другой. Но смерть мальчиков меня просто подкосила. Дня не проходит, чтобы… Это так тяжело, Лейла. Так тяжело.
Баби вытер рукой глаза. Голос его пресекся. Сжав зубы, он несколько раз сглотнул.
– Какое счастье, что у меня есть ты, – помолчав немного, опять заговорил он. – Каждый день я благодарю Господа, что он даровал мне тебя. В черные дни, когда мама не помнит себя от горя, мне кажется, ты все, что у меня есть на этом свете.
Лейла припала к его груди. Баби вроде бы даже слегка напугался. Чуть помедлил, поцеловал дочь в макушку, неуклюже обнял.
Они немного постояли, тесно прижавшись друг к другу.
– Как бы я ни любил эту землю, порой мне хочется уехать отсюда, – признался Баби.
– Куда?
– А куда глаза глядят. Сперва в Пакистан, наверное. Там придется подождать год-два, пока оформят документы.
– А потом?
– Мир велик. В Америку, например. Куда-нибудь поближе к морю. В Калифорнию. Нашел бы работу, и через несколько лет, поднакопив денег, мы открыли бы афганский ресторанчик, маленькое скромное заведение, несколько столиков, пара ковров, фотографии Кабула на стенах. Мама готовит так вкусно, что в наш ресторан сразу выстроится очередь.
А ты бы продолжила образование. Ты ведь знаешь, как я к этому отношусь. Образование прежде всего. Сначала средняя школа, потом колледж. А в свободное время, если захочешь, будешь помогать нам в ресторане: принимать заказы, наполнять водой кувшины и все такое прочее. Мы обслуживали бы дни рождения, свадебные церемонии, празднования Нового года. У нас бы собирались афганцы-эмигранты. А поздним вечером, когда ресторан опустеет, мы бы втроем пили чай. И усталость была бы приятной, потому что день выдался удачный.
Баби смолк. Лейла тоже не произнесла ни слова. Они знали, что мама не стронется с места. Пока Ахмад и Ноор были живы, она и мысли не допускала, чтобы уехать из Афганистана. А уж теперь, когда сыновья ее обратились в шахидов… Это было бы предательство по отношению к ним, героям, пожертвовавшим собой.
У Лейлы в ушах гремел голос матери: «Да как тебе в голову такое взбрело? А, братец? У меня в жизни одно утешение: я хожу по земле, политой их кровью. Нет. Никогда».
А Баби без нее никуда не поедет. Хотя сейчас жена из нее такая же, как и мать. Прочь пустые мечтания, пока война не кончится, все останется как есть. А уж когда прекратится кровопролитие, тем более.
Мама как-то сказала в сердцах, что вышла замуж за человека без веры. Она не поняла главного. Ей достаточно было поглядеться в зеркало – и воплощенная вера Баби была бы у нее перед глазами.
Они подкрепились крутыми яйцами, картошкой и хлебом. Тарик привалился к дереву и задремал, скрестив на груди руки. Таксист отправился в деревню купить миндаля. Баби уселся под акацией и раскрыл книгу в мягкой обложке, уже знакомую Лейле. Отец как-то читал ей вслух про старика по имени Сантьяго, которому посчастливилось поймать огромную рыбу, но не удалось отбуксировать ее к берегу – акулы разорвали добычу на кусочки.
Лейла села на берегу ручья и погрузила ноги в холодную воду. Над головой кружили комары, летели нити бабьего лета. Поодаль трещала переливчатыми крыльями стрекоза, вся в фиолетовых и зеленых вспышках, словно крошечный фейерверк. Несколько мальчиков-хазарейцев собирали в заплечные мешки коровьи лепешки. Где-то надрывался осел, натужно тарахтел пускач дизель-генератора.
Слова Баби не шли у Лейлы из головы. Куда-нибудь поближе к морю.
Там, наверху, Лейла не сказала Баби главного – она даже рада, что они никуда не поедут. Ей было бы очень тоскливо без непроницаемо-серьезной Джити, без Хасины с ее острым язычком и незатейливыми шуточками, а самое важное, без Тарика. Что такое краткая разлука, она уже испытала на своей шкуре.
А если расстаться придется навсегда? Может, это и глупо, не брать в расчет всех опасностей и тягот войны, только бы не отдаляться от дорогого тебе человека… Особенно когда война убила твоих братьев. Но тут Лейле вспомнилось, как Тарик бросился на Хадима, подняв над головой протез.
Этого оказалось достаточно, чтобы все сомнения отпали сами собой.
Прошло шесть месяцев.
Настал апрель 1988 года.
Однажды Баби примчался домой с радостной вестью.
– Подписан договор! – закричал он с порога. – Официальный договор в Женеве. Они уходят. Через девять месяцев в Афганистане не будет ни одного советского солдата!
– Но ведь коммунистический режим остается, – возразила мама с кровати. – Наджибулла-то никуда не денется. И война будет продолжаться. До конца еще далеко.
– Наджибулла долго не протянет, – убежденно сказал Баби.
– Они уходят, мама! Насовсем уходят! – Вот и радуйтесь с папочкой вместе.
А мне не будет покоя, пока моджахеды не войдут с победой в Кабул.
И мама натянула на голову одеяло.
7
Январь 1989
Январь 1989 года (через три месяца Лейле исполнится одиннадцать). Пасмурный, холодный день. Народ высыпал на улицы посмотреть на уходящие советские войска. Лейла с родителями и Хасиной стоят в толпе у мечети Вазир-Акбар-Хан, перед ними нескончаемой колонной тянутся танки, бронетранспортеры, грузовики. Падает снег.
Слышны ехидные выкрики, кто-то свистит. Солдаты афганской армии стоят в оцеплении, сдерживают натиск, то и дело гремят предупредительные выстрелы в воздух.
Мама держит над головой фотографию Ахмада и Ноора, ту, где они сидят под грушей боком к камере. У многих в руках портреты погибших – мужей, сыновей и братьев.
Кто-то хлопает Лейлу по плечу.
Это Тарик.
– Откуда ты это раздобыл? – восклицает Хасина.
– Я-то думал, оденусь, как надо, – смеется Тарик. На нем огромная русская меховая шапка с опущенными ушами. – Мне идет?
– Ну и смешной же у тебя вид, – невольно улыбается Лейла.
– Так и было задумано.
– Твои родители приоделись в том же духе?
– Вообще-то они остались дома. Прошлой осенью дядя Тарика из Газни умер – подвело сердце. Не прошло и нескольких недель, как стало плохо с сердцем отцу. Он очень ослабел, стал быстро уставать, легко раздражался, растерял былую веселость. Хорошо хоть Тарик остался прежним.
Лейла с друзьями на минутку отлучаются. Тарик покупает девчонкам у лоточника по тарелке вареных бобов с киндзой. У закрытой лавки с коврами они утоляют голод, и Хасина отправляется искать родителей.
Домой возвращаются на автобусе, Баби, мама, Лейла и Тарик. Мама не отрываясь смотрит в окно, прижимая фотографию к груди. Какой-то человек доказывает, что пусть Советы и уходят, но поставки оружия Наджибулле будут продолжаться. Баби равнодушно слушает.
– Да он же их марионетка. Война разгорится с новой силой, – горячится незнакомец.
С ним соглашаются.
Мама бормочет про себя молитвы, пока хватает дыхания.
В тот же день, ближе к вечеру, Лейла с Тариком отправляются в кино «Парк» и попадают на какой-то советский фильм, продублированный на фарси, да так, что нарочно не придумаешь. Действие происходит на торговом судне, старший помощник влюблен в дочь капитана, которую зовут Алена. Корабль попадает в жестокий шторм, гром, молния, волны захлестывают палубу. Один из матросов яростно кричит что-то. Бесстрастный голос переводит:
– Уважаемый господин, будьте любезны, передайте мне веревку, пожалуйста.
Тарик фыркает. За ним смеется и Лейла. На них нападает страшное веселье – что называется, смешинку проглотили. Человек, сидящий за два ряда от них, негодующе шикает.
Фильм заканчивается сценой свадьбы: капитан сдается и позволяет Алене выйти за старпома. Новобрачные улыбаются направо и налево. Все пьют водку.
– Никогда не женюсь, – шепчет Тарик. – Я тоже не выйду замуж, – сообщает Лейла, немного помедлив. Ведь чтобы скрыть разочарование, нужно время. – Никогда.
– Свадьба – это такая глупость. – Одна шумиха.
– И пустые расходы.
– Какие пустые расходы?
– Тратишь деньги на наряд, который наденешь раз в жизни.
– А-а-а.
– Если я когда-нибудь женюсь, на сцене будут трое. Я, невеста и тот, кто держит пистолет у моего виска.
Человек за два ряда от них посылает им укоризненный взгляд.
На экране Алена и ее новый муж целуются. Лейле не по себе. У нее колотится сердце, звенит в ушах, она застывает, охваченная смущением. А поцелуй все длится и длится. Да тут еще Тарик – одним глазом смотрит на экран, а другим – на Лейлу. Неужели он вслушивается в ее дыхание и только и ждет, когда оно собьется?
А каково это – поцеловать его по-настоящему, почувствовать, как пушок над его верхней губой щекочет тебе щеку?
Тарик неспокойно шевелится.
– А ты знаешь, что, если зимой в Сибири высморкаться, на землю упадет зеленая сосулька?
Оба смеются, но смех у них какой-то нервный. А когда они выходят из кино, Лейла рада, что уже стемнело и Тарик не видит ее глаз.
8
Апрель 1992
Прошло три года.
У отца Тарика случилось несколько инсультов. Левая рука теперь почти его не слушалась, а речь стала не совсем внятной. Когда он выходил из себя, что случалось частенько, понять его было нелегко.
Здоровая нога у Тарика сделалась длиннее, и он получил новый протез через Красный Крест. Правда, ждать пришлось целых полгода.
Хасину, как она и опасалась, увезли в Лахор, где собирались выдать замуж за двоюродного брата – владельца автомастерской. Лейла и Джити пришли с ней попрощаться. Хасина сообщила им, что ее будущий муж уже подал документы на выезд в Германию, где живут его братья, и через год супруги будут уже во Франкфурте. Подружки обнялись и всплакнули. Джити была безутешна. Отец помог Хасине втиснуться на заднее сиденье такси – и только ее и видели.
Советский Союз разваливался с поразительной быстротой. Одна республика за другой объявляли о своей независимости: Литва, Эстония, Украина. Советский флаг больше не развевался над Кремлем. Российская Федерация стала самостоятельным государством.
В Кабуле Наджибулла поменял тактику и подался в правоверные мусульмане.
– Поздно спохватился, – говорил Баби. – И потом, разве так можно: сегодня ты шеф ХАД, а завтра спокойно молишься в мечети с людьми, близких которых ты мучил и убивал?
Кольцо вокруг Кабула сжималось, и Наджибулла попробовал договориться с моджахедами. Не получилось.
– И правильно, – вещала мама со своей постели. Она была непоколебимой сторонницей моджахедов и дождаться не могла, когда они торжественно вступят в столицу, посрамив врага.
И этот день настал.
В апреле 1992 года. Лейле исполнялось четырнадцать лет.
Наджибуллу свергли, и он укрылся в представительстве ООН, расположенном на юге столицы неподалеку от дворца Даруламан[31].
Джихад завершился. С коммунистическими режимами (а их с того дня, когда родилась Лейла, сменилось несколько) было покончено. И после десяти лет войны моджахеды вошли в Кабул.
Их предводителей мама знала поименно. Доблестный Достум, узбек, лидер партии «Джумбеш Милли Исломи Афгонистон». Угрюмый Гульбеддин Хекматьяр, глава партии «Хезб-е Ислами», пуштун, еще в студенческие годы убивший маоиста. Раббани, по происхождению таджик, руководитель партии «Хезб-е джамиат-е ислами», при монархии преподаватель ислама в Кабульском университете. Сайаф[32], пуштун из Пагмана, тесно связанный с арабами, председатель движения «Иттихад-е ислами». Абдул Али Мазари[33], основатель проиранской партии «Хезб-е Вахдат», среди своих сторонников-хазарейцев известный под кличкой Баба Мазари.
И конечно же, мамин кумир, союзник Раббани, знаменитый Ахмад Шах-Масуд, прозванный Львом Панджшера. У мамы в комнате висел плакат с его изображением. Впрочем, портреты человека в паколе слегка набекрень, с печальным взглядом и слегка приподнятыми бровями попадались в Кабуле на каждом шагу – смотрели со стен, с витрин лавок, с флажков на антеннах такси.
На следующий день после падения Наджибуллы мама встала совсем другим человеком. Впервые за пять лет она не стала облачаться в черное, а надела голубое платье в белый горошек. Она вымыла окна и пол, проветрила дом, долго отмокала в ванне.
– Устроим пир! – радостно провозгласила она.
Лейле было велено пригласить соседей на завтрашний торжественный обед.
В кухне мама замерла, уперла руки в боки и долго осматривалась.
– Что ты сделала с моей кухней, Лейла? – миролюбиво спросила она. – Хоть бы что-то осталось на прежнем месте!
И мама принялась переставлять горшки и кастрюльки с видом хозяйки, вернувшейся в родные пенаты после долгого отсутствия. Лейла старалась не попадаться ей на глаза. А то ведь мама не знала удержу ни в отчаянии, ни в восторге, ни в гневе.
Меню было составлено быстро: суп ош с фасолью и укропом, кюфта[34], горячие манту[35] со свежим йогуртом, посыпанные мятой.
– Оказывается, ты выщипываешь брови, – заметила мама, вскрывая мешок с рисом.
– Совсем чуть-чуть.
Мама пересыпала содержимое мешка в черный котел, налила воды, закатала рукава и принялась промывать рис.
– Как поживает Тарик?
– У него папа болеет.
– Сколько ему сейчас?
– Ой, не знаю. За шестьдесят, наверное. – Тарику сколько?
– Ах, вот ты о ком. Шестнадцать лет. – Красивый мальчик. Ведь правда? Лейла пожала плечами.
– Да уж и не мальчик. Шестнадцать лет.
Почти мужчина. Ведь правда?
– Ты куда клонишь, мама?
– Никуда, – невинно улыбнулась Фариба. – Никуда я не клоню. Просто ты… Да ладно. Я лучше промолчу.
– Ты что-то задумала, точно, – рассердилась Лейла.
– Послушай-ка. – Мама положила руки на край котла, да как-то хитро сложила их вместе, будто заранее тренировалась. И тон у нее был какой-то непростой.
Сейчас будет учить жизни, поняла Лейла. – Когда вы еще дети и всюду ходите парой, прямо не разлей вода, ничего страшного в этом нет. Все вокруг только умиляются, глядя на вас. Но сейчас вы выросли… А ты носишь лифчик, доченька?
Вопрос застал Лейлу врасплох.
– Что ж ты мне ничего не сказала? Ты меня огорчаешь. – Чувствуя перевес, мама пошла в наступление: – Дело тут не во мне и не в лифчике. Речь идет о тебе и о Тарике. Он мальчишка, и ему на свою репутацию, само собой, плевать. Но ты-то девушка. А репутация девушки, особенно такой красивой, как ты, дело тонкое. Представь, что у тебя в руке птичка-майна. Стоит чуть разжать кулак, и она – раз! – и улетела.
– А как же ты сама лазила через забор в сад к Баби? – отбила атаку Лейла.
– Мы были двоюродные. И мы поженились. А этот юноша просил твоей руки?
– Он мне просто друг, рафик. Ничего такого между нами нет. – Убежденности в разгоряченном голосе Лейлы не было. – Он мне как брат… – Тут Лейла осеклась, сообразив, что ляпнула не то.
Но лицо у мамы уже затуманилось, помрачнело.
– Никакой он тебе не брат, – хмуро сказала она. – Тоже сравнила – одноногий сын плотника и родные братья! Да он им в подметки не годится!
– Прости, я не то хотела сказать… Мама тяжко вздохнула.
– Во всяком случае, – произнесла она уже без прежнего воодушевления, – если вы будете неосторожны, люди начнут болтать.
Лейла открыла было рот, но ничего не сказала. Мама во многом права. Лейла сама знала, что дни беззаботных забав на глазах у всей улицы бесповоротно миновали. Уже довольно давно Лейла приметила, как странно на них поглядывают, стоит им с Тариком показаться вместе. Казалось, их осматривают с головы до ног, а потом перешептываются за спиной. Лейла и внимания бы не обратила, если бы – она это теперь четко сознавала – не была по уши влюблена в Тарика. Когда он рядом, в голову так и лезли всякие непристойные глупости, и она ничего не могла с собой поделать. Лежа ночью в кровати, она представляла, как он целует ее в живот своими мягкими губами, чувствовала его руки у себя на шее, на спине и ниже. Лейла понимала всю греховность таких мыслей, но какая сладкая, теплая волна заливала все ее тело снизу доверху! Щеки-то делались до того красные, что, казалось, светились в темноте.
Определенно, мама права. Лейла подозревала, что про нее и про Тарика уже курсируют сплетни, что их всерьез считают влюбленной парочкой. Как-то на улице они повстречали сапожника Рашида, за которым тащилась его жена Мариам, закутанная в бурку.
– Ну вылитые Лейли и Меджнун, – игриво сказал Рашид, намекая на поэму Низами[36], сложенную еще в двенадцатом веке, за четыреста лет до «Ромео и Джульетты» Шекспира.
Мама права.
Только ей ли читать мораль? Такое право надо заслужить. Одно дело, если бы на эту тему заговорил Баби. Но мама, где она была все эти годы? Уж точно не рядом с Лейлой. Несправедливость какая. Получается, дочка для нее вроде кухонной утвари: захотел – задвинул в дальний угол, а захотел – вытащил на свет божий.
Но сегодня, в великий для них для всех день, наверное, не стоит вспоминать обиды и портить праздник.
– Я поняла, – сказала Лейла.
– Вот и хорошо. И покончим с этим.
Кстати, где Хаким? Ах, где же, где мой дорогой муженек?
С погодой повезло, выдался чудесный безоблачный день. Мужчины сидели во дворе на шатких складных стульях, пили чай, курили и оживленно обсуждали планы моджахедов. Со слов Баби Лейла в общих чертах так представляла себе политическое положение. Их страна теперь называется Исламское Государство Афганистан. Власть перешла к Исламскому совету, сформированному в Пешаваре крупнейшими группировками. Два месяца его деятельностью будет руководить Сибгатулла Моджадиди[37]. Потом его на четыре месяца сменит Руководящий совет во главе с Раббани. В течение этих шести месяцев будет созвана «лоя жирга» – совет вождей и старейшин, – который сформирует Временное правительство с двухлетними полномочиями. Цель – привести страну к демократическим выборам.
Один из мужчин вызвался вертеть шампуры с бараниной. Баби и отец Тарика сосредоточенно играли в шахматы под старой грушей. Сам Тарик сидел рядом на лавке и то наблюдал за игрой, то прислушивался к разговорам о политике.
Женщины, многие с маленькими детьми на руках, заполнили гостиную, переднюю и кухню. Дети постарше носились по всему дому. Из кассетного магнитофона разносился газель Устада Сараханга[38].
Лейла и Джити на кухне наполняли йогуртом кувшины. Джити больше не была такая застенчивая и серьезная. Уже несколько месяцев, как вечная хмурая морщинка исчезла у нее со лба. Она даже начала смеяться, притом – к удивлению Лейлы – довольно-таки кокетливо; отпустила волосы, перестала завязывать их в хвостики и выкрасила пару прядей в красный цвет. Оказалось, причиной всех этих перемен был молодой человек восемнадцати лет от роду по имени Сабир, вратарь футбольной команды, где играл старший брат Джити.
– У него такая милая улыбка и такие густые черные волосы, – как-то призналась Джити. Про их чувства никто, разумеется, не знал. У них состоялось два кратких пятнадцатиминутных тайных свидания в крошечной чайной в Таймани, на противоположном конце города. – Он собирается просить моей руки, Лейла! Может быть, уже этим летом. Представляешь? Я только о нем и думаю.
– А как же учеба? – поинтересовалась Лейла.
Джити склонила голову набок и послала подружке снисходительный взгляд умудренной жизнью женщины.
«К двадцати годам, – любила повторять Хасина, – мы с Джити родим штук по пять детей каждая. Но ты, Лейла… Мы, дуры, будем тобой гордиться. Из тебя-то уж точно выйдет знаменитость. Возьмем однажды газету – а на первой полосе твое фото».
Джити принялась резать огурцы. Выражение на лице у нее было мечтательное, отсутствующее.
Мама в своем праздничном летнем платье чистила яйца. Ей помогали повитуха Ваджма и мама Тарика.
– Я собираюсь преподнести в дар командующему Масуду фотографию Ахмада и Ноора, – сказала мама Ваджме, и та вежливо кивнула. – Он ведь лично присутствовал на похоронах и помолился на их могиле. Я слышала, он думающий, благородный человек. Он по достоинству оценит мой подарок.
Женщины сновали из кухни в гостиную с мисками курмы, тарелками маставы[39], караваями хлеба, расставляя снедь на скатерти, расстеленной на полу.
В толпе мелькал Тарик: то тут возникнет, то там.
– Мужчинам вход воспрещен, – возмутилась Джити.
– Вон, вон! – закричала Ваджма.
Тарик только улыбался в ответ. Казалось, ему доставляло удовольствие, что его гонят, а он не уходит.
Лейла изо всех сил старалась не смотреть на него – и без того сплетен хватает. И тут ей вспомнился недавний сон: они с Тариком под зеленой вуалью, их лица отражаются в зеркале, и зернышки риса со стуком отскакивают от затуманенного стекла…
Тарик потянулся к телятине с картошкой. – Хо бача! – шлепнула его по руке Джити. Но он уже энергично жевал. И смеялся, негодяй.
Тарик очень возмужал, раздался в плечах, перерос Лейлу на целую голову. Он брился, носил брюки со стрелками, черные блестящие мокасины; рубашки с короткими рукавами только подчеркивали его рельефные мускулы – спасибо старым ржавым гантелям, с которыми он каждый день упражнялся во дворе. Разговаривал он теперь, как бы слегка набычившись, а когда смеялся, приподнимал одну бровь. Улыбка у него сделалась снисходительно-веселая. Он давно уже не брился наголо и полюбил картинно встряхивать шевелюрой.
Когда Тарика в очередной раз выставляли из кухни, Лейла не удержалась, украдкой глянула на него. Ее взгляд мама заметила (хотя Лейла как ни в чем не бывало ссыпала в миску с подсоленным йогуртом огурцы) – и всепонимающая улыбка тронула ее губы.
Мужчины накладывали себе еды и выходили во двор. Как только они удалились, женщины расположились на полу в гостиной у заставленной яствами скатерти.
Когда с едой было покончено и настало время пить чай, Тарик слегка мотнул головой и выскользнул за дверь.
Через пять минут Лейла тоже вышла. Тарик ждал ее на улице, дома за три от них, – с сигаретой в зубах подпирал стену возле узкого прохода между двумя дворами и напевал старинную пуштунскую песню из репертуара Устада Аваль Мира.
- Да зе ма зиба ватан,
- Да зе ма дада ватан.
- (Это наша прекрасная родина,
- Это наша любимая родина.)
Курить он начал, когда связался с этой своей новой компанией – брюки со стрелками, рубашки в обтяжку, – Лейла терпеть этих парней не могла. Наодеколонятся, сигареты в зубы – и шляться по улицам, самодовольно улыбаясь, отпуская шуточки, цепляясь к девушкам. Один из его новых друзей, чем-то похожий на Сильвестра Сталлоне, даже требовал, чтобы его называли Рембо.
– Мама тебя убьет, если узнает, что ты куришь. – Прежде чем скользнуть в тупичок, Лейла хорошенько осмотрелась.
– А она и не узнает. – Тарик посторонился. – Ты, что ли, ей расскажешь?
Лейла топнула ногой:
– Доверив свою тайну ветру, не вини деревья.
Тарик улыбнулся, приподняв бровь:
– Кто это сказал?
– Халиль Джебран[40].
– Все-то она знает.
– А ну дай сигарету.
Тарик покачал головой и заложил руки за спину. Новая поза: спиной к стене, руки сзади, во рту сигарета, нога небрежно выставлена в сторону.
– Не дашь?
– Тебе курить не пристало.
– А тебе пристало?
– Зато девушкам нравится.
– Каким еще девушкам?
– Они говорят, это привлекает. – Ничего подобного.
– Нет?
– Уверяю тебя.
– Так девушкам не нравится?
– У тебя вид, как у полоумного, у хила. – Ты меня просто убиваешь.
– Так что за девушки-то?
– Ревнуешь?
– Интересуюсь из вежливости.
– Нам нельзя быть вдвоем. – Тарик закурил еще сигарету и скосил глаза. – Наверняка сейчас судачат о нас.
У Лейлы в ушах зазвучали мамины слова: «Представь, что у тебя в руке птичка-майна. Стоит чуть разжать кулак, и она – раз! – и улетела». Она ощутила укол совести. Но угрызения мигом сменила радость. Ведь Тарик сказал нас. И как сказал! Просто мороз по коже. И он не хотел этого говорить – само вырвалось. Значит, что-то между ними есть.
– И о чем они судачат?
– Что мы плывем в лодке по Реке Греха, – серьезно произнес Тарик. – И жуем при этом Пирог Дерзости.
– А ниже по течению нас поджидает Рикша Злонравия? – подхватила Лейла.
– С Курмой Святотатства наготове.
Они засмеялись.
– Тебе идут длинные волосы, – заметил Тарик.
Хоть бы не покраснеть, подумала Лейла. – Решил сменить тему?
– А какая у нас была тема?
– Пустоголовые девушки, которые находят тебя привлекательным.
– Ты же сама знаешь.
– Что я знаю?
– Для меня существуешь только ты.
У Лейлы закружилась голова. Но на лице у Тарика, как назло, ничего прочитать было невозможно – тупая веселая ухмылка и прищуренные грустные глаза.
Читать бесплатно другие книги:
