Тьма между нами Маррс Джон
— Что вы хотите узнать?
По правде говоря, рассказывать мне почти нечего. Забеременела в четырнадцать от любимого мужчины, который был почти на десять лет старше меня. Дефективное тело убило нашего ребенка, и больше я его отца никогда не видела, потому что он попал в тюрьму за убийство. Если я упомяну хоть что-то из этого, с мечтой можно будет сразу распрощаться.
— Сколько у вас было длительных отношений?
— Три.
— Как долго они длились и почему закончились?
Приходится импровизировать — я не ожидала, что она спросит о подробностях.
— Первого парня звали Джон. Мы начали встречаться еще подростками и были вместе до двадцати, — начинаю я. — Познакомились в школе и после получения аттестатов некоторое время жили вместе в городской квартире…
Невольно осекаюсь, вспоминая просторную квартиру в подвале таунхауса напротив парка. Вижу нас с Джоном: он перебирает струны гитары, а я читаю на диване. Мирная будничная картина кажется такой осязаемой и реальной… Одергиваю себя и возвращаюсь к вопросу Клэр.
— Простите, — вздыхаю. — С эти временем связано много счастливых воспоминаний. Джон играл в группе, это отнимало почти все его время, и мы постепенно разошлись.
— А другие?
Неприглядную правду приходится прикрывать фантазиями.
— Второго парня звали Сэм. Познакомились через друзей и пробыли вместе пару лет, — начинаю я, пытаясь состряпать историю подушещипательнее. — Он хотел семью, однако из-за моих проблем со здоровьем, о которых я уже упоминала, у нас ничего не получилось. Мы расстались. Последним был Майкл. С ним повторилась та же история. Трудно найти мужчину, который способен смириться с бесплодием, если у него нет детей от предыдущих отношений.
— Извините, если следующий вопрос вас заденет, — отзывается Клэр, — но такая у меня работа. Постарайтесь ответить честно. Не пытаетесь ли вы с помощью ребенка, пусть даже усыновленного, стать более привлекательной для потенциального партнера? И завести семью? Или переписать историю собственных родителей? Исправить их негативный опыт?
Образ отца вновь возникает в моей голове, уже во второй раз за сегодня. Днем, копаясь в шкафу в поисках джемпера, я наткнулась на конверт со старыми поздравительными открытками, которые папа присылал мне на каждый день рождения. Все они были подписаны одинаково и содержали всего три слова: «С любовью, папа». Кому-то подобная краткость могла показаться обидной и горькой, но я-то знала, что как бы далеко он ни был, он все равно думает обо мне — на это указывало и слово «любовь», и то, что он помнил дату нашей с ним встречи, моего рождения. Много раз я собиралась найти его: нанять частного детектива или подать заявку на участие в одном из тех телешоу, в которых воссоединяют давно разлученных родственников. Но с годами смирилась, ведь прошло слишком много времени.
Прежде чем ответить Клэр, я тщательно все взвешиваю.
— Нет, это совершенно не так. Я хочу дать брошенному ребенку дом, потому что это благо, и мне это по силам. Я поступила бы точно так же, будь у меня биологические дети.
Клэр, похоже, удовлетворена моим ответом. Она задает другие вопросы, и я продолжаю лгать. Про Дилан не говорю ни слова, ведь ее словно и не было. От моей маленькой девочки не осталось ничего — ни документов, ни записей. И ни одна живая душа, кроме мамы, ее никогда не видела. Тем не менее, ее потеря изменила всю мою жизнь.
Мама, кстати, понятия не имеет о моих планах и о том, что сейчас, пока она на смене, социальный работник сидит в ее гостиной и засыпает меня вопросами. Скоро мне придется обо всем рассказать. Сначала мне и моему сыну или дочери придется жить с ней под одной крышей, но при первой же возможности мы съедем в собственный дом. Не хочу провести здесь остаток жизни. Переезд пойдет на пользу всем троим.
— Ладно, — говорит Клэр, — на сегодня достаточно.
Она делает глоток чая, который, должно быть, уже остыл, и берет свою сумку с документами. Судя по тому, что выражение ее лица оставалось благожелательным на всем протяжении встречи, я делаю вывод, что этап пройден.
Поднимаюсь, чтобы проводить ее.
— Пришлите мне по электронной почте имена и адреса шестерых человек, трое из которых не являются членами вашей семьи, чтобы мы собрали их рекомендации.
— Непременно, — обещаю я.
У меня уже есть на примете трое кандидатов с работы. Я говорила с ними, и они обещали помочь.
— Нам также нужно будет поговорить с вашими бывшими партнерами, — между делом добавляет Клэр.
А вот к этому я не готова.
— Зачем?
— Такова стандартная практика.
— Но я даже не знаю, где они сейчас живут.
— Ничего страшного; на следующей встрече вы расскажете о них поподробнее, и мы постараемся их найти.
Она обещает вскоре мне написать.
— Поскольку вы живете с мамой, нам, само собой, придется с ней переговорить. Не волнуйтесь, — добавляет она, — у вас все отлично.
Ее заверения должны меня успокоить. Однако, как только за ней закрывается дверь, я впадаю в панику — ведь истина разительно отличается от той идиллической картинки, которую я нарисовала. Когда начала охоту на Сэма, я прекрасно знала, что он женат. Собственно, я и влюбилась-то не в него, а в фотографии его детей, которыми он заваливал свою странички в соцсетях. Я решила, что, заполучив его, сразу приобрету готовую семью. Когда я рассказала его жене о нас, она простила его, и он меня бросил. Как и Майкл, когда заметил, что я слежу за ним в пабе, где он отдыхал с коллегами. В тот вечер Майкл не отвечал на мои звонки и сообщения, и я, решив, что он мне изменяет, не могла сидеть сложа руки. По всей видимости, слежка стала последней каплей. Он назвал меня «слишком навязчивой и душной» и везде заблокировал. Однако я не стала отчаиваться и еще несколько месяцев приходила к нему на работу и домой без предупреждения, пока он не обратился в полицию.
Так что мне надо каким-то образом обойти просьбу Клэр. И подумать, как привлечь маму на свою сторону. Наверняка она мечтает о внуках. И поможет мне.
Глава 36
Мэгги
Два с половиной года назад
Приходится перечитать письмо несколько раз, чтобы убедиться: глаза меня не обманывают. Однако поверить до конца в то, что там написано, я все равно не могу, несмотря на официальный бланк и печать. Придвигаю к себе телефон, поднимаю трубку и набираю первый из двух указанных номеров. Отвечает женский голос; не говоря ни слова, нажимаю отбой. По второму номеру включается сообщение на автоответчике. Оба абонента существуют. Это не розыгрыш.
Падаю на диван и пытаюсь осмыслить происходящее. Нина хочет усыновить ребенка! Сумасшедшая, выбивающая из колеи новость. Я даже предположить не могла подобного поворота.
Это не может быть спонтанным решением! Она наверняка долго его обдумывала и вынашивала, прежде чем подать заявку. И ни слова мне не сказала! Не посоветовалась. Возможно, боялась, что я попытаюсь ее отговорить. В письме меня просят дать ей характеристику и высказаться по поводу усыновления, потому что ребенок будет жить в нашем общем доме. Мне надо предоставить справку об отсутствии судимостей и быть готовой к тому, что они станут копаться в моем прошлом… Закрываю глаза и качаю головой. Это мне совсем не нравится.
Разговор предстоит тяжелый. Время словно замедляется. Три долгих часа терпеливо жду, пока Нина не вернется с работы, и еще два часа, пока мы не сядем за стол. Наконец выкладываю письмо перед собой.
— Не стану врать, для меня это полная неожиданность…
— Я обдумывала свой шаг много недель, — заявляет Нина.
— И ни словом не обмолвилась?
— В конце концов я бы тебе все рассказала.
— Судя по тому, что сказано в письме, социальный работник уже осмотрел дом и провел с тобой беседу. Так когда же ты собиралась сказать мне?..
— Я хотела убедиться, что прошла отбор.
— Нина! — вскрикиваю я и тут же ругаю себя за излишний напор. — Это не чертово прослушивание в шоу талантов «Икс-фактор». Ты приняла крайне важное решение, а меня даже не посчитала нужным поставить в известность. Тебе не кажется, что этот шаг затрагивает и мои интересы?
— Я думала, ты мечтаешь о внуках…
— Конечно, мечтаю, но так?.. Ты единолично приняла решение, которое повлияет на жизнь нас обеих.
— Если все сложится, я не задержусь здесь надолго.
Ого, еще один сюрприз…
— Что ты имеешь в виду?
— Не хочу провести с тобой остаток жизни, мама. Мне тридцать шесть, время уходит. Если не буду действовать, то в конце концов, уж извини, кончу как ты.
— Как я? А что со мной не так?
— Ты одинока.
— Неправда!
— Сколько у тебя было отношений после папы?
При упоминании Алистера — даже спустя столько времени — меня внутренне передергивает, словно гвоздем скребут по стеклу.
— Сама знаешь.
— Вот именно. Нисколько! Порой мне кажется, что мы мешаем друг другу жить.
— И ты полагаешь, что усыновление поможет тебе построить отношения?
— Да.
Мне окончательно расхотелось есть. Медленно киваю, чтобы скрыть растущий страх. Она заблуждается в самом главном, но я не могу разъяснить ей, что к чему. Нина принимается рассказывать мне, как вынуждена прятаться от коллег, которые приходят на работу с детьми, из-за нестерпимой зависти. Признается, что так и не смогла смириться со смертью дочери и заполнить зияющую дыру в душе, оставшуюся после ее смерти, и что создала воображаемый мир, в котором Дилан жива: представляет, как ведет ее в школу, читает сказки и укладывает спать…
Ее признания выбивают почву у меня из-под ног; мне хочется обнять Нину и никогда не отпускать. Ни разу за все эти годы ни одна из нас не упоминала имя Дилан, поэтому я понятия не имела, насколько она ею одержима. Я считала, что единственный шанс для Нины выжить — это отделиться от своего ребенка, оставить его в прошлом. Однако недооценила силу ее материнского инстинкта. И после смерти ребенка она не перестала ощущать себя матерью.
Я многое хотела бы ей рассказать, но вынуждена — ради нее самой — хранить тайну. Например, рассказать, что я тоже не раз представляла себе жизнь ее ребенка и задавалась вопросом, в кого он пошел: в Нину или в своего отца. Мы обе так много потеряли в тот день…
Вижу, как Нина глотает слезы, и мне хочется плакать вместе с ней. Тем не менее, загоняю боль глубже.
Впрочем, сомнений быть не может: она твердо намерена довести дело с усыновлением до конца.
И это вселяет в меня решимость. Я обязана ей помешать! И когда она говорит, что впереди еще несколько бесед и психологическое освидетельствование, я вздрагиваю. Надо торопиться: если они залезут в ее голову, на свет может вырваться то, что я пытаюсь сдержать последние двадцать лет.
Глава 37
Мэгги
Два с половиной года назад
Хлопает входная дверь. Я слышу, как дребезжит картина, висящая в коридоре.
— Зачем? — рычит Нина, врываясь на кухню.
Похоже, она все узнала, а значит, разговор предстоит тяжелый.
— У тебя всё в порядке? — спрашиваю я, хотя мы обе знаем ответ.
Ее щеки горят от гнева. Она швыряет сумку на пол, часть вещей вываливается наружу.
— Скажи, зачем ты это сделала?
— О чем ты?
— Зачем сказала в совете, что из меня не получится хорошая мать?
Вынимаю руки из раковины и стираю мыльную пену полотенцем.
— Я этого не говорила.
— Клэр из совета сказала, что ты сообщила им о важных подробностях, которые я от них скрыла, и у них, видите ли, нет другого выбора, кроме как отклонить мое заявление.
— Она сказала, что это именно я про них сообщила?
— Нет. Но кто еще это мог знать?
— А ты от них что-то скрыла? Разве не полагается честно отвечать на вопросы?
— Смотря на какие! — возмущается Нина. — Кто-то рассказал им о выкидышах, о том, что мой бывший парень — убийца, о моем срыве… В результате они решили, что я не готова взять на себя ответственность за ребенка. Как ты посмела!
— Дорогая, я не говорила, что ты не готова. Лишь сказала, что у тебя совсем нет опыта. Ты даже с детьми друзей никогда не играла.
— Ты использовала против меня то, что я доверила тебе по секрету! Усыновление должно было дать мне шанс стать как все. Ты же его растоптала!
— Они узнали о Хантере.
— Как? Это было сто лет назад! И о выкидыше знали только мы с тобой.
— Я не рассказывала им о Дилан.
Одного упоминания этого имени достаточно, чтобы довести ее до слез. Господи, а мне сколько страданий причиняют воспоминания о тех днях!.. Все, что я делала, было исключительно ради нее, в ее интересах, даже если казалось иначе. Однако сказать правду я не могу. Как бы тяжело ни было, мне придется унести тайну с собой в могилу.
— Почему ты забрала мой единственный шанс на счастье?
— Мне пришлось честно отвечать на их вопросы. К тому же я не уверена, что ты готова к родительским обязанностям. У тебя нет опыта.
— Я бы всему научилась.
— А как насчет проблемных детей? Которые подвергались жестокому обращению, росли в ужасных условиях?.. Как бы ты справилась?
— Социальная служба организует специальные учебные курсы и семинары.
— Курсы не дают реального опыта. Воспитание ребенка — постоянное напряжение.
— Я бы справилась!
— Ты уверена?
Мне не нравится эта роль, но я обязана быть честна с ней, потому что она врет сама себе.
— Как ты будешь справляться с ребенком, который станет вести себя так же, как ты в подростковом возрасте? Когда ты пошла вразнос, я тоже была матерью-одиночкой. И, честно признаюсь, прошла с тобой через ад. Два года абсолютного ада. Видит бог, порой я хотела сдаться, держалась из последних сил… Тебе сил хватит? Я видела, что с тобой происходит, когда напряжение становится чрезмерным. Ты отступаешь. Закрываешь двери. Замыкаешься. Но если у тебя на руках будет ребенок, так не получится.
Нина качает головой, словно не может поверить, что я подняла эту тему.
— Ты что, до сих пор судишь обо мне по тем поступкам? Мам, мне было пятнадцать. Пятнадцать! Я была подростком. Сейчас мне тридцать шесть. Я взрослая женщина. И могу сама справиться с любыми проблемами в моей жизни.
— Да у тебя их почти и не было! Тебе не требовалось выплачивать непосильную ипотеку, кормить семью, работать на износ с утра до вечера… Ты не имеешь ни малейшего представления о настоящих проблемах!
— И это тебя полностью устраивает, не так ли? Чтобы я оставалась в полной зависимости от тебя? Ведь пока я рядом, можно ничего не менять — одиночество тебе не грозит.
Нападки дочери застают меня врасплох и бьют по живому. Однако сейчас не до того — у меня будет время обдумать их и заняться самобичеванием.
— Извини, если я причинила тебе боль, дорогая, но я не сказала в совете ни слова лжи. Я обязана была говорить правду ради тебя и потенциального ребенка.
— Не ври! Ты думаешь о себе, потому что хочешь, чтобы я вечно оставалась подростком, у которого нет ничего за душой. Жалкой пустышкой, лишенной жизни. Не самостоятельным человеком, а твоим продолжением. Ты слишком озлоблена, чтобы позволить мне стать лучше. Никогда тебе этого не прощу!
Нина выбегает из комнаты.
Оставшись одна, я тихо плачу. Она никогда не узнает, на какие жертвы мне пришлось пойти ради нее. Никогда не смогу рассказать ей правду.
«Я поступила правильно, — твержу я себе. — Правильно. Моей дочери нельзя доверять».
Глава 38
Нина
Мы с Мэгги сидим рядом на пуфике в ее комнате и едим тосты с мармайтом[19].
— Как же мне этого не хватало, — говорит она, наслаждаясь каждым кусочком. Ее взгляд прикован к окну в доме напротив. — Помнишь тетю Эдит?
— Нет. С чьей она стороны?
— С моей. Моя двоюродная сестра. Так вот, ее сын Алан и дня не мог прожить без мармайта. И когда он уехал работать в Калифорнию в компьютерную компанию — ну, в Кремовую долину…
— Кремниевую, — поправляю я.
— Да-да, именно. Она повезла ему несколько банок, но они все лопнули по дороге. И когда на таможенном досмотре ее попросили открыть чемодан, оказалось, что все ее вещи покрыты слоем пахучей коричневой субстанции. Ей пришлось долго объяснять, что это всего лишь дрожжевая паста, а не… что-то другое.
Мы вместе смеемся. Уже третье утро подряд мы проводим на посту. Сидим рядом; она не сводит глаз с окна, я полностью одета и собрана на работу, сумка на плече, в кармане конверт.
Мы одновременно замечаем движение в окне гостиной.
— Собираются выходить, — вскидывается Мэгги. — Ты готова?
— Да, — отвечаю я и хлопаю по карману, чтобы проверить, на месте ли письмо. — До вечера.
— Удачи, — напутствует Мэгги, касаясь моей руки.
Я не отшатываюсь. Беру еще один тост, чтобы съесть на ходу, и спешу вниз, не забыв запереть дверь на первый этаж. Выскакиваю из дома как раз в тот момент, когда соседка с детьми выходит на улицу. Они аккуратно причесаны и одеты в чистую школьную форму, на лицах нет видимых синяков. Но кто знает, какие травмы скрываются под одеждой…
Впервые вижу, как соседка сама ведет детей в школу — обычно их подвозит отец. Она идет, уткнувшись в телефон, не держит детей за руки и не замечает меня у них за спиной. Они шагают, опустив головы и не разговаривая друг с другом, — на мой взгляд, слишком близко к проезжей части.
Общее дело сблизило нас с Мэгги: обсуждая, как помочь нашей маленькой соседке, мы провели с ней вместе за эти несколько дней больше времени, чем за последние два года. Естественно, я ее не простила, однако не могу отрицать, что мне доставляет удовольствие ее общество. Совместными усилиями мы придумали план, согласно которому я должна сейчас незаметно подложить малышке в рюкзак письмо, составленное нами вместе.
Девочке из дома № 2, — начиналось оно. — Пожалуйста, не бойся. Я хочу тебе помочь. Я знаю, что с тобой происходит дома. Я вижу, как мама бьет тебя. И хочу, чтобы ты знала, что это неправильно. Хорошие родители так с детьми не обращаются. Пожалуйста, пообещай мне, что попросишь о помощи как можно скорее. Внизу письма указан номер телефона доверия для детей. Обратись туда, и вам помогут. Если не захочешь, можешь не называть своего имени — просто расскажи, что с вами происходит. Если у тебя нет доступа к телефону, обратись к любому взрослому, которому доверяешь, — например, к учителю или к родителям подруги. Они помогут тебе и твоему брату. Я знаю, что это нелегко, ведь ты любишь своих родителей. Но, поверь мне, стоит сделать один смелый шаг, и жизнь начнет меняться к лучшему. Твой друг.
Пока у меня не было возможности привести в исполнение наш план. Но сегодня мне улыбается удача. Они подходят к газетному киоску, и мать заходит внутрь, оставляя детей снаружи (странно, что не привязывает к фонарному столбу, как собак). Они послушно стоят и рассматривают рекламу в витрине. Внутри небольшая очередь — значит, мать быстро не появится. Собираюсь случайно натолкнуться на малышку, сбить рюкзак с ее плеча и незаметно подкинуть письмо, когда буду помогать ей собирать раскатившиеся по тротуару вещи.
В последний раз оглядываюсь вокруг, чтобы убедиться, что на меня никто не смотрит, и подхожу.
Глава 39
Мэгги
Весь вчерашний день я провела у окна, отлучаясь, лишь чтобы помочиться в ведро и размять ноги. И даже когда наступил вечер, я не оставила свой пост и молилась, чтобы девочка прочитала наше с Ниной письмо и попросила о помощи.
Я надеялась, что к дому подъедет полицейская машина и увезет бедняжку от жестоких родителей, или, по крайней мере, что к ним явятся с официальным визитом представители социальных служб. Увы, ничего не произошло. Единственным, кто постучал в их дверь, был курьер. Когда окончательно стемнело, я поняла, что ждать больше нечего; и все же не смогла заставить себя отойти от окна и держала наготове лампу, готовая подать очередной сигнал малышке, что она не одна — я рядом. Видела ее мельком в окне, когда она вошла в спальню, но мать тут же погасила свет. Похоже, сегодня действительно больше ничего не случится. Малышка спит в своей кровати, и мне пора готовиться ко сну.
Почему же Нина до сих пор не явилась ко мне и не рассказала, как все прошло? Этот вопрос как раз не давал мне покоя, когда я заметила белый конверт, наполовину просунутый под дверь. И сразу, не открывая, поняла, что в нем. Письмо, которое мы с Ниной написали малышке. Она не стала его подкидывать! Теперь понятно: помощь не пришла, потому что за ней никто не обратился. Нина сама все видела, но предпочла не верить мне и остаться в стороне. И у нее даже не хватило смелости признаться мне в лицо…
Естественно, главной моей целью было помочь малышке вырваться из рук жестоких родителей, однако, не стану врать, я надеялась, что она расскажет о том, как ей кто-то мигал лампой с чердака дома напротив, и это поспособствует моему освобождению. Наивно, конечно.
Сегодня вечером Нина явилась как ни в чем не бывало. Меня так и подмывало спросить ее, почему она пошла на попятный. И все же я сдержалась. Какой смысл затевать ссору? Переубедить ее все равно не удалось бы. Мы тихо поужинали, она рассказала, как прошел день (хотя я и не спрашивала), я вспомнила пару историй из ее детства (больше вспоминать нам нечего).
В последнее время вообще произошло много всего удивительного. Накануне, когда я наслаждалась ванной (кстати, заметно более теплой, чем обычно), Нина установила в моей спальне новый телевизор. За ужином она ни словом не обмолвилась, что намерена это сделать, и потом не стала объяснять причины неожиданной щедрости. А когда я повернулась и подняла ногу, чтобы заменить длинную цепь, она лишь вышла из комнаты со словами: «Увидимся в пятницу».
Я с подозрением отнеслась к этому жесту, как и к любому другому случайному проявлению доброты со стороны Нины. Жизнь с ней научила: все блага могут исчезнуть так же быстро и без объяснений, как и появились. Тем не менее, никто не мешает мне наслаждаться ими, пока есть возможность. Особенно меня радует, что я снова могу покинуть пределы комнаты и пользоваться ванной, когда захочу. И ходить в нормальный туалет, а не в ведро в углу.
Мой мочевой пузырь будит меня среди ночи. И вместо того, чтобы мочиться в ведро, я сажусь на холодное сиденье унитаза и не могу сдержать слез. Казалось бы, такая мелочь, — но и ее достаточно, чтобы вновь почувствовать себя человеком.
Глава 40
Нина
Думаю, примерно так и чувствуют себя диктаторы, привыкшие всегда добиваться своего. Никто не оспаривает принимаемые вами решения, а несогласные быстро устраняются. Все прямо как у нас с Мэгги (только, естественно, в другом масштабе). Я — лидер нашей маленькой автократии, и груз ответственности за обе наши жизни полностью лежит на моих плечах. Раньше, сколько себя помню, главной всегда была она, однако в последние пару лет все изменилось. Единственная беда в том, что быть диктатором очень хлопотно: тебя то и дело пытаются свергнуть. Поэтому, несмотря на потепление отношений, я не расслабляюсь. Нельзя позволить, чтобы баланс сил снова кардинально изменился.
Пока Мэгги заперта у себя на чердаке, я собираюсь воспользоваться возможностью насладиться и хорошей погодой, и новой садовой мебелью. Надеюсь, Элси не засечет меня. Не хочу, чтобы ее колкости и плохо замаскированные обвинения портили чудесный вечер. Я захватила с собой бокал вина и уже сделала пару глотков в умиротворяющей тишине.
Мысли возвращаются к соседям через дорогу. Надеюсь, я поступила правильно, не став подкидывать малышке письмо. Я была всего в паре шагов от нее, когда из магазина на углу внезапно появилась ее мать с двумя шоколадками и комиксами в руках. Обрадованные дети бросились ее обнимать, а затем все трое отправились в школу, держась за руки. Я не видела собственными глазами, как мать бьет девочку, и не могу быть на сто процентов уверена, что Мэгги это не выдумала.
Не исключено, что изоляция просто подстегнула ее фантазию. Ведь та женщина, которую я вчера видела с детьми, была совсем не похожа на домашнего тирана, распускающего руки. Напротив, мне показалось, что их отношения основаны на любви. Не то что у нас с Мэгги…
Телефон сигналит, напоминая о важном деле. Достаю из кармана упаковку таблеток, выдавливаю одну и быстро проглатываю, запивая вином. Знаю, что они не совместимы с алкоголем, но от пары глотков ничего не будет. Ненавижу принимать таблетки. Хотя предполагалось, что они будут экстренным решением проблемы, но я пью их вот уже два года и боюсь бросать, потому что не знаю, что тогда со мной станет.
Глава 41
Нина
Два года назад
Новый терапевт сидит напротив и внимательно изучает мою карточку на компьютере. Он как минимум лет на десять моложе меня, и у него к волосам прямо над ухом прилипло что-то белое размером с горошину, похожее на неразмазанное средство для укладки. Так и тянет наклониться и взъерошить ему волосы.
Это первое мое посещение врача с тех пор, как я перестала ходить в больницу, где работает мама. Думаю, она в курсе, что я забрала оттуда документы, хотя никто из нас ни разу не поднимал эту тему. После того как мать саботировала план усыновления, я не хочу, чтобы она знала о моей жизни или копалась в моих записях.
Пропасть, образовавшаяся между нами, даже глубже, чем после ухода папы. Я во всем себя ограничиваю и постоянно экономлю, стараясь скопить немного денег и поскорее съехать: убраться к черту из этого дома, подальше от нее. Неудача с усыновлением очень сильно меня ранила, я даже сама не ожидала такой горечи. Вот уже несколько месяцев я живу словно в непроницаемом черном тумане. Доктор Келли — моя последняя надежда.
И надо отдать ему должное: несмотря на молодость, он ведет себя с тактом и деликатностью опытного врача и не пропускает мимо ушей мои жалобы на беспросветное уныние.
— Давно это у вас? — спрашивает он.
— Уже несколько месяцев.
— Мысли о самоубийстве появляются?
— Нет.
— Никогда?
— Никогда. Я не хочу себя убивать.
— Испытываете желание причинить себе вред?
— Нет.
— Часто выходите из дома, чтобы отдохнуть и пообщаться?
Мне хочется солгать и сказать «да» — неприятно признаваться, что я все вечера напролет просиживаю перед телевизором с матерью, на которую до сих пор злюсь.
— Нет, — честно признаюсь я.
Доктор осторожно спрашивает, что могло стать причиной такого подавленного состояния. Говорю правду: мне уже тридцать шесть лет, и я не состоялась в жизни. Про смерть Дилан и неудачную попытку усыновления ему знать необязательно.
Он снова отворачивается к экрану.
— Я вижу, вы очень рано пережили менопаузу. Серьезный диагноз. Вам удалось тогда разобраться со своими эмоциями?
Поразмыслив, понимаю, что нет. Я просто смирилась с обстоятельствами, собралась и стала жить дальше без Джона и Дилан.
— Наверное, нет.
— Почему вы хотите, чтобы я прописал вам антидепрессанты?
— Потому что у меня не осталось других вариантов… — Я вздыхаю. — Как я ни старалась, у меня не получается выбраться из этой ямы самостоятельно.
После того как целый год выпал из моей жизни из-за сильнодействующих антидепрессантов, которые мне пришлось пить, чтобы справиться со смертью Дилан, я долгое время избегала вообще всех лекарств — даже от простуды и кашля. Так что для меня это действительно крайняя мера. Слова Мэгги о том, что я не способна справляться с трудностями и выдерживать напряжение, ударили по больному. И заставили задуматься: а вдруг я действительно лишена механизмов выживания, которые помогают обычным людям (не таким неполноценным, как я) принимать неизбежные, ежедневные неудачи и разочарования. Может, именно поэтому я никогда не пыталась найти папу — просто боялась быть отвергнутой им во второй раз?
— Вы не думали об участии в групповых занятиях? Очередь для записи на них, конечно, большая, но все же покороче, чем на индивидуальные консультации. Я дам вам направление.
— Понимаете, я довольно закрытый человек и предпочла бы разобраться с этим сама.
Вижу, что врач колеблется.
— Большая доза не нужна, — убеждаю я, когда он начинает печатать что-то на компьютере. — Мне прописывали сильные антидепрессанты в подростковом возрасте, и я тогда почти на год выпала из жизни.
— Когда это было?
— В середине девяностых.
Доктор Келли качает головой.
— Таких побочных эффектов быть не должно, — возражает он. — Потерю памяти могут вызывать только препараты на основе лития и вальпроевой кислоты, но они назначаются исключительно при таких состояниях, как биполярное расстройство. Вы уверены, что принимали именно антидепрессанты?
— Да. Почти десять месяцев.
— В вашей карте об этом нет ни слова.
Я хмурюсь.
— Их прописал доктор Кинг.
— Судя по записям, в то время, около трех лет подряд, вы вообще не обращались к врачу.
В недоумении я откидываюсь в кресле.
— Вероятно, я неправильно рассчитала время… — говорю неуверенно.
Доктор Келли вручает мне рецепт.
— Все же настоятельно рекомендую вам подумать о консультации. Иногда бывает полезно открыть то, что там заперто, — добавляет он, хлопая себя по макушке.
Благодарю его и ухожу, обещая подумать над его словами.
* * *
Вечером, когда мы сидим с мамой перед теликом и она хихикает над дурацким шоу, у меня в памяти всплывают слова доктора Келли о том, что в моих медицинских записях нет никаких упоминаний о депрессии, пережитой в подростковом возрасте.
В течение долгих лет я верила, что после родов мама вызвала на дом доктора Кинга и он, оценив мое состояние, выписал сильнодействующие лекарства, а потом наблюдал за ходом лечения. Однако теперь, перебирая обрывочные воспоминания о тех временах, понимаю: я не видела его у нас дома и не разговаривала с ним по телефону. Просто поверила маме на слово. И пила таблетки из страха, что меня могут отправить в психушку. Выходит, она лгала мне все эти годы? «Нет, — говорю себе, — не может быть. Зачем? Она, наверное, и сама не понимала, какие сильные таблетки мне назначили». Очень хочется в это верить, но факты говорят об обратном.
От тяжелых подозрений отвлекает оповещение в «Фейсбуке»: какой-то незнакомец прислал запрос на добавление в друзья. Недолго думая, я нажимаю отказ — сейчас не до флирта. К тому же нечестно затягивать постороннего ничего не подозревающего человека в свой черный туман.
Глава 42
Нина
Два года назад
Я сижу в одном из залов библиотеки и туплю в телефоне, когда снова появляется запрос в друзья. На этот раз отношусь к нему внимательнее: откладываю в сторону принесенный из дома обед и открываю профиль незнакомца. Аватарка та же, что и вчера. Имя — Бобби Хопкинсон. Общих друзей нет. И откуда он взялся, такой настойчивый? Перепутал меня с кем-нибудь?.. Любопытство берет верх, и я нажимаю «Принять». В конце концов, если что-то пойдет не так, в любой момент его заблокирую.
Читать бесплатно другие книги:
