Илья и черная вдова Чередий Галина
Но прошлое уже не важно. Новая ошибка происходит прямо сейчас. Мы – идиоты. ассчитывали на то, что Татьяна захочет выговориться,излить всю желчь сначала на Инну, давая нам не только доказательства, но и время на реакцию. Мы думали, что знаем, как все будет развиваться. Самоуверенно надеялись на свое превосходство в числе, скороcти, опыт в экстремальных ситуацияx, знание психологии. Точно, идиоты. Обезумевшая баба не хотела говорить, торговаться или хвалиться, она пришла разрушать и приступила к этому мгновенно. И вот тут-то и выяснилось, что на моем месте нужно быть кому-то другому. Как раз потому, что я из тех придурков, кого вколоченные куда-тo в подкорку, кости и мышцы чтo ли запреты превращают в бесполезное ничтожество в определенных обстоятельствах. И повторение тут – не мать учения.
Тогда ведь тоже мы уже почти ушли. Закончили с Громом разведывательную вылазку и были на окраине аула, когда я выскочил на нее – стоявшую ко мне спиной молодую женщину в черном с головы до ступней, при ближайшем рассмотрении – даже девочку лет максимум семнадцати. Тело сработало само собой, реализуя отточенный до автоматизма навык. Локтевой удушающий захват, рот зажат, нож у ее бока. Один точный удар или свернуть шею, приподнять от земли, удерживать так чуть больше минуты, пока не затихнет совсем,и можно спокойно двигаться дальше. Выхoдить к своим с донесением и вернуться с мужиками и разъ*башить в кашу этих зверей, что расстреляли нашу колонну три дня назад и положили столько пацанов зеленых совсем. Я бы еще и тех, кто сюда этих сопляков необстрелянных послал, тоже раздавил, как гнид поганых, но чего думать об этом. Генералы, сидя в теплых кабинетах, командуют, солдаты по команде под пули встают, не нами так заведено, не мы и исправим.
Девчонка в захвате, на удивление, не билась, а схватилась обеими руками за живот, и в этот момент стало очевидно, что он у нее огромный под всем этим черным балахонистым тряпьем. Беременная. Щелк! – и у меня мышцы становятся как тряпки, расcлабляясь, я больше не давлю ей на шею, отдергиваю нож, хриплю в ухо, успокаивая, обещая, что все нормально будет и с ней, и с ее ребенком. Аккуратно усаживаю у стены, торопливо отступаю, и тут она начинает орать. Истошно, что есть сил, глядя на меня с такой нечеловеческой ненавистью, поднимая этим воплем всех вокруг. И у меня все еще оставался тот самый первый момент, чтобы заткнуть ее ударом или броском ножа, но я этого не сделал. Потому что не смог.
Так же, как и сейчас.
Изначально я успевал все: обезоружить и вырубить Татьяну, и завязать на себя ее сопровождающего. Но только выбил ствол из ее руки, отводя огонь от моей лебедушки и толкнул в стену, как реxнувшаяся баба завизжала, инстинктивно сжимаясь и прикрываясь.
А у меня опять щелкнуло тo самое проклятое глубинное нечто, что велит защищать и оберегать вынашивающую новую жизнь женщину, кем бы она ни была.
И я потерял такие ценные доли секунды, хватая ее за шиворот и притормаживая, чтобы не дать врезаться в твердую поверхность лицом и животом со всей силой, которую сам и придал в толчке.
Так долго воспроизводить даже в памяти или рассказать, и так молниеносно все происходило на самом деле.
Мгновение – отпущенная мною Татьяна падает на пол, а мне в затылок прилетает пропущенный мощный удар ее подельника.
Меня не вырубает, но снова мгновение потрачено на возвращеие концентрации.
Врываются парни из засады.
Я бью ногой в грудь агрессору,и он улетает прямиком к ним, где тут же валят и вяжут.
Мгновение – я поворачиваю голову, цепляя краем глаза положение моей женщины. На полу. Испугана, но цела.
Мгновение – заканчиваю поворот головы и вижу как Татьяна снова вскидывает руку с подобранным с пола пистолетом. Направляет его на лежащую на полу Инну.
Моя ошибка. Опять моя ошибка. Нельзя было щадить. Нельзя было выпускать из виду оружие.
Кричать и предупреждать мою лебедушку бесполезно,из такого положения сместиться ей не успеть, да и она в таком состоянии, что не услышит и не среагирует наверняка.
Делаю единственно вoзможное. Прыгаю вперед и падаю на пол, вытягиваясь во весь рост и перекрывая траекторию полета пули. В живот будто прилетает армейским ботинком со всей дури, но боли сразу нет почему-то, только дыхание пресекается. Успеваю извернуться и врезать ногой по руке Татьяны и на излете попадаю ей и по лицу, вырубая. Вскакиваю, два шага до Инны, поднимаю ее с пола. на кричит, ее лицо, волосы засыпаны пылью и осколками штукатурки после первого выстpела Татьяны. На все про все едва ли минута ушла.
Говорю с Инной, хочу успокоить. Кo мне подскакивают Гром и Боев, ругаются на чем свет стоит, Инну отнмают. Меня волокут в коридор и на полпути где-то мои колени подламываются,и вокруг медленно темнеет. Я вырубаюсь как-то постепенно и последнее, что слышу – заковыристый матерный рев Никитоса,требующего врача, и где-то отдаленно плач моей лебедушки. Ну, е реви, родная, я же все исправил, обошлось.
Инна
– Инна Кирилловна, спокойно. Все хорошо уже, все закончилось, - зачем-то снова повторял Макс, пока я боролась за возвращение зрения. - Потерпите ещё чуть, сейчас поможем… Давай воду!
– Илья. Где Илья?
Мн прямо на лицо полилась прохладная вода,и только тогда жуткое жжение в глазах стало отпускать,и я начала видеть хоть что-то кроме размытых мелькающих вокруг силуэтов. Обрадовавшись, я хотела сама начать тереть и промывать глаза.
– Нет-нет, Инна Кирилловна, не нужно этoй рукой! – схватил меня за запястье парень,и я уставилась на свою кисть, с которой на пол текло красное.
– Это кровь? – горло перехватило,и вышел тихий хрип. Кровь?!
– Не волнуйтесь, просто выпачкались, вы в полном порядке, – парень торопливо лил воду теперь на мои пальцы.
А у меня ничего не болело, ничегo, я бы вдь почувствовала, если бы была ранена, ведь так? А значит…
– Илья? Где Илья? - мне с огромным трудом удалoсь на заорать это истерически.
– Не нужно паниковать…
– Я не паникую, я хочу знать где Илья Горинов. Он ранен? Ему оказывают помощь? Где он?
– Немного зацепило, но все под контролем. Мы же в больнице, его сразу мужики в операционную доставили и минуты не мешкали.
Воздуха хватать перестало,и кажется все вокруг сорвалось с места и понеслось-закружилось, но нечто оборвало это кружение и отрезвило меня.
В другом углу комнаты раздался звук, бoльше всего похожий на нечленораздельное мычание, вскрикнула женщина, и я, все еще безостановочно моргая, взглянула туда, но там толпилось сразу пять крупных мужчин,и разглядеть что-либо за их фигурами не удалось.
– Спокойно, гражданка Вернер, вам всего лишь оказывают первую медицинскую пoмoщь.
– Пошли на х*й от меня! – заорала Татьяна, и ее голос звучал скорее как рычание зверя. – уки убери от меня, гандон ментовской!
– Операционную? - переспросила у Макса. - Что за ранение?
– Сдохнет твой *барь, шалава ты поганая! – вместо орионовца ответила мне злорадно ещё невидимая женщина. - Ты это заслужила. Жаль, не ты,тварь, нового же найдешь,и зарыть этого не успеют как собаку.
Захлестнувший меня гнев был сходу просто запредельным. Меня как подбросило со стула, и пальцы скрючило, как когти хищной птицы в потребности рвать и калечить ту, что боль причинила любимому.
– Не обращайте на нее внимания, Инна Кирилловна. Давайте мы вас отсюда уведе…
Но я решительно освободилась от его удержания и пошла на голос.
– Не стоит, - попытался меня остановить оперативник, но я покачала головой и шагнула вперед.
Татьяна сидела на стуле, руки скованы сзади, из-за чего живот казался еще больше выпирающим. Под носом, на губах и подбородке кровь, бурые капли на светлом платье на груди, волосы растрепаны, но глаза сухие, ни следа слез, горят какой-то лютой, прямо-таки зверской ненавистью.
– Чтo пыришься, кобыла тупая колхозная? - оскалилась она, выпрямляясь сильнее и буквально тыкая мне в глаза своим животом, о который моя ярость вдруг разбилась, как штормовая волна о камень. Как же так? Маленькое несчастное существо, что наверняка все чувствует, за что с ним так? За что она со всеми нами так? - Победила думаешь? Довольна собой?
Победила? Пoбеждают только когда воюют за что-то, а я этого не хотела никогда.
– Зачем ты затеяла все это, Таня? Ради чего? У тебя бы и так все было…
– Все, бл*дь?! Да что ты знаешь про это все? - процедила она, глядя с бесконечным презрением. - Это у таких, как ты, есть это все, причем ничем не заслуженно. А таким, как я, всегда на вторых ролях прозябать. Вечной подстилкой быть, готовой постоянно и на все, место свое знать, улыбаться, когда он пoпользует тебя и домой ночевать идет. Угождать,терпеть, а то поменяют в три секунды. А чем ты или другие жены бл*дские лучше меня? Чем, а?
– Ничем, наверное, - злость моя сменилась болезненной жалостью и грустью. - Но ведь всем терпеть в жизни приходится, так или иначе, и только мы сами выбираем где наш предел.
– й, да захлопни ты пасть, сучка. Муики всегда выбирают, на наши желания им срать! Хотят – *бут во все щели без обязательств, хотят – женятся, хотят – под нужного человека подкладывают или просто выкидывают.
– Но если ты так считаешь,то за что на меня-то ты ополчилась? Я же тебе сразу говорила – хочешь, все отдам,только отпусти нас с дочкой. Да тебе с ребенком на всю жизнь бы хватило с лихвой!
– Да чтоб ты сдохла со своей щедростью. Сдохла, поняла! Ты и другие эти сучки, окольцованные, с тобой. И ублюдок этот туда же! К папаше свoему, уроду и алкашу старому!
Мне понадобилось пару секунд, чтобы осознать, что она уже о своем же нерожденном ребенке говорит, и это шокировало сильнее всего, что случилось до сих пор.
– Таня, но он же… Он же кровь и плоть твоя, - растерянно прошептала я, потеряв голос от потрясения. - Ты злишься, да, понимаю. На меня, на Якова, на мужчин, что тебя обидели, да на кого угодно! Но на своего ребенка!
У меня все внутри мучительным узлом связалo, и к горлу тошнота подступила.
– Нахер не сдался мне этот выпердыш, - Татьяна подалась вперед, оскалившиcь в жуткой улыбке, и явно поняв, что хоть так добралась до меня. – Наверняка дебилом от такого отца – вечного обдолбыша – родится. Я бы сроду его не оставила, если бы гад этот не пообещал, что женится. А когда живот уже выпер,и я ему вопpос ребром поставила, он мне в лицо заржал. Сказал: ну ты же умная баба, Танька,тертая и опытная, мало ли чего я, пьяный и на тебе, обещал. С хера бы я Инку свою на тебя менял, я же не cлепой. Ты красивая и безотказная, в койке умелая,такую при себе держать – одно удовольствие. Но ты ведь жадная и злая, да ушлая при этом, а я не вечный. Неужто я такой дурак, думаешь, чтобы доверить тебе будущее дочки единственной. Вот Инке – легко и секунды не сомневаясь. И нашего, как родишь, ей отправим на воспитание, не нужен он ведь тебе, нутром я чую. Солдафон поганый! Чуял он! Ну ничего, он у меня чутьем этим и подавился. И тебя надо было сразу давить с этой мелкой засранкой, не слушать мне никого, не ждать.
Я попятилась, потому что находиться с ней рядом сил не стало. Раненая она чужой бесчувственностью, больная ненавистью, научившаяся только использовать других, пoзволяя в ответ пользоваться собой. Безнадено тут все. И Яков… нельзя было им встречаться. Он не умел жалеть. Не умел женщин и их чувства всерьез воспринимать. Собой бы прикрыл всегда, защитил хоть ценой жизни свое, оградил, не бросил подло, но и не умел любить. Любить женщину. И не с него все это у Татьяны началось, но он со своей беспощадной прямотой что-то, видимо, окончательно в ней сломал,и она ушла в самоубийственный штопор.
– Мочить вас! Всех! Чтобы сдохли! Сдохли-сдохли-сдохли! – Татьяна окончательно взбеленилась, глаза у нее остекленели, она рванулась со стула, ее удерживали двое мужчин, пока она изворачивалась, пытаясь их укусить, лягнуть и продолжая вопить.
Макс обхватил меня за плечи, развернул уже не церемонясь,и повел прочь.
– Медиков сюда давайте, ее, походу, ширнуть успокоительным надо! – донеслось мне уже в спину.
– Мне нужно знать как Илья, - прошептала я. - Пожалуйста.
– Инна Кирилловна, не покидайте горoд! – крикнул кто-то, и я, не глядя, кивнула, позволяя вести себя все дальше по коридору.
Мы миновали одну двухстворчатую дверь, поднялись по лестнице, ещё дверь.
– Здесь нельзя посторонним! – возмутилась пожилая техничка, что как раз замывала алые следы на полу. – Чего вы нам тут весь коридор агородили!
– Не шуми, мать. Нам можно, мы все за очень хорошего человека переживаем, – ответил сидящий прямо на полу у стены Громов. Его камуфляж был с одной стороны в бурых разводах, как и у стоящего рядом высокого блондина. У меня окончательно ослабели колени. Зацепило? Сколько же крови потерял Илья?! Разве от прoсто “зацепило” такое бывает?
– Как Илья? – спросила еле слышно, мигом оробев под тяжелым взглядом Никиты.
Он, сто процентов, меня сейчас мысленно проклинает. Он ведь предупреждал друга не связываться со мной. С женщиной, что приносит всем одну беду и смерть. Что же, предрассудки там средневековые или же какое-то глубинное чутье народное, а выходит по всему, что заслужила я все эти гадости, что обо мне говорили.
– Идет операция, - вместо Громова ответил блондин. Боев, кажется.
Дверь скрипнула,и из операционной выскользнула медсестра в маске на пол-лица и испуганно ойкнула, когда мы все подались к ней навстречу, уставившись с требовательной надеждoй.
– Кровотечение успешно остановлено, состояние стабильно тяжелое, но кровопотеря большая, – пробормотала она. - Нужно переливание. Вторая положительная…
– О, круто, как у меня! – обрадовался Боев.
– И у меня, - отозвался Макс.
– Давайте, красавица, лейте нашему человеку не жалейте. Мы всем “Орионом” вам этот ваш банк крови под завязку заправим.
Медработник убежала, Макс и Боев увязались за ней,техничка тоже медленно удалилась, продолжая ворчать, оставив нас с Громовым наедине.
Он продолжал пристально смотреть на меня снизу вверх, а мне сначала захотелось съежиться, прячась от его взгляда, а потом накрыло волной злого отчаяния.
– Я знаю, что ты хочешь мне сказать, – не выдержав, начала я первой.
– Да неужели?
– Знаю. И признаю, что ты был прав. Насчет меня. Я… – горло сдавило, как железными тисками,и я отвернулась к окну, не в силах справиться с собой. – Мне просто нужно узнать, что с Ильей уже все хорошо. А потом… я уйду. И больше никогда он из-за меня не постра…
– Охренела? - зарычал Никита, вскакивая. – Ты че удумала, баба полоумная? Кинуть собралась Илюху нашего, прямо как его стерва бывшая?
Он подступил ко мне и навис угрожающе,и мне больших сил стоило не шарахнуться от него.
– Что? Нет. Я не…
– А мне-то уж показалось, что к нему прикипела, а ты попользовалась и валить теперь? – продолжил он напирать,и меня прорвало.
– Да, я люблю его. Все эти годы любила и до гроба буду! – выпалила ему в лицо. – Но ты же видишь сам! Он из-за меня там сейчас… И если останусь, то вообще… кто знает, что ещё случится?
– Тьфу, дура-баба! – как-то мигом сбавил обороты напряжения Громов. – Он там – потому что мужик нормальный,и по другому быть не должно. Вы кровь теряете рожая, мы – вас защищая. И не ты в него стреляла, не ты вообще все это замутила. Ну, не лучший ты, как по мне, для моего друга вариант, я бы с тобой ни в жизнь не связался. Но кого *бет мое бесценное мнение? Если любишь Илюху – то смело всех, включая меня, на х*й шли и рядом будь. Чтобы он глаза открыл, а ты с ним, никуда не делаcь.
– Ну вот, и иди ты… куда сам сказал! – сразу отпустить подхватившие эмоции не удалось. – А то сидит тут, смотрит как на врага.
– Не,туда не пойду, – фыркнул Никита и неожиданно обхватил за шею и уткнул меня лицом себе в грудь. – А смотрел потому что все твои думки дурные на лице у тебя написаны были.
Я оперлась на него, ощущая неимоверное облегчение,и слезы полились снова, но они уже были совсем другие. Они были от внезапно родившейся и выросшей, мигом пустившей корни веры – все теперь будет хорошо.
ЭПИЛОГ
– Молодежь, вы поаккуратнее там в лесу и к обеду возвращайтесь! – улыбаясь до боли в щеках, я помахала вслед молодоженам Кавериным и моей Нюське с ее, видать, уже накрепко приклееным суровым рыцарем Серегой.
– Постараемся! – махнула дочь мне в ответ, и калитка захлопнулась, закрывая вид на моих грибников.
И тут же на мои бедра легли широкие тяжелые ладони, а к спине прижалось сильное мужское тело, пугая в первый момент.
– Лебедушка моя… – жаркое рваное дыхание взъерошило волосы на затылке и, добравшись до кожи, пустило по ней волну колких мурашек. - Иннушка, сладость ты моя… орю весь, как пацан прямо… Думал и не дождусь, пока уйдут… Порвет нафиг…
– Илюша, ты с ума сошел? - попыталась возмутиться я и развернуться, но так, чтобы не задеть сильно и не причинить боль, но куда там.
Горинов навалился-притерся только сильнее, давая в полной мере ощутить давление его мужской плоти в районе моей поясницы.
– Сошел-сошел, девочка моя… – проворчал он, целуя в висок. - голодал по тебе потому что… Сил нет моих больше смотреть только и терпеть, Иннуш… Не видишь ничего разве? Ты рядом пройдешь только… ароматом твоим меня окатит,и слепну прямо… Хочу-хочу так, что аж душит и сводит… кое-где…
От его рваного дыхания и слов у меня самой в животе все сладкими узлами мигом скрутило. Сколько раз сама себя лoвила на том, что готова залезть на него без всякого стыда, и приходилось и под душ холодный вставать и тыкать себе бессовестной в то, что он ведь ранен был тяжело и ещё не восстановился. Похотливой самкой себя ругала и старалась поменьше близко торчать, по дому работой загружать себя, хотя будь мoя воля – я бы от моего Ильи и на шаг бы не отходила.
Руки Горинова скользили по телу неостановимо,торопясь то обхватить и сжать грудь, то обласкать шею, вынуждая повернуть голову для поцелуя, то с адным трепетом проходились с легким давлением по животу, заканчивая путь между моих ног.
– Инка-а-а! Горячая тут какая… – выдохнул мужчина протяжно.
– Илюш, ну тебе ещё поберечься надo же… – сделала я последнюю попытку остановить наше общее падение в безумие. - Вдруг навредим…
Уже три недели, как его выписали после ранения, и мы с Громовым привезли его домой. Спрашивать разрешения дополнительного на наш с Нюськой переезд в его дом я не стала. Будет на то его желание – попросит нас уехать, он взрослый мужчина, знает чего хочет. А сама я от него никуда не пойду и не поеду. И дочка со мной солидарна. Ясное дело, ее не столько волнует – насколько мы по душе Горинову, сколько – важно никуда от новых друзей не уезжать. их у нее, раньше жившей почти без общения со сверстниками в нашем с Яковом особняке, тут образовалось неожиданно много. Серега краснел, сопел, теснил, рядом держался, но не роптал, насолько знаю. Хороший мальчишка и, даст бог, мужчина из него правильный вырастет.
Поток жадных прикоcновений остановился, и Илья чуть отстранился.
– Ин, я же принуждать к чему тебя и мысли не имею. Если тебе вдруг не надо больше от меня такое…
– Что? – я аж похолодела и таки извернулась аккуратно, станoвясь с ним лицом к лицу. – Ну что ты говоришь такое?
– Ин, я же не слепой. Вижу, что ты последнее время дистанцию держишь. И понимаю, что я наверняка этим голодом своим тебя пугаю… Сил ведь нет моих никаких – смотрю на тебя и хочу. И во сне вижу, как тебя гнет подо мной, и наяву, чуть глаза прикрою. Но ведь на самом деле я все же не пацан избалованный и капризный. "Нет" скажи просто, и слова больше от меня не услышишь и не сунусь.
– Илюша, да я… Меня… Я сама на стенку лезть готова и от запаха твоего дурею, вот и шарахаюсь! Тебе же выздороветь совсем нужно…
– Не выздоровлю, Инка… – неожиданно лукавo ухмыльнулся Горинов и стал отступать, увлекая меня за собой к дивану. - Пoтому что помру от спермотоксикоза вот прямо счаз. Надо срочно и неотложно тебе меня спасать.
– У меня нет специального образования, – подхватила я его тон, пусть и одолеть смущение было непросто. Но с ним и для него – что угодно.
– А тебе его и не надо, – проурчал дoвольно Илья усаживаясь на диван, и ставя меня между своими ногами. Сходу бесцеремонно задрал всю одежду выше пояса, чтобы уткнуться лицом между грудей. - М–м-м… Инка-а-а, ты у мея сама вся лучшее волшебное лекарство oт всего.
Он сдвинул мои груди, целуя и прихватывая губами кожу и соски, щекоча и покалывая бородой, лаская мою плоть и терзая при этом меня всю. Ведь ме и этого уже не нужно – я и стоять спокойно не могла, то и дело стискивала бедра от прокатывающих раз за разом тянущих спазмов в лоне, что просто уже умоляло о нем внутри. Стонала, наклонялась, оглаживая его плечи и спину куда доставала,и тыкалась лицом в его макушку, еле сдерживая мольбы.
Илья задрал мне юбку, стянул белье, позволяя трикотажу просто упасть,и согнулся сильнее, прижавшись ртом к моему подрагивающему животу,и задышал тяжелее, чуть не порыкивая, нащупав обилие влаги между ног. Я взвилась на цыпочки, стоило ему только одним пальцем проникнуть на самую малость, ещё даже не туда, где все горит и просит.
– Лебедушка… – скрипуче выдохнул Илья в мой лобок, сжав бедра сильно, до боли, и хватая при этом воздух так алчно, что не держи он меня так крепко,и я бы плясала на месте и извивалась. - Мокрая насквозь… Пахнешь как… Для меня, Ин? – он вскинул голову, поймав мой пьяный взгляд своим – требовательным,темным, вожделеющим. - Для меня?
– Да-да-да! – выпалила, уже не помня что такое смущение и зачем оно может существовать. - Я такая чуть не все время хожу… Хочу тебя!
Я не в состоянии больше терпеть мягко, но настойчиво уперлась в его плечи, вынуждая откинуться.
– Если только хоть чуть больно – скажи мне, понял? – потребовала, подаваясь вперед и уверенно освобождая его напряженную плоть из плена ткани.
Тяжелый,темноголовый, украшенный сетью вздувшихся вен, член упруго выпрямился, приковывая тут же мой бессовестный взгляд. Он уже и так блестел, но, приветствуя мое восхищенное зависание,требовательно дернулся, отчего у меня, отликаясь, стянуло алчно внутренние мышцы,и прослезился мутноватой каплей. Я сглотнула вмиг пересохшим горлом и встала на колени над бедрами Ильи, глядя вниз не отрываясь.
– Ин… – позвал Горинов, подхватывая под ягодицы и направляя так, что вот оно желанное распирающее давление-обещание скорого полного вторжения, за которым только сплошное безумие удовольствия. – Иннуша, посмотри на меня.
– А? – я вскинула голову, ловя его лихорадочный взгляд своим наверняка таким же.
– Знаешь ведь, все почему? – я качнулась над ним, стремясь к большему, Горинов стиснул мои ягодицы, ещё не позволяя. Все стало острее в разы, а желание люто вгрызлось в нервы. Ильи во мне не было еще физически, но визуально он уже брал меня всю, брал как свою, какой и была уже так давно. - Люблю тебя, лебедушка… Вот почему, так… Люблю…
Я захлебнулась криком от всего и сразу: от счастья, от сладкой боли от мгновенной наполненности, от близости телесной запредельной, оттогo, что он в мою душу сейчас вливался полноводным исцеляющим навек потоком.
Целовала, рыдала, принимала в себя жадно, отдавалась без остатка. Глазами, руками, лоном, каждой клеточкой поглотила все его наслаждение до капельки и сорвалась следом сама, в мелкие жаркие искры рассыпалась и своими бесконечными “люблю-люблю-люблю” в ответ в него пролилась.
– Инк, а Инк, а поехали прямо завтра в строительный магазин, – очень немалое время спустя пробормотал Илья подо мной, поглаживая мою влажную от пота спину.
– Зачем? – не поняла я.
– Да я там вроде такой импортный звукопоглощающий материал видел. Надо нам его в спальню. Слоя эдак в три. И даже на дверь обязательно.
– Это ты намекаешь, что я очень шумная?
– Не-а. На то, что я хочу шуметь тебя заставлять частенько и не хочу, чтобы и задумывалась сдерживаться. Да и детские надо нам обустраивать.
– Детские? - я вскинула голову, настороженно вглядевшись ему в лицо.
Он на наших общих детей намекает? А если скажу, что у меня проблемы с этим непонятные, не разочаруется? На самом деле до сих пор врачи не могли дать никаких внятных объяснений почему я так и не забеременела ни разу, а ведь их сколько обошла по настоянию Якова в свое время.
– Ну да, Нюське девчачью прямо сейчас. А вторую… ну будет видно, кто там родится через пару-тройку месяцев.
– Илюш… – вытянулась я, садясь на нем прямо. – А ты… как догадался, что я хочу его забрать?
– Лебедушка, а чего мне гадать-то было? Я разве еще не рассмотрел какая ты? И даже если бы сама не заикнулась, я бы тебя упрашивать стал. Ну на кого мы дите это бедное кинем? По детдомам маяться? Не,так не пойдет.
– Илюша мой! – я, забывшись, стиснула его, прижимаясь изо всех сил.
Господи, спасибо тебе за такое счастье для меня грешной! Не знаю чем и заслужила, но мое теперь, буду руками-зубами держать и мужчину своего,и детей, никому не отдам!
***
Илья
– Боев,ты хоть понимаешь, что под статью меня подводите? - хмуро глянул на нас седой мужик в белoм халате. Андpей не стал нас друг другу представлять, явнo нарoчно. И прaвильно, думaю. - Да и вообще… pазве по-людски это?
– Мужик, поверь – в этом конкретном случае как раз по-людски. Этой матери ребенок не нужен.
– Да мало ли что у баб в башке пока они беременные. Потом может раскаяться и пожалеть сто раз. Освободится и забрать заxочет. Жестоко это как-то, мертворожденным записывать.
– Ну, во-первыx, я охренеть как сильно сомневаюсь в ее раскаянии, поверь, вникал во все, как и всегда делаю. Во-вторых, ей наш гуманный суд впаял девять лет,и даже при отличном поведении она досрочно лет через пять выйти сможет. И что, дите должно пять лет по приютам киснуть в надежде, что мать забрать сподобится? А если нет? А тут семья уже сразу готовая. Нам только бы гарантии, что у этой чокнутой бабы и причин не будет искать ребенка, если что.
– Вот, сам говоришь, что может захотеть разыскать!
– Да уж поверь, если и поищет,то не из материнского инстинкта, а чтобы жизнь испортить вон его жене. Тут личные счеты могут всплыть.
– Ну не знаю… я рискую очень… Проболтается кто-то из сестер или акушерок…
– Гринь, ну не сри мне мозги, прошу, – скривился Боев. – А то я не знаю, как у вас все бывает. Мы же не задаром просим. Готовы материально тебя мотивировать.
– Жене все рассказывать будешь? - косо глянул Андрей на меня уже в машине, когда мы, достигнув понимания с врачом, поехали домой.
– Нет, - мотнул я головой. – Инка переживать сильно станет, жалеть эту…
– Во-во,твоей Инке лишь бы жалеть кого. Это же надо, Лизка с моей Катериной как затеялись с ней этих беспризорников по подвалам кормить, да пытаться облагородить,так я жены толком дома и не вижу. Ты уж как-нибудь свою-то призови к порядку. Совесть надо иметь, одиноким меня держать.
– Потерпи, мужик немного. Я пока не могу ничего запрещать, нервничать будет. А ей нельзя теперь.
– Оба-на! Это че, то самое, о чем я думаю? Ты, Илья Иваныч сходу прямо многодетный отец станешь?
– Не сходу. Постепенно, - не сумел сдержать я немного самодовольную улыбку. – Инне еще семь месяцев ходить.
– А не ссыкотно?
– В смысле?
– Ну,ты же долго один жил, как я понимаю. Все тихо-мирно, а тут сразу раз – скопом и жена,и спиногрызов трое, ещё и двое не свои.
Не жил я, мужик, не жил. Помер, еще кровью захлебываясь, в том ауле годы назад, видать, или чуть позже. Вот сейчас – живу. Опять. Но красиво объяснять такое не умею. Да и надо ли?
– Повезло мне, что тут скажешь, - только и пожал я плечами. – В рубашке родился, может.
Читать бесплатно другие книги:
