Гости съезжались на дачу Нестерова Наталья
– Тебе обязательно и счастливо повезет, девочка. Иначе в Бога не верить.
Дуня не читала сентиментальных дамских романов, но почему-то в голову лезли фразы из подобного рода литературы. Вкус поцелуя на губах. Ты не рассталась с мужчиной, пока есть послевкусие его поцелуя.
Она вспомнила, как подруга раздавала щенков своей собаки. За щенком пришли отец и сын. Мальчик, старшеклассник, протянул подруге шарф и попросил обтереть им маму-собаку, чтобы сохранился запах и щеночек какое-то время не тосковал. Дуне надо было поступить так же. Попросить Виктора Сергеевича поваляться в ее кровати.
Дождь наконец пошел. Борьбу за небесный кран выиграли силы воды. Сначала мелкий аэрозольный дождь постепенно набирал мощь, стал сеять маленькими капельками, они набухали и увеличивали скорость падения. Почему нельзя косить в дождь? Кому от этого плохо, траве или триммеру? Глупости! Только человеку неуютно. Человек переживет. Тем более, что Дуня-человек решительно не хотела заниматься сейчас нудным трудом вроде чистки грибов. Ей требовалось движение. Она достала триммер из багажника, удлинитель и маленький бут лески. Дождь уже походил на быстрый водопад. Триммер электрический, и в ее, Дунином, теле сейчас электричества на триста вольт… или ватт? Под дождем закоротит, и Дуня превратится в шаровую молнию, покатится по участку, выжигая траву. Будет самоубийственно эффектно. Однако хочется еще пожить. Чем же заняться? Навести порядок в сарае. Столько лет руки не доходят.
Дуня проработала часа два или три. Сначала решительно кидала в угол ненужное старье на выброс, потом доставала из свалки какие-то предметы и возвращала на хранение.
Старые ржавые грабли, крайний зубец погнут.
Папа с ними работал и говорил ей, дошкольнице:
– Ты все спрашивала, откуда у меня на лбу шрам-вмятинка. Вот из-за этих граблей. Я на них наступил, они меня – бац! – по голове. Но череп у меня крепкий, не пробился, а зубец погнулся.
Дуня поверила, только не могла сообразить, чему смеются папа и мама. Это был смех-загадка. Так папа с мамой веселились, когда она не могла понять чего-то очевидного, суть розыгрыша.
Ночью Дуне не спалось, все разгадывала. Потом вскочила, босиком пробежала по дому, до сих пор помнит, ступнями помнит, холодные половицы, колючие крошки (дедушка бабушкины семена рассыпал и плохо собрал), затарабанила в комнату родителей.
Когда Дуне снились страшные сны, она неслась к родителям. Так мама приучила: «Если приснилось что-то ужасное, беги к нам в спальню. Только сначала хорошенько потарабань в дверь. Ночные кошмары боятся этого звука».
Она, Дуня, не скоро поняла, почему надо тарабанить, долго верила, что от страшных снов помогает энергичный стук по дереву. Даже подружкам советовала: «Проснешься от ужаса, немедленно стучи по дереву!»
Но в ту ночь ей ничего страшного не снилось, да она и не спала. Разгадала! Втиснулась-ввинтилась на постель между мамой и папой.
– Если наступить на грабли, то по лбу ударят не зубчики, а деревянная палка-ручка.
– Черенок, – сонно поправил папа.
Ночью мама, как часто бывало, ушла от них, досыпала на Дуниной кровати. Потому что: «Один храпит, а другая брыкается».
Когда Дуня повзрослела, когда они с папой объединялись против мамы (наряд, якобы не подходящий для дискотеки, мальчик с сомнительной репутацией – отвадить, вернуться домой в десять, ни секундой позже), их союз так и назывался «Один – храпит, другая – брыкается».
Смерть папы Дуня пережила вместе с мамой. Мамин уход – в одиночестве. Познакомилась со Степаном и вылечилась. За это Степану можно все простить. Только прощать-то нечего, кроме собственных фантазий.
Оглядев результаты своего труда, Дуня пожала плечами: не идеально, но в углу все-таки солидная куча мусорного барахла. Электрический заряд от нечаянной и негаданной встречи с удивительным мужчиной кончился, навалилась усталость. Доплелась до дома, кое-как помылась у рукомойника, водопроводную и обогревательную системы давно не включала, обходилась малым. Завалилась спать.
Проснуласьудачно, будто по будильнику, словно рассчитав время, когда навестить соседей – в получасовой перерыв на новости между сериалами.
Старики давно отужинали. Дуне собрали сухой паек: пирожки, картошку (для жарёхи, ты ж грибов собрала), своих огурчиков и помидоров, зелени.
– Масло-то на салат у тебя есть? – спросила тетя Оля.
Получив утвердительный и неправдивый ответ, заговорила о своих болезнях. Грыжу у себя подозревает, как у Верки, что пятый дом от старого колодца в Вырубках. Алёна в город на обследование тянет, но к врачам только попади.
Дядя Саша с гордостью подхватил:
– Внучка нам зубы заодно хочет вставить.
– Зубы заодно – это прекрасно! – улыбнулась Дуня. – Алёна очень вас любит.
– А то! – польщенно хмыкнул дядя Саша.
– Чего ж нас не любить, – расплылась от удовольствия тетя Оля.
Они еще бы поговорили об Алёне, но время поджимало, сериал вот-вот начнется, а главного не узнали – объяснения подсмотренной сцены.
– Ученый руководитель тебя часом не домогается? – выдвинул заготовленную версию дядя Саша.
– Увы, часом нет.
– Чего «увы»? – не поняла тетя Оля. – Сама, что ли, в него втрескалась?
– По уши, – кивнула Дуня.
– Женатый он? – сокрушенно помотала головой тетя Оля.
– Да, три жены.
– Скока-скока? – вытаращился дядя Саша.
– Нехристь мусульманский? – ахнула тетя Оля.
Дуня перестаралась. Так, глядишь, старики и про сериал забудут.
– Шучу, – сказала она. – Просто сейчас все целуются при встрече и расставании, сами знаете. В щечку. А в научных кругах принято – в губы.
– Разврат какой, – скривилась тетя Оля.
– Вот поэтому мы от Америки в науке и отстаем, – авторитетно заключил дядя Саша.
Вернувшись домой, Дуня набросилась на пирожки и овощи. Какой салат! И так пойдет – сгрызть. Весь день есть не хотелось, а теперь «не хотелось» обернулось зверским аппетитом. Пирожков достало бы и на завтрак, и на обед, но Дуня все смела подчистую. Включила телефон, давно зарядившийся. Через несколько минут позвонил Степан.
– Ты весь день была недоступна.
– Недоступность женщины – величина переменная, – сыто икнула Дуня.
Муж услышал в ее голосе непривычные интонации.
– Что-то случилось?
– Да, – ответила Дуня. – Я тебе изменила.
Страшные слова она проговорила спокойно, точно сообщила о пустяшной новости, которую с равным успехом можно озвучивать, а можно и нет. Обжорство не способствует тонкости и деликатности чувств.
– Лихо, – сказал Степан после паузы. – И где ты его нашла?
Как будто она искала, как будто «где» было самым важным.
– В лесу. – Дуня рассмеялась, потому что это было нелепо и чистая правда.
Ее смех вполне можно было принять за счастливый, который бывает у влюбленной женщины.
– Значит, это не розыгрыш?
– Ни капельки. Степан, ты же умный человек. Прекрасно видел, что мне надоело изображать «у нас как бы все хорошо». Зачем превращать жизнь, единственную и уникальную, в пошлый, скучный театр? Зачем тебе жена-лицемерка?
– Она меня вполне устраивала.
– О! Ключевое слово – «устраивала». Как диван, холодильник или стиральная машина.
– Теперь бытовая техника переходит другому мужчине?
Это была грубость, но ее следовало проглотить. Как Степан должен реагировать? Пожелать ей счастья?
– Я не хочу обсуждать с тобой свои планы, – сказала Дуня.
Если Степан проведает, что ее так называемая измена ненастоящая, он вопьется как клещ, только бы все осталось по-прежнему.
– В чем ты вообще можешь меня упрекнуть? – спросил он.
– Ни в чем. Нельзя ведь упрекать человека за то, что у него глаза зеленые, а не голубые.
– Давай ты не будешь выражаться образно и красиво!
– Давай закончим разговор. Я все сказала, ты все услышал.
– Погоди! – Он явно взял себя в руки. – Во-первых, пошло, трусливо и неблагородно делать такие объявления по телефону. Во-вторых, спонтанные необдуманные решения не делают тебе чести.
– Заблуждаешься. Мое решение очень обдуманное. Это как долго-долго корпеть над задачей, исписать двадцать тетрадок и наконец получить ответ.
«Опять красиво говорю», – подумала Дуня.
– Я предлагаю не торопиться. Ты приедешь сюда…
– Не приеду. Мне еще косить и косить. Опять-таки в прямом смысле слова. А дождь льет и льет. Моет землю, заодно прополаскивает мозги некоторым рефлексирующим особам. Стёпа, ты без меня не пропадешь, а я с тобой точно пропаду. Извини, мне надо грибы чистить.
– Какие еще грибы?
– Из леса. Пока!
Дуня подошла к плачущему от дождя окну, тихо пропела вспомнившуюся песенку: «Дождик, дождик, припусти и желание спроси…»
Часть вторая
Старые письма
Я к вам пришла по рекомендации моей подруги. Точнее, никакой рекомендации не было, и подруга понятия не имеет, что я записалась на прием к психотерапевту. Вы очень помогли ей во время тяжелого развода с мужем. Она совсем помешалась тогда, я думала, дело кончится психушкой. Благодаря вам переболела и вылечилась, насколько вообще может вылечиться человек, которому стреляли в сердце. Очевидно, то есть понятно, что вы говорили моей подруге много верного и полезного, ведь она несколько месяцев к вам ходила. Но была одна фраза или рассуждение настолько точные, что стали для нее лечебной мантрой. Вы сказали, что она уперлась в стену, дальше пути нет. Если биться в стену, то расшибешь голову. Я своими словами передаю, возможно, вы говорили иначе, но суть верна. Не нужно биться в стену, надо повернуться, оглядеться и искать новые пути-дороги.
Удивительно, какое действие производят на нас точные слова. Будто ключ или код, комбинация символов, открывающих то ящик Пандоры, то форточку окна, через которую врывается чистый воздух. Только код-ключ строго индивидуален. Если бы на месте подруги была я и услышала про стену, повернуться назад и так далее, я бы скептически помотала головой. Это не для меня. По-моему, стену надо взорвать, по обломкам камней, обдирая руки и ноги, карабкаться вперед. Идти назад, отступать – это поражение, проигранная война.
Меня зовут Алла Дмитриевна, пятьдесят шесть лет. Тридцать лет счастливо замужем. Дочь и сын, внуку пять лет. Свой бизнес, транспортная компания, я отвечаю за финансы и бухгалтерию, на муже общее руководство. Бывали очень трудные периоды, но мы выстояли, переросли.
В каком смысле? Как деревья. Непогода, бури, кажется, вырвут тебя с корнем. Устояли. Покривились стволы, кора потрескалась, но ведь выстояли. Оглядываемся: молодая здоровая поросль вокруг: сын, дочь и зять. За улыбку и смех Мотика, внука, можно вообще все отдать: и бизнес, и оставшиеся годы жизни. Преувеличиваю, конечно, просто мы помешаны на внуке.
Все у меня хорошо по большому счету – это если отбросить ежедневно возникающие и требующие сил и времени проблемки. Я из-за них не страдаю, потому что они нескончаемы, их отсутствие говорит, что мы что-то проморгали. Хотя мамину болезнь, она парализована после инсульта, не отбросишь. И, увы, медицина бессильна.
Да, вы правы! Есть у меня «внутренние тревоги и проблемы». Числом две: одна проблема из разряда психологических и один грех, которому я хотела бы дать определение «невольный», но не уверена, что имею право. Самое забавное, что я знаю, как справиться и с проблемой, и с грехом. Задвинуть в дальний ящик и забыть. Не ковыряться, не анализировать, не проговаривать мысленно в сотый раз – задвинуть и забыть. Как сундук, который в ваш дом втащили родственники из деревни и попросили сохранить. Осчастливили и уехали к своим нивам-огородам. Сундук мешает передвигаться и мозолит глаза. Так убери его на лоджию и накрой пленкой от дождя, в гараж поставь, наконец. Мало ли барахла у нас в гараже или на даче. Легко говорить. Сундук весит тонну – не поднять и не сдвинуть.
Вижу по вашим глазам, что слишком долго и витиевато подбираюсь к сути. Ничего? Можно долго? Волнуюсь, наверное. Хотя чего перед вами нервничать? Вы-то уж повидали, в личной жизни и в профессиональной. По лицу ясно. Простите, если переступила черту общения врач – пациент. Мне, кроме так называемой «рекомендации подруги», было важно раскрыться не перед умненькими тридцатилетними мальчиком или девочкой, и не перед мужиком, будь он хоть семи пядей во лбу. А чтобы женщина моего поколения, значит, и сходного опыта. Это ненаучно. Мальчик или девочка после своих гарвардов могут быть фантастически эффективными. Допускаю, но не хочу.
Все, что я вам расскажу, не страшная тайна. Я не переношу заговоров, подковёрных интриг и всяких «ты ему не говори, ты ей скажи, что как бы если что…». Могла бы раскрыться любой из подруг или попрошайке на улице. Но подруги станут понапрасну переживать, а для общения с нищими я слишком мало пью и не хочу сидеть на заплеванном полу в подземном переходе.
У вас очень хорошая улыбка. Губы не растягиваете, а все равно понятно, что улыбаетесь, как-то лицом. Простите, наверное, неуместное замечание? Если я буду нарушать границу врач – пациент, дайте мне знать. Поднимите палец или покажите фигу. Нет границ? Настораживающее заявление. Ладно, как скажете.
Что лучше? Мне постепенно исторически рассказывать, как я дошла до тихого психоза? Или сразу обозначить суть проблемы, а потом уж предысторию? Как мне удобнее? Пожалуй, лучше сразу. Не роман, поди, не аудиокнига, чтобы интригу держать.
Год назад, еще до маминого инсульта, я обнаружила, что мои родители мне не родители. Мама не настоящая мама, а папа не родной отец. Поначалу я пережила легкий шок, никакой трагедии. Помню, что подумала: «Во дела!» Оказалось, что проглотила капсулу с медленно действующим ядом.
Понятно, какой эффект произведет на ребенка или подростка открытие, что он «не ихний». Но если тебе за пятьдесят? Право же, нелепо предаваться рефлексии, тем более что папа умер, а у мамы тяжелая гипертония. Яд между тем растворялся и набирал силу.
У нас была нормальная, обычная семья. Папа в прошлом военный, подводник, служил на Дальнем Востоке. Мама, когда забеременела, поехала рожать к своей маме в Пржевальск. На Иссык-Куле был секретный военный завод, испытывали торпеды. Там мама с папой познакомились, он курсантом был на практике. Мамины предки – сибиряки, бежали в Киргизию во время раскулачивания. Когда я родилась, папа уволился с флота, забрал маму и меня, переехали в Брянск – город, который я считаю своей родиной. Такова официальная версия, полностью подтвержденная документально.
Родители меня любили, то есть наказывали, когда надо, а когда я добивалась успехов в учебе, спорте или в декламации со сцены, их лица светились чуть нелепыми умилением и гордостью.
Папа был мужественным человеком. Я не про его службу подводника в лихие для флота годы, это само собой. Он был мужественным в борьбе со своей болезнью – алкоголизмом. Мама с детства мне внушила и про его болезнь, и про мужество. Повзрослев, я убедилась в абсолютной истинности ее слов. Запой, потом лечение, полгода-год ремиссии, снова запой. Вам не нужно рассказывать про тяжесть этого недуга. Пожизненная каторга: когда ты пьян, то весел и жизнь прекрасна, когда ты трезв, то все вокруг серо и уныло. Мужество – это жить в серости и унынии, не выплескивать свою тоску на родных, близких, сослуживцев, продавцов в магазинах, случайных попутчиков в транспорте. Безо всякой, уж извините, поддержки психотерапевта.
Во время запоев папа чудил – будь здоров! Однажды вышел на кухню голым: «Хочу, чтобы меня знали без прикрас!» Мне было лет двенадцать, впервые увидела обнаженного мужика, была сражена различием с прекрасными статуями юных греческих богов с фиговыми листочками.
Самое утомительное в черные периоды – отец говорил. Мало спал, почти не ел, только пил и все время говорил, говорил, говорил. Мне иногда хотелось треснуть его по голове чем-нибудь тяжелым, чтобы заткнулся, отключился. Мама время от времени ему предлагала: «Митя, тебе нужно немного поспать». Отмахивался и продолжал вещать. Он не нес бреда! Если записать его речи, разбить на абзацы, поставить номера глав, то получится: в первой главе – интересный сборник рассказов о советских подводниках, во второй – здравый анализ внутренней экономической ситуации в стране, в третьей – международная обстановка и движущие силы трансконтинентальных корпораций вкупе с производителями вооружения. Папа много читал и обладал аналитическим складом ума. Но когда это «радио» не умолкает: бу-бу-бу, час за часом бу-бу-бу! И в паузах мамино: «Митя, давай ты немного поспишь?» И так недели две. Мама по каким-то только ей ведомым признакам понимала, что пора вызывать доктора Вадим Вадимыча. Он поставит капельницы, потом папу увезут в клинику, где он пробудет месяц. Папу не увольняли с работы, платили зарплату. Он был гениальным логистиком.
Почему я об этом рассказываю? Потому что никогда – большими буквами НИКОГДА – папа ни словом, ни полусловом, как бы ни чудил, чего бы ни нес, а он назойливую маму посылал, бывало, нелитературно, – никогда не заикнулся, что я не родная, что я не биологическая дочь. Не плакал и не распускал слюни над своей долей. Когда умерла Зыкина, плакал. Пьяный, конечно. Уж никто так не споет: «…течет река Волга…»
Он погиб во время одного из запоев. Не умер! Погиб! Очевидцы рассказывали: взлетел, как птица подстреленная, пролетел по дуге, ботинки в стороны – точно магниты, что его к земле приковывали. Можно проще, без образности сказать: «Пьяный, переходя дорогу в неположенном месте, попал под колеса проезжающего автомобиля». Так и в протоколе. За рулем навороченного «БМВ» был сынок районного прокурора. Дорога – проезд между домами. По ней мчаться на скорости девяносто? Меня трясло. Хотела законопатить прокурорского сыночка в тюрягу на полный срок. Мама сказала: «Не надо, оставь, не связывайся. Мальчик (эта гнида-мажор) уже пострадал и одумался, переосмыслил. Наверное». Я думала, каюсь, что она устала, что папина смерь ей в облегчение.
После похорон у мамы начались обмороки. Сидит, говорит и на полуслове вдруг отключается. Только в романах и в кино в обмороки падают красиво. В жизни – страшно. Никакому артисту не сыграть, потому что невозможно волевым усилием выпустить из себя дух, да и выглядит человек без сознания очень некрасиво.
Я знала, что у мамы повышенное давление, она пьет лекарства и ходит к врачу в районную поликлинику. Потом, когда я ее в охапку и на обследование в хорошую клинику, оказалось, что у врача она была один раз и выписал он какую-то ерунду. Сердце у мамы все в шрамах – из-за перенесенных на ногах инфарктов, а гипертония уже в стадии злокачественной. Я раньше думала, что злокачественными бывают только опухоли. Конечно, я взяла под жесткий контроль мамино здоровье и лечение. После смерти папы до маминого инсульта прошло семь лет. Врачи говорят, что для нее это очень хороший срок, они столько не предполагали.
Все началось с моей поездки к друзьям в Америку. Таня и Костя – мировые ребята, мы дружим еще со студенчества. Эмигрировали в лихие годы, когда Костину лабораторию, он биохимик, закрыли. Костя сам и закрыл – натурально, на ключ в последний раз. Пришел домой и сказал: «Все, достали! Собирайся, Танька, едем!» Им пришлось очень несладко. Таня работала сиделкой, уборщицей, официанткой, а Костя учил язык, доказывал свой диплом, пробивался в научные круги. Мы никогда не теряли связи, но были периоды – годами друг о друге ничего не слышали. Ребята за океаном в дебрях капитализма строили новую жизнь, а мы на родине, на руинах. Когда со старыми любимыми друзьями долго не видишься, то при встрече обнаруживаешь, что говорить, кроме «а помнишь?..», не о чем. Вы уплыли к разным островам. С Костей и Таней не так. Мы встали на ноги, они оперились, начали приезжать, и понеслось с новой силой. Будто не было разлуки, говорить не наговориться про жизнь на островах.
Родился наш внучек, Костя заранее предупредил, что будет крестным отцом. Умора! Прилетел: «Ребята, первым делом, для соблюдения чина, надо покрестить меня». Семейная история умалчивала, был ли он крещен. Бабушка могла тайком от родителей-атеистов окрестить, но точных данных не имелось. Время поджимало, мне удалось в храме, который мы посещаем, договориться с батюшкой, вклиниться в специфическую компанию новообращенных. Это были не то свежие бандиты, не то отсидевшие – все в татуировках. Пять парней в плавках и наш Костя чистый телом и в звездно-полосатых семейных трусах под расцветку американского флага. Павел, мой муж, едва сдерживая смех, шепнул, что некоторые выражают свой протест гегемонии империализма посредством нижнего белья.
Не подумайте, пожалуйста, что я богохульствую. Мы искренне верующие, а наша помощь храму не имеет ничего общего со стремлением замолить, задобрить, получить бонусы. И Костя верит в Бога. Точнее – в высший непостижимый разум. Эта вера, как ни удивительно звучит, проистекает из его работы. Они чем больше открывают, тем больше сталкиваются с невероятной сложностью процессов, объяснить их иначе как Божьим промыслом нельзя. Другое дело, что для Бога у Кости много имен, он не видит разницы между религиями и конфессиями.
Год назад у Кости и Тани появилась на свет внучка с простым библейским именем Сара. Звонят: «Аллюр, прилетай крестить!» Аллюр – это мое студенческое прозвище. В молодости я ходить спокойно не могла, все скакала и носилась. Сразу предупредила, что в католицизм или в баптисты перекрещиваться не стану. Не потребуется, заверила Таня. В баптистской церкви они уже отметились, угождая родителям невестки. Однако как же без родной православной! Хотя, дай Косте волю, он бы и муллу пригласил.
Я вас не утомила предысториями? Хорошо. Болтлива бываю иногда. Вся в папу. Неродного. Кстати, он в «сухие» периоды был неразговорчив, в споры вступал, только если видел, что собеседники способны прислушаться к чужому мнению. Вы знаете эти наши дискуссии – каждому потрындеть бы, высказать свои мудрые мысли. Язык работает, а уши законопачены. Потеря папы для меня, для нас всех, не просто уход родного, близкого человека. Это потеря личности. С большой буквы Личности. Как для страны когда-то смерть Ленина.
Воды? Да, спасибо! В горле пересохло. Слезы навернулись. Простите, высморкаюсь. Вообще-то я не плаксива. Можно еще салфетку? Поняла, мы никуда не торопимся, и я могу говорить с любыми отступлениями. Говорить, как говорится. Интересно слушать? Поверю на слово. У вас таких говорильщиков на месяц вперед и на пять лет назад. Нет, меня не смущает ваша реакция. Напротив, подбадривает. Даже если это маска профессионала. Есть ли разница? Не знаю. Вопрос. Наверное, нет. Когда я прихожу к врачу, то мне дела нет, мучил его с утра запор или понос. Главное, чтобы поставил мне правильный диагноз и выписал эффективное лекарство. Подобная вульгарность вас не коробит? Отлично. А бывает так, что психотерапевт и пациентка становятся подругами? Я не напрашиваюсь! Не нужно отвечать! Просто однажды читала про больных, которые влюбляются в своих врачей. Распространенное явление, самый большой урожай у психотерапевтов. Я заинтересовалась и копнула глубже в Интернете. Нашла исследование: помогает ли влюбленность пациентов в эскулапа в лечебном процессе, имеет ли терапевтическое действие? Есть ли жизнь на Марсе, нет ли жизни на Марсе. На Марсе нет жизни, а такого рода чувства больного только вредят процессу выздоровления, как доказала наука.
Отдохнула, прослезилась, продолжаю.
В графике развлечений, которые Таня и Костя для меня составили, имелось посещение таг-сейла. Таг – ярлык, ценник. Еще говорят: гаражная распродажа. Куча старых вещей с копеечными ценниками в выходной день, разложенная на участке перед домом. Заранее даны объявления в местной прессе. Настоящий крутой таг-сейл ничего общего с гаражным не имеет. Старики умерли, наследники собираются продать дом и выставили на таг-сейл все его содержимое.
Мы ни свет ни заря приехали в поместье. Шикарный большой двухэтажный дом и громадный подвал. Русский обычай, впитанный с молоком матерей и с тычками отцов – прибыть заранее, чтоб не в хвост очереди, чтоб в вагоне, если двойные билеты, первыми полки занять. Меня мутило с похмелья, от калифорнийского вина, которое мы пили до двух ночи. Затея казалась идиотской, хотелось спать, а калифорнийское в подметки не годится хорошему крымскому. После третьего бокала, собственно, никто не отличит одно от другого, но последствия – извините. Если пить под наши заполночные беседы, то крымское побеждает.
Я бродила по дому, и мутная головная боль проходила. От печали. Это был дом небедных, образованных и добрых людей, когда-то много путешествовавших. Китайские сервизы, африканские и индейские маски, японские картины на шелке, прочие свидетельства поездок по странам и континентам. Почему старики были добрыми? Дом говорит о хозяевах. Теплый уют, «неэгоистический», другого слова не подберу, могли создать только добрые люди. Ценные, наверное, картины, а рядом в рамочке под стеклом бланк телеграммы – поздравление, что родился внук Давид.
Кухня – мечта! Утвари – прорва, не для двоих, кастрюли медные, тарелки в буфете фаянсовые, то ли старинные, то ли под старину. Большое окно с веселенькими занавесками, перед ним рабочий стол и мойка. Красота – шинкуешь капусту или моешь посуду и видишь ухоженный зеленый двор, птичек на множестве повешенных на деревья кормушек. И стол не маленький для быстрых завтраков, а большой, с шестью стульями. Любили собираться у очага. О многом говорит. Столовая тоже, конечно, имелась, но в ней все дорого и строго, с канделябрами на столе.
Таня и Костя охотились за картинами. Они не коллекционеры и не великие знатоки живописи, это для них развлечение, фан – купить за бесценок что-то стоящее. У них есть литография Дали, из партии первых оттисков, купили за десять долларов, аукционная цена начинается с пятнадцати тысяч. Милый пейзаж какого-то, не помню фамилии, английского художника восемнадцатого века, он прожил недолго, умер молодым, и картины его редкость. Пейзажик маленький, стоил пять долларов, а реальная цена на два порядка выше. Мои друзья не ставят целью обогатиться на живописи. Их хобби, повторюсь, развлечение. Нахватать на таг-сейле, приехать домой, рыскать в Интернете, обнаружить, что сорвал куш. Подозреваю, что под этим лежит их подспудное желание щелкнуть по носу американцев. Которых они высоко ценят за многие недостающие нам качества. Ведь не американцы приехали в Костину лабораторию проситься на работу, а он к ним. Отсюда и комплексы. Да и не совсем комплексы, повод для насмешек вполне заслужен.
Американцы – как саженцы из старого дремучего, векового леса, перенесенные на новую почву. Нет истории. Начало экспозиции в Музее истории Нью-Йорка – серебряная утварь и одежда первых голландцев, все эти воротнички в гармошку.
С другой стороны. Я несколько раз приезжала к Тане и Косте, познакомилась с их соседями на барбекю – это когда во дворе жарят на гриле мясо, а на общем столе стоят две лохани с салатами – картофельным и капустным. Соседи были милейшими, очень приветливыми, но какими-то… внутрипузырными. В том смысле, что сидят в прозрачном звукопроницаемом пузыре и очень мило с тобой общаются: смеются над твоими шутками, рассказывают свои анекдоты.
Вернувшись домой, я поделилась с мужем своими наблюдениями. Знаете, что он мне сказал? Конечно, вы не можете знать. Мой Павел – глыба интеллекта в любой области: от математики до политологии. Угораздило на мне жениться. Остался бы холост, был бы нобелевским лауреатом. Или, другой вариант не исключен, женился бы на Маринке Беспаловой, она к нему клеилась со страшной силой. Покоился бы сейчас в могиле. Потому что мои потуги на достойную жизнь по сравнению с запросами Маринки – как скудные зернышки для воробья и теплое мясо убиенного зверя для орлицы.
Павел мне сказал. Вернее, спросил:
– А как ты сама смотришь на Улугбека? Не через стекло с ним общаешься? Да и он с тобой.
Улугбек – это наша опора. Таджик, уже десять с лишним лет работает в нашей фирме. Образование неполное среднее, ума и сметки – палата. Мы ему придумали должность, чтобы перед земляками и родственниками было почетно, главный инженер. Так и записано в документах. Для Улугбека наши дети как родные, внук как собственный. Я, в отличие от Павла, помню всех его сестер и братьев поименно и в их отпрысках почти не ошибаюсь. Но когда Улугбек рассказывает о своих обычаях и обрядах, я понимаю, что мы страшно далеки.
Меня занесло в рассуждения о межнациональных отношениях? Кружусь вокруг да около. Это от волнения. Похожу на свою подругу, которая вместо того, чтобы просто денег в долг попросить, рассказывает о трудностях жизни, начиная с детского сада, где ей достался треснутый горшок.
Я спустилась в подвал. Там была мастерская. Любой рукастый мужик за такую мастерскую продал бы душу дьяволу. В центре мастерской, сдвинув к стенкам какую-то мебель, поставили длинный стол, на нем коробки. Я подошла, заглянула в них и тихо выругалась. Семейные фотоальбомы и письма, письма, письма. Еще открытки, телеграммы, какие-то тетрадки: одни, похоже, девичьи альбомы, другие – личные дневники. Некоторые от ветхости чуть не рассыпаются, то есть не одного поколения архив. На каждой коробке ценник приклеен – два доллара, три доллара. Семейная история оптом и по бросовой цене.
Ну, не сволочи наследники? Даже если предположить, что хозяева были монстрами, лицемерами, садистами, во что я не верю, то зачем вот так подло, предательски и запредельно равнодушно? Сожгите, в океане утопите, но не продавайте прошлое предков за копейки. Потом мне пришла мысль, что все умерли. Полетели отмечать золотую свадьбу бабушки и дедушки, загрузились в самолет, он потерпел аварию и сгинул в Бермудском треугольнике. Наследство досталось родственникам – седьмая вода на киселе, им чихать на чужую семейную историю.
Я поднялась из подвала, подошла к женщине, которая принимала деньги на распродаже, спросила, кто наследники.
– О! – задохнулась от умиления кассирша. – Очень приличные, милые и состоятельные люди.
– Родные дети и внуки? – уточнила я.
– Йес!
– Полное дерьмо эти состоятельные люди, – сказала я по-русски.
– Сорри? – не поняла она.
Переводить я не стала. Мы далеки друг от друга. Они продают за бесценок интимные дневники прабабушек и отправляют своих родителей в дома престарелых. Наши старики умирают дома. Наверное, даже определенно это не значит, что американцы или таджики плохие, а мы хорошие. Просто мы разные. А планета маленькая.
Вечером я улетала домой. Голова уже не болела, но мутило от воспоминания о таг-сейле, которое почему-то не отпускало, не исчезало. Через два часа полета меня чуть не подбросило в кресле. Поняла, что именно меня задело и что в моей реакции было личным, каким-то боком относящимся к моей семье. Мамина обувная коробка. Черная, лейкопластырем заклеенная.
Несколько месяцев назад мы переезжали, то есть разъезжались: покупали квартиру дочери, помогали с ипотекой сыну, заодно приобрели дачу – старый деревенский дом в изумительном месте со смешным названием Тещин Язык. Череда сделок, чемоданы с купюрами – все по-прежнему предпочитают наличные, сорванные сроки ремонтов и поставок мебели, прочая нервотрепка.
И еще мама, которая твердит как заговоренная и ходит за мной по пятам:
– Алла, где моя сумка, в ней обувная коробка? Черная, лейкопластырем заклеенная?
Мне только ее коробки не хватало!
– Алла, куда вы увезли мою коробку? Она была в сумке у меня под кроватью.
– Не знаю! Мы шкатулку с документами найти не можем, а ты со своей коробкой.
– Алла, найди мою коробку!
– Что в ней такого ценного, скажи на милость?
– Личная переписка. Вас не касается. Найди мою коробку! Тут (в новой квартире) ее нет, я все посмотрела.
И заплакала. «Старческие причуды», – подумала я и пообещала завтра же найти. Был вариант сказать маме, что ее любимые внуки отнесли сумку на помойку. Они, вступая в новую жизнь, довыбрасывались старья до того, что дочь нечаянно отправила на помойку супер-пуперский шлем брата для гонок на снегоходе, потому-де, что шлем был в пакете, похожем на мусорный. Сын, в свою очередь, отнес во двор новенькую, на вырост, одежду племянника. На коробке одной было написано «на выброс», на другой ничего не писано. Он прихватил обе. Детки мои вопили друг на друга как в те времена, когда дрались за фломастеры.
Наврать маме, потому что недосуг искать? Это было бы подло. Муж предположил, что ее сумка на даче, на чердаке. Туда затащили несколько баулов и коробок, которые уже не было сил разбирать. Вместе с книгами, не поместившимися в новую библиотеку, в основном папиными, его же подшивки журналов, роман-газеты, покореженные от времени коробки с письмами.
Я отправилась на дачу. Чердак был сухим, но чудовищно пыльным. Обчихалась, пока нашла злополучную сумку. Ридикюль, похожий на докторский саквояж, с замочком на ручке. Не знала, что у мамы такой имеется.
Спустилась вниз, продолжая чихать. У меня никогда не было аллергии на пыль, теперь будет. «Простительное любопытство», – говорила я себе, ковыряя ножом замочек. Плата за приобретенную аллергию. Замочек щелкнул, сумка раскрылась. Коробка обувная черная, крест-накрест перехвачена широким медицинским пластырем. Он почернел, по краям лохматился, но держал крепко – советская продукция. Как их отдирали от тела? Я с трудом ножницами разрезала. Письма. Бабушки, отца, подруги мамы тети Люды.
История, хоть и с пробелами, открылась неожиданная. Страшные тайны простой советской семьи. Я не буду все письма пересказывать, чтобы не терять время.
Дело обстояло так. Отец ушел в поход, то есть подводная лодка в плавание. На шесть месяцев – долгий поход. А тут на девять. На современной, жутко секретной лодке. Девять месяцев по какой-то причине превратились в одиннадцать. Подводники – это вам не белая кость – космонавты в свете юпитеров. Это сотня человек в душной консервной банке глубоко в океане. Почти год. Папа не рассказывал о том походе. Но я знаю, что трое сошли с ума, один покончил жизнь самоубийством. Папа был среди тех, на ком держался коллектив, порядок, служба. Говорили, что папе Героя после похода хотели присвоить, но папа повел себя на земле так, что орденом ограничились.
Папа вернулся из похода. Жены нет. Письмо на столе. Я жду ребенка. Не твоего. Прости, если сможешь. Этого письма в коробке не было, я по косвенным признакам догадалась. Папа пустился во все тяжкие. И в нормальной жизни это был бы шок, а после такого похода… Они, весь экипаж, с головой не дружили. Но кого-то в семьях жены и дети отогрели. Так Люда писала: «отогрели». Еще писала, что маму в городке клянут по-страшному, мол, нагуляла, пока муж был в походе. Только Люда не верит, чтобы мама изменщицей была, она, мама, чего-то намудрила. На горе себе и мужу. Митю (папу моего) спасать надо. И если она (моя мама) хочет променять одну жизнь (ребенка, то есть меня) на другую (то есть папы), то она (мама) последняя дура. Люда писала и бабушке: вправьте мозги своей дочери. Было папино письмо. Конечно, писал пьяный. Строчки пляшут, буквы вкривь и вкось, размытые от капель слез, разобрать невозможно. Только в конце крупно: «Сука! Я так тебя люблю». Как я понимаю, Люда и на папу наседала, внушая ему, что моя мама изменить ему не могла. Возможно, этой женщине я обязана тем, что у меня была нормальная семья.
Телеграмма. Бланк с наклеенными когда-то белыми, а теперь пожелтевшими бумажными лентами. Заправленный в полиэтиленовый пакет, заклеенный по углам пластырем – как большая ценность. Текст на лентах: «уволился тчк приезжаю двадцатого тчк собирайтесь тчк дмитрий тчк». «Тчк» – это точки, за них платили как за букву, папа не поскупился. Самым важным, как мне показалось, в этой телеграмме было множественное число в глаголе «собирайтесь». Он увозил и маму, и меня, новорожденную.
Я уже вам говорила, что мое первое впечатление не было шоком, роковым и трагическим потрясением. Даже несколько весело стало. Во дают! Страсти-то, страсти! Шекспир отдыхает. Очень хотелось отмыться от пыли, а негде и нечем. Только руки да лицо сполоснуть из привезенной бутылки воды с газом. Это злило.
Мама не спала, меня ждала. Я бухнула перед ней сумку, хохотнула и отправилась в душ. Вернулась чистая и довольная, усталая и злорадная, в банном халате, вытирая мокрые волосы полотенцем. Мама разложила письма на постели. Худенькая, в сиротской ночной рубашке, она любит такие – байковые с начесом, вечно мерзнет. Гладит одной ручкой письма, другой телеграмму к груди прижимает. Трогательно – умереть. Старики все-таки очень умилительны со своей патетикой.
– Теперь ты все знаешь, Алла, – сказала мама.
– Почти все, остались белые пятна. – Я присела рядом, продолжая вытирать волосы.
– Я не могла родить ребенка.
– Понятно. А почему вместе с папой нельзя было обсудить усыновление-удочерение? И не устраивать ему, вернувшемуся из тяжелейшего похода, натуральный ад?
Мама дернулась, как от пощечины или спазма, выстрелившего в спине. Мне почему-то показалось, что этот спазм у нее привычный. Странно, никогда на спину не жаловалась.
– Мама, тебе плохо? – всполошилась я. – Лекарство?
– Нет-нет, все хорошо, – она принялась складывать письма обратно в коробку. Сверху, еще раз погладив, положила телеграмму. – Моя глупая сентиментальность. Аллочка, сожги эту коробку, пожалуйста!
– Ладно. Ты не ответила на мой вопрос. Почему папа был против чужого ребенка?
– Надеялся, хотя врачи сказали, что без вариантов. Он считал, что брошенный ребенок… Какие родители бросают детей? Этот ребенок несет в себе печать порока. На генном уровне. А я говорила, что любой ребенок чист, и если растет в любви, то любые плохие гены сгинут, не проявятся…
Мама рассказывала, что позвонила мама, ее мама, моя бабушка. У них в роддоме женщина отказывается от ребенка, девочки, три кило двести, здоровенькая. Женщина русская и отец не из киргизов. Мама моя провела бессонную ночь, написала письмо папе, оставила на столе на кухне и рванула в Пржевальск. Она говорила, что, увидев меня, сразу поняла, что я ее долгожданная доченька, что я славная…
Она говорила, но я плохо слушала.
В начале своей исповеди я вам сказала про жутко-роковую власть слов – крючков, символов, спрессованных в группы. Произнесенные в нужный момент, они ранят, убивают или воскрешают, помогают жить дальше. Слова-ключи, слова-шифры, слова спасители и убийцы. Меня вдруг пронзило: я бракованная – без роду, без племени, брошенная, с внутренними пороками, которые природные, наследственные, которые передались моим детям и перейдут внукам. Скажете, глупость? Заблуждение? Но в тот момент подобные категории не участвуют, есть только страшное открытие.
По моему лицу мама, видимо, поняла, что сказала лишнее, что я в ужасе. И она, мама…Вы видели, как инсульт случается? И не приведи вам господи! Сначала даже не так страшно, как обморок, потом… Нет, не могу.
Я заорала, прибежал муж, не знал, за кого хвататься: за меня безумную или за тёщу, которая свалилась на пол. Потом мы звонили в «скорую» и нашему другу-врачу, который назвал хорошую клинику, но туда не хотели брать без предоплаты, а «скорая» в этом случае не имела права к ним везти. Звонили по долям и весям, среди ночи будили всех, кто может помочь, а мама лежала на постели – не мертвая, но и не совсем живая. Она и сейчас такая. Дело еще в том, что у мамы кардиостимулятор. За несколько месяцев до инсульта поставили. Врач предложил вшить кардиостимулятор, как отказаться, если маме лучше будет? И вот сейчас мозг у нее едва теплится, а сердце стучит и стучит.
Не люблю, когда подобных больных, парализованных, безучастных, сравнивают с растениями. Верю, что они пребывают в каком-то своем закрытом мире. Я с мамой разговариваю, надеюсь, что она меня слышит. И сиделку для нее нашла добрую, хлопотливую, из тех женщин, что о детях, стариках и приблудных животных заботятся с искренней сердечностью. Дети мои очень бабушку любили, любят. Когда приходят, тоже сразу к ней. Сын ей анекдоты рассказывает. Так и раньше бывало. Мама анекдоты не запоминала, он по десять раз одни и те же рассказывал, она смеялась. У мамы был потрясающий смех, колокольчатый. У дочери свои секреты с бабушкой. Загляну, дочь, как в детстве, к бабушке под бочок пристроилась и шепчет что-то на ухо. На меня оглянется, зыркнет – не подслушивай! За мамой хоть и ухаживаем, но памперсы, запах. Дочь брезглива до крайности, а рядом с бабушкой лежит, не морщится, пальцами ей волосы перебирает. Только Мотик, внук, боится прабабушки, не подходит, говорит, что она неправильная.
Отдаю себе отчет, что, живи мы в маленькой квартире все вместе, друг у друга на головах, не имея возможности нанять сиделку, обстановка была бы совершенно иной и не радостной. Но с другой стороны! Ради чего мы зарабатывали, жилы рвали? Ради лишней банки икры? Заграничных пляжей? Пропади они пропадом! Вот для того и вкалывали, чтобы детям дать хорошее образование, мощный старт, и для того, чтобы не ждать, когда старики помрут.
Муж меня долго убеждал, что никакой моей вины, греха в мамином инсульте нет. Где тонко, там обязательно порвется. Тот сосудик в мамином мозге все равно бы лопнул, об этом и врачи говорили. Конечно. Естественно. Только одно маленькое уточнение. Если человеку на роду написано погибнуть под колесами поезда, то рано или поздно он окажется на железнодорожных путях. Но если на рельсы его толкает в спину родная дочь? Пусть не родная, но дочь.
Это был период, да и сейчас он еще не кончился, моей полнейшей беспомощности. Не перед внешними обстоятельствами, а перед собственными внутренними маниакальными проблемами. И главной мукой, признаюсь, был даже не грех перед мамой, а моя вдруг обнаруженная «природная грязь», назовем ее так. Не отмоешься, как ни старайся. Порок и проклятие в каждой клеточке тела. Я искала их проявление в своем прошлом и в детях. И ведь находила, ужасалась. Потом какой-то здоровой частью сознания понимала, что все это ересь и бред.
Да, сын в детстве был не просто гиперактивный, он был гипер-супернепоседливый. Его нельзя было оставить ни на минуту или поворачиваться к нему спиной. Мама ходила за ним как привязанная. В противном случае все крушилось, разбивалось, вываливалось из ящиков и шкафов или он сам оказывался далеко: убежал на стройку или забрался в отъезжающий автобус. Перед школой, которая мне виделась бесконечным кошмаром, я повела сына к психологу. Мой сын не высидит на уроке и пятнадцати минут! Психолог оказался умницей. Протестировав мальчика, поговорив с ним, он поставил диагноз: здоровый, активный, развитый по возрасту ребенок. Предупредил, чтобы ни в коем случае не подавляли его активность лекарствами. Спросил: «Вы думаете, что целеустремленные энергичные личности вырастают из тихонь, что ковыряют в носу, днями напролет сидя у телевизора?» Так и вышло. Мой сын – это локомотив, к которому мечтают пристроиться многие «вагончики». Дочь с подружками в двенадцать лет играли в проституток: намазались-накрасились, нарядились непотребно и пошли на улицу, где вихляли тощими задами и призывно махали проезжающим в автомобилях мужикам. Вот они, гены моей настоящей биологической матери! Но теперь-то дочь – это помешанная на чистоте и домоводстве пуританка, смахивающая на воспитанницу монастырской школы.
Какое-то время тараканы в моей голове жили самостоятельной, изолированной жизнью. По мере сил я их давила, но поголовье не уменьшалось. Муж заподозрил неладное, и я не стала ничего скрывать, ненавижу тайны. Рассказала про свою «дурную кровь». С его разумными аргументами я соглашалась, у меня и свои имелись, да толку-то. Тараканы живучи и плодовиты.
Никогда в жизни я, в общем-то не задумывавшаяся о своем характере, теперь вплетала каждое лыко в строку.
– Мой аллюр, кавалерийский наскок с шашкой наголо, ты сам говорил, что у меня голова отстает от конечностей. Наградили биологические предки!
– За это я не стал бы их упрекать, – отвечал Павел. – На фоне рыхлых безвольных амеб ты выглядишь вполне привлекательно.
– Ты не стал бы на мне жениться, если бы знал, что я без роду, без племени.
– Позволь тебе напомнить, что, когда мы поженились, в гражданском, так сказать, варианте, ни ты моих, ни я твоих родителей в глаза не видели.
Прямо сказать, я ныла, хандрила и несла капризную околесицу из разряда: «Скажите, что я не права!»
Муж совершил поступок. Вам не кажется, что в молодости в отношениях мужчины и женщины большую роль играют слова, а с возрастом – поступки, слова-то все уже сказаны? Муж отправился в Киргизию искать моих биологических родителей. Другая страна. Какие там архивы советских времен, да еще в провинции? Бумаги, которые он привез, наверное, филькина грамота. Заплатил – ему нарисовали. И очевидцев, кто жил пятьдесят с лишним лет назад, конечно, не найти. Но это был поступок.
Я называю поступком не действие героического характера, не вытаскивание на свет божий правды и даже не установление справедливости. Поступок – это то, что дает возможность увидеть, как тебя любят, понять, как тебе повезло.
Вот вам пример еще одного давнего, лет двадцать назад, поступка моего мужа. Эпидемия гриппа. Заболела дочь, потом мама, потом сын, потом я. У детей осложнения, у меня не снижается температура, мама лежит пластом. Одним словом, беспросветный мрак. И на улице февральской темный, холодный, сырой мрак.
– Хоть бы солнце появилось, – сказала я Павлу вечером.
А утром в наших «больничных палатах» на стеклах были нарисованы ярко-желтые солнца, и птички, и цветочки. Выздоравливали мы веселее и, показалось, быстрее.
Благодаря поступку мужа или просто времени, ведь любая несмертельная болезнь со временем проходит, я почувствовала, что выздоравливаю.
Какая, к лешему, разница, кто меня родил, если вокруг меня прекрасные люди? Если они терпят мой буйный нрав и даже сравнивают меня с астрономическим объектом, вокруг которого все вращается. Павел, когда услышал подобное, сказал, что вблизи от черных дыр выживают только сильнейшие.
Мне стало неинтересно, как звали женщину, которая меня родила, хоть Мария Николаевна Иванова, хоть Пульхерия Карповна Подшибаева. И кто ее мною наградил, тоже все равно. Какая разница? Они – моральные уроды, в этом я непреклонна. Однако бывает, что плохой человек сделает хорошее дело? Бывает! Сколько угодно. Кстати, именно Маринка Беспалова, когда у нее засветился вариант с москвичом, а мы трое: Павел, Маринка и я – были студентами иногородними, попросила меня сходить вместо нее с Павлом в театр. На мое большое счастье. Не скажу, что готова ей памятник поставить, но когда она окончательно сточит зубы от зависти, готова оплатить стоматолога-протезиста.
Я к вам пришла, чтобы закрепить успех, как мне кажется начавшийся. И еще потому, что много лет назад, Вадим Вадимыч, доктор, который лечил папу, сказал, что на определенном этапе развития недуга, будь то зависимость, наркотическая или алкогольная, или проблемы с психикой, человеку не справиться самому, нужна помощь специалиста. У меня такое чувство, что я должна совершить какое-то действие. Не мысленно, а именно физически, руками. С большим уважением отношусь ко всяким практикам-упражнениям, помогающим вернуть душевное спокойствие. Однако можно уважать и ни за какие коврижки не практиковать. Как китайский язык. Очень пригодился бы в современных условиях, но учить его – извините! Если вы скажете, что у меня бешеное самомнение, то возражать не стану. Но вот тут перед вами распинаясь, то бишь исповедуясь, я окончательно пришла к выводу, что должна найти это действие сама, без вашей подсказки. Извините, если невольно оскорбила ваш профессионализм. Ни в коей мере не подвергаю его сомнению!
Да, да, знаю, мое время истекло. Там в приемной сидят люди, я ворую вас у них.
Конечно, обязательно запишусь на следующий сеанс. Вру. Запишусь, если сама не выкарабкаюсь. Спасибо вам! Есть за что. Выслушали. Хороший психотерапевт, наверное, как хороший друг, ценен не тем, что говорит, а что умеет молчать и слушать. Ошибаюсь? Возможно. Даже наверняка. Такая натура. От неизвестных производителей. До свидания!
Часть третья
Гости съезжались на дачу
Ранним субботним утром за остановкой автобусов у станции метро припарковался большой внедорожник «Патриот». Из автомобиля вышел крупный пожилой мужчина, не толстый, но грузный, похожий на старый крепкий шкаф. Голова посажена прямо на плечи – точно круглая ваза на крыше гардероба. Огляделся спокойно, по-хозяйски и уставился на вытекающий из метро людской поток. Через несколько минут расплылся в счастливой улыбке, мигом превратившись из хозяина жизни в дурашливого простака.
Раскинул руки:
– Галя! Галочка!
Народ на автобусной остановке повернулся, чтобы посмотреть на женщину, которой возрадовался «шкаф». Но вместо дамы увидели мужика с сумкой на плече, тоже немолодого, с брюшком, напоминавшим засунутую под футболку половинку арбуза, лысоватую голову прикрывала холщовая кепочка.
Мужик шел, вихляя задом и жеманно закатывая глаза. Протяжно тянул:
– Мой Ангел!
Они обнялись, похлопали друг друга по спине.
– Тьфу! – скривилась сидевшая на лавке автобусной остановки женщина. – Совсем обнаглели.
– Они же старые, – недоуменно сказала девушка своему парню.
По ее представлениям, нетрадиционной ориентации могли быть только молодые люди, наряженные под девочек.
– Их трое, – ответил парень.
Третий присоединившийся к бесстыдной парочке был хорош. Высок, строен, в фирменных джинсах и расстегнутой клетчатой рубашке поверх черной майки, со стильными очочками на носу, в мокасинах из светлой замши. Он напоминал американского артиста из тех, что до преклонного возраста играют в вестернах лихих ковбоев.
Молодящийся ковбой обнялся с первыми двумя, называя их Галей и Ангелом, они же в ответ грубовато именовали его Харей.
Странные мужики сели в машину и укатили.
1
У Кирилла прозвище Ангел. От слова «ангина». Сорок лет назад в четвертом классе невыученный урок он объяснил учительнице внезапным приступом страшной ангины.
– Вчера была ангина, – уточнила она, – а сегодня и след простыл?
– Точно! – подтвердил Кирилл. – Такая ангина! – сокрушенно и театрально покачал головой. – Кровавая ангина, в смысле – очень гнойная, – никак не мог вспомнить правильное название недавней болезни сестры.
Класс покатился со смеху. Учительница поставила двойку по совокупности: за вранье и незнание урока. На перемене ребята потешались: «Вот идет кровавая ангина!» Потом прозвище сократилось до Ангела, никто не помнит, когда и почему. Скорее всего, от противного. Драчливого вруна Кирилла только в насмешку можно было назвать Ангелом.
Читать бесплатно другие книги:
