Среди тысячи слов Скотт Эмма

– Я ни на что не надеюсь, – ответила я, а мое сердце сжалось от боли. Мысль о том, чтобы снова оказаться с парнем, была отталкивающей. Чтобы стоять близко к нему. Находиться в тесной машине на свидании. Целоваться. Касаться друг друга. Чувствовать, как его тело прижимается ко мне, и не знать его намерений. Или его силы.

Я с хлопком закрыла ежегодный альбом, одновременно прогоняя образ Айзека из мыслей, которые могут привести к панической атаке десятого уровня.

– На него приятно смотреть, – сказала Джоселин, – но серийный соблазнитель учениц колледжа даже не взглянет на нас, детишек.

– Детишек? – спросила я. – Он же нашего возраста.

Они все покачали головами.

– Нет?

– Нет. Его мама умерла, когда ему было восемь, – сказала Энджи. – Он перестал говорить месяцев на шесть или типа того, и ему пришлось оставаться на второй год.

Я нахмурилась.

– Он перестал говорить на целых полгода?

Энджи кивнула.

– Может, и дольше. Он был с нами в третьем классе начальной школы. Прежде чем его забрали. Было странно видеть маленького мальчика… лет восьми? Не произносящего ни слова. – Она покачала головой. – Бедняга.

Мой разум нарисовал образ маленького светловолосого мальчика с дымчатыми зелеными глазами, из которого трагедия выбила слова.

– Почему он снова заговорил?

– Мисс Грант, учитель четвертого класса, ставила маленький спектакль и убедила его участвовать. – Энджи подняла руки. – Все остальное – история.

Я медленно кивнула. Она дала ему чужие слова.

– Но он потерял год школы, – сказал Нэш.

Кэролайн кивнула.

– Ему восемнадцать. Нет, подождите… – она посчитала на пальцах. – Ему, скорее всего, уже девятнадцать, правильно?

– Это, должно быть, сложно, – сказала я.

Джоселин пожала плечами и опустила картошку фри в кетчуп.

– Это принесло результат. Его игра сделает его знаменитым.

– Кстати, об этом, – сказал Нэш, глядя на часы. – Нам стоит собираться. Эдип сам себе глаза не выколет.

Энджи хлопнула его по руке.

– Эй? А предупреждать о спойлерах?

– Я знаю эту историю, – сказала я и, не удержавшись, улыбнулась. У меня не получалось не любить Энджи, которая взяла меня под руку, пока мы шли по улице. Сначала я вздрогнула. Я не была фанатом прикосновений, но Энджи казалась теплой по сравнению с моим льдом, и я позволила ей это сделать. Наше дыхание облачком струилось по мерцающим зимним улицам.

– Так есть мысли по поводу моего предложения? – спросила она. – Для ежегодного альбома наступает горячая пора, и мне бы действительно не помешала помощь.

– Не знаю, – ответила я. – Не думаю, что это мое.

Она надула губки.

– Уверена? Потому что…

– Да, уверена, – ответила я твердым голосом. Я заставила его снова стать мягче. – Мы переехали всего девять дней назад. Я все еще привыкаю.

– О боже, конечно, – ответила Энджи, широко улыбаясь. – Я ужасно навязчивая.

– Да неужели? – пробормотал Нэш себе по нос.

Энджи скорчила рожицу, глядя на него поверх плеча, и повернулась обратно ко мне.

– Занимайся своим делом, Холлоуэй, – сказала она. – Чем бы оно ни было. Но моя дверь всегда открыта. Всегда.

– Спасибо.

От слов Энджи мне стало теплее, и было тепло всю оставшуюся часть прогулки до Общественного театра Хармони.

Занимайся своим делом, чем бы оно ни было.

Глава четвертая

Уиллоу

По сравнению с другими магазинами центра Хармони, здание, в котором находился театр, было неприлично запущено. Колонны начала века у входа в театр были покрыты грязью от автомобильных выхлопных газов многих лет. Бетонные ступени, ведущие ко входу, потрескались. Внутри пылинки танцевали в мягком свете, льющемся из элегантных цветных стеклянных светильников на потолке.

Купив билеты в маленькой кассе, Энджи и ее друзья разговаривали между собой, пока я бродила по фойе, рассматривая галерею черно-белых фотографий. Некоторые из них были историческими снимками здания. Согласно снимкам, Общественный театр Хармони работал с 1981 года, когда Хармони был еще маленьким собранием далеко расположенных друг от друга зданий, разделенных широкими немощеными дорогами. Двуколки, запряженные лошадьми, женщины в платьях и больших шляпах с перьями пересекали широкие проспекты.

Одна длинная стена была завешана фотографиями последних спектаклей – словно покадровая съемка различных стилей, костюмов и пьес начиная с 1900-го и по настоящее время. Я замедлила шаг и стала внимательнее рассматривать снимки прошлых пяти лет. Почти на всех них был Айзек Пирс. Он не всегда играл главную роль, но участвовал в каждом спектакле.

«И в каждом он выглядит по-другому», – подумала я.

Даже в ранних представлениях, когда юность крылась в его мягких, круглых чертах, он мог еле заметно изменить выражение лица или походку – уловки, которые превращали его в совершенно другого молодого человека в каждой новой роли.

– Отлепи глаза от этих фотографий, – сказала Энджи, потянув меня за рукав. – Пришло время полюбоваться настоящим.

Мы зашли в главный зал театра с двумя секциями мягких сидений. Когда-то бархат был ярко-красным, но теперь поблек до тусклого каштанового цвета. Красный занавес просцениума[19] тоже видал лучшие годы. Факелы посылали лучи света, взбирающиеся по стенам на пересекающиеся своды потолка.

«Царь Эдип» уже две недели шел в этом крошечном городке, но мне показалось, что театр, вмещающий 500 зрителей, был заполнен на три четверти.

– Разве еще не все в Хармони посмотрели эту пьесу? – спросила я Энджи, когда мы заняли свои места.

– И не раз, – ответила Энджи. – Завтра последний спектакль, и все билеты распроданы. Люди приезжают отовсюду. Из Брэкстона и Инди.

– Даже из Кентукки, – заметила Джоселин, сидящая по другую руку от меня. – Театр играет большую роль на Среднем Западе.

– В университетах Огайо и Айовы есть престижные факультеты театрального искусства, – сказал Нэш. – Наш маленький город притягивает и важных персон.

Энджи потерла костяшки о толстовку.

– Мы типа очень важные.

– Если это так важно, почему они не могут позволить себе ремонт? – спросила я, ерзая, потому что пружина в сиденье врезалась мне в зад.

Энджи пожала плечами.

– Более десяти лет назад Мартин Форд, владелец, занял место предыдущего парня, который угробил финансы театра. Почти обанкротил. Теперь Форд изо всех сил старается держать его на плаву.

– Они не могут получить грант или типа того? Какое-нибудь пожертвование?

– Уверена, мистер Форд делает все, что в его силах, – сказала Джоселин.

Кэролайн кивнула.

– Он любит это место. Он не просто владелец. Он еще и режиссер всех спектаклей.

– Большинство его актеров – наши горожане, – заметила Энджи. – Он хочет, чтобы все было органично, – она показала на мою программку. – Он тоже играет в спектаклях.

Я посмотрела на список состава и нашла имя Мартина Форда. Он играл Тиресия, слепого пророка.

– Так это он дает Айзеку все роли?

– Более того, – сказала Энджи. – Он выбирает пьесы, которые, по его мнению, лучше раскроют талант Айзека. Айзек его протеже.

– Думаю, ты пыталась вспомнить слово «источник доходов», – заметил Нэш, рассеянно и нежно накручивая локон Энджи на палец.

– Это два слова, – она наклонилась ко мне. – Нэш завидует, потому что в хитоне он так хорошо не смотрится. – Огни стали гаснуть. – Ну вот, легок на помине.

Огни потухли, и нас накрыла тьма, а когда они снова зажглись, нам открылся вид на черную пустую сцену. Огромные белые кубы и колонны обрамляли комнату. Белый пейзаж Фив был нарисован грубоватыми черными штрихами. Минималистические декорации, чтобы позволить словам захватить внимание зрителей.

На сцену вышел жрец, окруженный толпой мужчин и женщин в белых хитонах, которые олицетворяли страх, смятение и отчаяние.