Есть что скрывать Джордж Элизабет

6 августа

Ил-Пай-Айленд Твикенхэм Большой Лондон

Дебора оставила машину на свободном месте парковки на берегу Темзы напротив Ил-Пай-Айленд перед самым рассветом. Она никогда раньше не была в этом месте. Даже не слышала о нем, хотя жила в Лондоне с семнадцати лет. Естественно, никто не пытался скрыть от нее существование этого острова, но, как ей удалось выяснить, его лучшие деньки остались в прошлом. Даже слава маленькой мекки рок-н-ролла в 1960-х не спасла его от сегодняшнего забвения.

Посоветовав Деборе поговорить с доктором Филиппой Уэзеролл, Нарисса порекомендовала повторить утреннее путешествие, которое совершила она сама, когда искала врача в надежде, что личная встреча – в ее доме, прежде чем она отправится на работу – поможет убедить ее, что появление в документальном фильме Нариссы даст надежду девочкам, которым может грозить опасность, и женщинам, уже пострадавшим. Но ее усилия, призналась Нарисса Деборе, ни к чему не привели. Она пожертвовала несколькими часами сна и ехала целый час, потратив бензин и драгоценное время. Доктор Уэзеролл ответила, что не хочет привлекать к себе внимание из страха преследования.

– Попробуйте, – сказала Нарисса Деборе. – У вас же не фильм – может, вам больше повезет. – Она поделилась информацией о хирурге, для сбора которой потребовался целый час блуждания в Сети с помощью разных поисковых систем и банков данных. – Можете сначала позвонить, но я бы не советовала. Именно так я и поступила – и готова поспорить, что она записала свой отказ и выучила его наизусть.

Деборе нужно найти дом доктора Уэзеролл на Ил-Пай-Айленд, сказала ей Нарисса. У коттеджей там нет номеров, так что Деборе придется ориентироваться на «Магонию»[13]: дом кремового цвета с синей черепицей ярдах в двадцати от главной дороги, пересекающей остров. Названия у дома нет, но там есть штакетник, давно нуждающаяся в ремонте беседка, неухоженная лужайка, несколько чахлых кустов и немного декоративной травы.

Дебора спросила, как вообще попасть на остров, который находится посреди Темзы. Ответ Нариссы – «не волнуйтесь, сами увидите» – не вселил уверенности, но Дебора решила довериться ей. Все еще спали, когда она оставила записку на разделочной доске в кухне и поехала в Твикенхэм, а там увидела, что имела в виду Нарисса. На остров вел арочный пешеходный мост, перила которого украшали маленькие цветы петунии, красные и белые.

Оказавшись на мосту, где легкий утренний ветерок обманчиво обещал ослабление жары, Дебора увидела, что остров невелик. Вдоль берега были построены коттеджи с выходом к реке, и в слабом утреннем свете она смогла разглядеть маленькие причалы или просто причальные столбы, а также моторные лодки, байдарки, шлюпки и каноэ. Остров был очень зеленый. У самой воды росли огромные ивы. Тополя, каштаны и липы отбрасывали тень на извилистую мощеную дорожку. Вокруг ни души – только мелькание птиц и воркование голубей. В другое время дня Ил-Пай-Айленд, вне всякого сомнения, был оживленным местом.

Коттедж с синей крышей, как выяснила Дебора, находился рядом с мощеной дорожкой, совсем близко, – Нарисса описала его достаточно точно. Она пропустила пустые оконные ящики для растений и пустую шпалеру, однако все остальное оказалось на месте. Но в доме было темно. Доктор либо уже уехала на работу, либо еще спала, либо находилась в глубине дома, так что свет не был виден с дорожки. Раз уж она забралась так далеко, решила Дебора, нужно испытать удачу. Она миновала покосившуюся калитку, которая держалась на одной из двух петель.

Крыльца в доме не было, только приподнятая площадка перед дверью. Поискав звонок, Дебора поняла, что нужно стучать, и с силой ударила костяшками пальцев по дереву. На стук отреагировал только рыжий полосатый кот, довольно худой. Он вышел из-за угла дома и принялся тереться о ноги Деборы, жалобно мяукая. Затем над дверью зажегся свет, хотя на улице было уже достаточно светло, так что Дебору можно было рассмотреть из дома. Дверь открылась. Кот, воспользовавшись шансом, прошмыгнул в дом.

– Кто вы, черт возьми? И какого дьявола стучите в мой дом в такое время?

Не слишком успешное начало.

– Доктор Уэзеролл? – спросила Дебора.

– Что вы хотите? Кто вы? – Хозяйка дома шагнула вперед. Невысокая, не выше метра пятидесяти пяти, в черном обтягивающем костюме из неопрена. В руке у нее была ветровка из ткани, которая светится в темноте, когда на нее попадает луч света. Ноги босые.

– Погодите. – Это прозвучало резко, как команда. – Вас послал тот чертов режиссер? Марисса… как там ее?

– Нарисса Кэмерон. На самом деле я…

– Ни при каких условиях – можете ей это передать. Это не обсуждается. Мне нечего добавить.

– Речь не о ее фильме, – сказала Дебора. – Я фотограф. Может, вы поговорите со мной? Это займет пять минут. Клянусь, это не имеет отношения к фильму Нариссы.

– В любом случае меня это не касается. И у меня нет пяти минут. Я уже опаздываю к реке.

Она решительно развернулась, и Дебора решила, что дверь сейчас захлопнется перед ее носом. Но доктор Уэзеролл так же быстро вернулась, держа в руке кота. Потом выкинула его на улицу. Он возмущенно мяукнул и стрелой бросился в дом.

– Проклятье! Чертов кот!

В свете лампы Дебора увидела на краю площадки перед дверью две пустые миски в форме кошачьих голов.

– Похоже, для еды и воды?

– Это даже не мой кот! – рявкнула доктор Уэзеролл. Потом прибавила: – Черт возьми. – Откуда-то слева от двери извлекла кувшин с водой и пакет с сухим кормом. – Убирайся оттуда, если хочешь что-то получить, Дариус! – крикнула она и наполнила миски.

Дариус? Дебора с удивлением посмотрела на довольного кота, появившегося на пороге.

– Терпеть не могу кошек, – заявила Филиппа Уэзеролл.

– Тогда возникает вопрос: зачем вы кормите этого?

– Ответ очевиден. Потому что я дура.

Доктор Уэзеролл убрала еду и воду, взяла пару кроссовок, вышла за дверь и закрыла ее за собой. Согнувшись в талии – колени остались прямыми, отметила Дебора, – надела кроссовки. Судя по всему, врач находилась в прекрасной физической форме.

– Если вам нужно пять минут, можете получить их во время прогулки, – сказала она Деборе и направилась к калитке. Выйдя на дорожку, повернула направо, в противоположном направлении от моста.

Дебора последовала за ней. Доктор Уэзеролл, поняла она, была настроена решительно. Женщина шла быстро, и Дебора едва поспевала за ней. Совершенно очевидно, что ни о каких пяти минутах речи быть не могло. Поэтому она начала рассказывать: о проекте, над которым работает для департамента образования, о «Доме орхидей», о книге фотографий, которую собирается делать, об идее закончить книгу интервью с ней.

– Нарисса о вас высокого мнения, – закончила Дебора.

– Очень мило с ее стороны. – фыркнула хирург. – Вряд ли меня это должно волновать. Но я подробно объяснила Нариссе, почему по возможности предпочитаю оставаться в глубокой тени. Меня не назовешь популярной фигурой среди той части нигерийского и сомалийского сообщества, где калечат женщин, не говоря уже о неуверенных в себе мужчинах, которые ищут обрезанных и зашитых женщин, чтобы их сексуальные возможности – вернее, их отсутствие – никогда не могли сравнить с возможностями другого парня. Вы говорили с этими женщинами?

– Говорила. И меня не встречали с распростертыми объятиями – что вряд ли удивительно с учетом природы этой проблемы, не говоря уже о нашем обществе, но я с ними говорила. Можно спросить: почему белая женщина занялась восстановительной хирургией?

– Я училась во Франции. Они – пионеры в этом вопросе, так что я, что называется, припала к источнику.

– Вы всегда занимались восстановительной хирургией?

– Нет. Я, как и большинство людей, ничего не знала о том, как калечат женщин. По специальности я акушер-гинеколог.

– Как случилось, что вы занялись тем, что делаете сейчас?

Они подошли к воротам с кодовым замком. Доктор Уэзеролл набрала шифр, открыла ворота и направилась к воде.

– Однажды меня пригласили проконсультировать особый случай. У ребенка развилась инфекция, не поддававшаяся лечению. Она вроде бы затихала, исчезала, а затем появлялась вновь, еще более сильная. Ей сделали операцию за десять недель до того, как она попала ко мне.

– Что с ней случилось?

– Она умерла. Родители слишком долго тянули, прежде чем обратиться в больницу.

– Ужасно.

– Это еще не всё. Ей было три года.

– О боже. Это… Я даже не знаю, как это назвать.

– Страшно, ужасно, бесчеловечно, гнусно, отвратительно, шокирующе, чудовищно, омерзительно… Словами это не опишешь, правда? После того случая я решила, что должна что-то делать. Но, как вы верно заметили, я белая женщина, и не просто белая женщина, а англичанка. Я понимала, что будет почти невозможно объяснить любой женщине из общин черных иммигрантов, все еще практикующих калечащие операции на женских половых органах, что их культура – или по крайней мере часть тех, кто принадлежит к этой культуре, – придерживается невежественной традиции, угрожающей здоровью девочки, ее будущему, ее способности иметь детей, а возможно, и жизни. Кроме того, у меня нет таланта красиво говорит, убеждать и все такое. Поэтому я предложила свои услуги женщинам, которым уже причинили вред.

Они прошли вдоль здания и вышли на широкий бетонный причал. Здание оказалось лодочным сараем. Внутри горел свет, и кто-то уже выдвинул вперед высокую стойку с лодками. Доктор Уэзеролл ловко подцепила одну из них и спустила на землю.

– Потребовалось много лет, чтобы завоевать доверие, но мне помогла Завади. Она увидела смысл в том, что я делаю и что могу сделать. Начала направлять ко мне молодых женщин. И до сих пор направляет.

– Как вы узнали о «Доме орхидей»?

– Из интернета. Разве не так все делается в наше время? Установила контакт с несколькими группами борющихся с практикой, калечащей женщин. «Дом орхидей» откликнулся одним из первых. Я объяснила, чем занимаюсь: устраняю повреждения, восстанавливаю структуру, а если тот, кто калечил девочку, не затронул нервы клитора, то восстанавливаю и его. То есть восстанавливаю до такой степени, чтобы пациентка могла хотя бы немного получать удовольствие от секса. – Доктор Уэзеролл посмотрела на реку и добавила тоном, указывающим, что разговор окончен: – На этой планете с женщинами могут делать еще более ужасные вещи, но я о них еще не знаю. Однако со временем поняла, что, когда дело касается насилия над женщинами, всегда найдется человек, готовый воплотить любую безумную фантазию. – Она кивнула Деборе и взяла со стеллажа два весла. Отнесла их к кромке воды, потом вернулась. – Я бы хотела вам помочь, но не могу. Ради тех женщин я не могу позволить, чтобы меня вывели из игры человек или группа людей, не одобряющих мою работу.

Но Дебора знала, как важно, чтобы работа доктора Уэзеролл попала в книгу. Это был бы луч надежды для тысяч искалеченных женщин как в Великобритании, так и за ее пределами.

– Я понимаю, но, может, мы придем к компромиссу? – сказала она. – Как насчет интервью и одной или двух фотографий во время работы? Вашего лица там не будет. И имени тоже.

Доктор Уэзеролл снова подняла лодку, подтащила к воде, установила весла.

– А какой в этом смысл?

– Надежда, – сказала Дебора. – Поддержка. Интерес со стороны других хирургов, которые могут пройти такое же обучение, как вы.

Доктор Уэзеролл задумалась, хотя настойчивость Деборы ее явно раздражала. Тем не менее через несколько секунд она спросила:

– Никаких имен? Ни моего, ни анестезиолога, ни медсестры, ни пациентки? И вообще пациентка может отказаться от съемок, так что наш разговор не обязательно к чему-нибудь приведет. На это вы согласны?

Управляла ситуацией не Дебора. Но она явно продвинулась дальше Нариссы.

– Конечно, с радостью.

Стритэм Южный Лондон

Здание, в котором находилась квартира Тео Бонтемпи, было расположено на Стритэм-Хай-роуд, в той части, которая могла похвастаться широкими тротуарами и раскидистыми лондонскими платанами с их характерной облезающей корой. Они давали густую тень, хотя без летних дождей их листья запылились и выглядели какими-то усталыми.

Линли припарковал свою «Хили Элиотт» на самом просторном месте, которое только смог найти, прямо напротив похоронного бюро «Максвелл бразерс», чуть дальше магазина напольных покрытий «Карпетрайт», предлагавшего ламинат за полцены. Многоквартирный дом находился на противоположной стороне улицы – ничем не примечательный в архитектурном отношении серый бетон, какой-то кустарник и несколько разбросанных по фасаду балконов. Похожие дома строили в странах бывшего Восточного блока – прямоугольные и непритязательные, с простыми ступеньками и простыми поручнями, ведущими к простым входным дверям.

Томас перешел через дорогу. Хейверс успела приехать в Стритэм раньше него. Ее потрепанный «Мини» был припаркован прямо перед домом с характерным для сержанта пижонством: два колеса на тротуаре и освещенная солнцем выцветшая табличка с надписью «Полиция» на руле.

Рядом с дверью – простые почтовые ящики и вертикальный ряд звонков. Над звонками – камера наружного наблюдения, вездесущий атрибут современного Лондона.

Линли нажал кнопку рядом с фамилией Бонтемпи, и ему ответил бесплотный голос Хейверс:

– Да? Я могу вам помочь?

– Очень на это надеюсь, – ответил он.

– Отлично. Второй этаж, сэр. Лифт не слишком надежен, так что я бы пошла пешком. Лестница в конце коридора.

Она впустила его в дом, и он увидел, что внутри здания, как и снаружи, нет ничего примечательного. На полу в коридоре квадраты простого линолеума, желтого в серую крапинку, на каждой двери черные металлические номера квартир, два замка и глазок. Лестница – отделенная от коридора уродливой пожарной дверью, какую можно увидеть в любом многоквартирном доме в любом уголке страны, – оказалась бетонной, как и ступеньки на входе; металлические перила когда-то были выкрашены блестящей черной краской, но теперь облупились. Линли поднялся на второй этаж и увидел Хейверс, которая ждала его у открытой двери примерно посередине коридора. Бумажные бахилы на ее ногах и обтянутые латексными перчатками руки почему-то вызвали у него ассоциацию с мышкой Минни. Но он не стал об этом говорить.

– Давно ты тут?

– Минут двадцать. Только что обследовала кухню. Ничего интересного, разве что подгнивший салат «Айсберг» нам о чем-то расскажет. Обратите внимание на отпечатки пальцев в пыли, когда войдете, сэр. Парни, осматривавшие место преступления, были, как всегда, не слишком аккуратны.

Она протянула ему вторую пару перчаток и бахилы. Томас натянул все это на себя и прошел вслед за ней в квартиру.

Квартира оказалась довольно просторной. Дверь в центре коридора справа вела в большую спальню с вместительным платяным шкафом и примыкающей к ней ванной комнатой. Слева – два больших комода, а прямо впереди – гостиная с балконом, выходящим на Стритэм-Хай-роуд. Балконная дверь была открыта – в надежде на ветерок, подумал Линли, – и, кроме того, в комнате работал вентилятор. Поток воздуха от него шевелил стопку бумаг на обеденном столе, прижатых кулинарной книгой с африканскими блюдами.

– Давай-ка взглянем на это, – сказал Линли. – Я займусь вентилятором.

Хейверс направилась к книге, а он выключил вентилятор и вышел на балкон. Там обнаружилась коллекция страдающих без воды растений и восемь деревьев бонсай разных видов. Внизу ящик для инструментов. Линли открыл ящик и увидел садовые инструменты, а также проволоку и маленькие, похожие на маникюрные ножницы, которыми подрезают и формуют бонсай.

Вернувшись в комнату, он заметил перед комодом с плоским телевизором незапечатанную картонную коробку, на которой лежали личные вещи – вероятно, из кабинета детектива в Эмпресс-стейт-билдинг. Среди них была чистая кружка для кофе с надписью «Ура Джорджу!» и «Ай да парень!» по окружности, нож для сыра, ножницы, стопка перетянутых резинкой конвертов, две пачки чая с бергамотом и несколько фотографий в рамках. Похоже, это были ее близкие родственники – отец, мать, две маленькие девочки, а также собаки. На одном из снимков семья отмечала Рождество, на другом они отдыхали в каком-то месте с солнечным климатом. Родители белые, сестры черные.

Пока Хейверс изучала бумаги на столе, он направился в спальню. Из мебели там была только широкая кровать, комод с зеркалом, две прикроватные тумбочки и две одинаковые лампы. У боковой стены стоял книжный шкаф, у противоположной – платяной. Среди книг были биографии – в том числе Винни Манделы, Мэри Принс, Эфунрой Тинубу и Гарриет Табмен – и романы писательниц, имена которых ему были не знакомы: Чимаманда Нгози Адичи, Лейла Абулела, Ама Ата Айду. Ящик одной из прикроватных тумбочек был пуст. В другом вещей тоже оказалось немного: пакет с бумажными салфетками, коробочка с силиконовыми затычками для ушей, которые часто используют пловцы, маска на глаза, бальзам для губ и флакон с лосьоном для ног. Рядом с лампой на тумбочке лежала зарядка от мобильного телефона. На крышке комода, на маленьком старинном подносе с изображением тукана компании «Гиннесс», лежало пять золотых браслетов, связка ключей на кольце с сердитой птичкой Твиди и два кольца – вероятно, помолвочное и обручальное. У обручального на внутренней стороне были выгравированы инициалы РК и ТБ, разделенные сердечком. В ящиках комода лежали аккуратно сложенные трикотажные футболки, белье, пижамы и огромное количество бижутерии.

На обратной стороне двери спальни на крючке висела холщовая сумка через плечо, но ее содержимое, вываленное на кровать, не представляло интереса. Сорок пять фунтов разными купюрами, монеты в кожаном кошельке и специальный, с защитой от воров, футляр со скидочной картой, двумя кредитками, проездным, водительскими правами и карточкой, на которой указано, что в случае внезапной смерти владелец согласен стать донором органов.

Когда Томас укладывал все это назад в сумку, в дверях появилась Хейверс.

– Сэр, там что-то странное. – Вид у нее был озадаченный.

– Что? – спросил он.

– Лежала под кулинарной книгой вместе со всем остальным. Как вы думаете, откуда она у Тео Бонтемпи?

Хейверс протянула ему визитную карточку. Линли с удивлением прочел надпись.

– Понятия не имею. – Он сунул карточку в карман. – Я этим займусь. Пусть Нката приезжает сюда как можно быстрее. Нам нужна подробная информация о жизни Тео Бонтемпи, как отсюда, так и с места работы. Это означает всех, кто приходил и уходил, кого засняла камера видеонаблюдения, когда они звонили, чтобы войти в дом. Кроме того, нам нужны записи камер в ближайшем окружении. Всё за тот день и ночь, когда на нее напали. Люди, машины, номерные знаки – и данные с камеры автоматического распознания автомобильных номеров, если такая имеется поблизости. У нас есть ее мобильник?

– Ее бывший – то есть который скоро станет бывшим – муж сказал, что оставил телефон на прикроватной тумбочке, когда уходил из квартиры. Его там не было?

– Не было. А ты веришь мужу?

– Насчет мобильника? – уточнила Барбара и, когда он кивнул, прибавила: – У меня записано. Конечно, он мог и солгать.

– Попробуй выяснить, где телефон. Возможно, его забрали криминалисты. У нас есть список всего, что они изъяли?

– Составляют. Думаю, что они забрали всё, что могли, и отвезли в лабораторию.

– Проследи, чтобы у нас был этот список.

Они вышли из спальни, и Линли вернулся вместе с Хейверс в гостиную.

– Ноутбук? – спросил он.

– Думаю, в этой штуке, похожей на комод, если он у нее вообще есть. У меня, например, нет.

Томас подошел к комоду, который был похож на те, что предпочитают датчане, – три ящика во всю длину и три полки под ними. Средний ящик, выдвигаясь, превращался в стол, на котором лежал компьютер. Аккумулятор был полностью разряжен. Линли убрал ноутбук в пакет вместе с проводом и отложил в сторону – с этим разберется Нката. На той же рабочей поверхности лежал ежедневник, раскрытый на дате за несколько дней до убийства Тео Бонтемпи. Линли окинул его взглядом и тоже отложил в сторону. «Это для Хейверс, – подумал он. – Нужно восстановить последние дни Тео Бонтемпи».

Закончив осмотр, Томас присоединился к Хейверс, которая исследовала кухню. Сообщив о ежедневнике Тео Бонтемпи, он сказал, что теперь нужно допросить всех жильцов дома. Пусть займется этим, когда закончит в квартире. Потом ей поможет Нката. «Тем временем, – сказал Линли, – я сам попытаюсь выяснить, как в квартире убитой оказалась визитная карточка жены его лучшего друга».

Мейвилл-Эстейт Долстон Северо-восток Лондона

«Наверное, отец считал, что меня нет дома, – подумал Тани. – В противном случае он никогда не привел бы женщину в квартиру». Ни Монифы, ни Сими тоже не было, что само по себе беспокоило Тани. Но из-за этого Абео мог предположить, что сын тоже отсутствует – как обычно в это время дня. Собственно, как и отец. В это время Абео должен быть на рынке на Ридли-роуд, либо в мясной лавке, наблюдая за своими помощниками, либо обновляя лед на рыбных прилавках снаружи.

Поначалу, услышав голос отца, Тани подумал, что тот пришел с матерью. Логика была простой: Абео говорил о деньгах. В этом не было ничего необычного. Отец всегда говорил о деньгах. Но в этот раз называлась конкретная сумма: три тысячи фунтов.

– Это были три тысячи чертовых фунтов, – говорил он. – Клянусь тебе, она получит хорошую оплеуху, если не…

Его перебил женский голос, слегка насмешливый:

– Всего лишь оплеуху?.. Ты не понимаешь, Абео. Глупо думать, что на этом все закончится. – От акцента, с которым говорила женщина, у Тани все похолодело внутри. Голос был незнакомый – но акцент нигерийский, как у Абео и Монифы.

– Значит, это будет пряжка от ремня, – сказал Абео. – Не знаю, откуда у моей жены такие мысли.

– Ага. Вот именно. Нас должны держать в повиновении наши мужчины, – сказала женщина. – Так все устроено. Такова наша природа. Ты этого не знал?

Тани встал с кровати и вышел в маленький коридор. В конце коридора у арки, ведущей в гостиную, он остановился, задержал дыхание и выглянул в проем, чтобы увидеть, с кем говорит отец.

– Да-да, – отвечал Абео. – Возможно, я слишком долго не призывал ее к порядку, позволял делать то, что она хочет.

Женщина, с которой говорил его отец, была старше его, как минимум лет семидесяти, с короткими седыми волосами. Одета она была по-европейски, несмотря на явный акцент. Сливового цвета льняные брюки и жакет, кремовая блузка. Туфли черные – как и портфель в ее руке. Ее вид удивил Тани, который отступил на шаг, чтобы его не заметили, и стал слушать.

– Вот, значит, как? – пробормотала она в ответ на признание Абео. – Вам нужно было сразу обратиться ко мне. В этом случае все решилось бы без всяких проблем.

– Я обращаюсь к вам теперь.

– Вы должны были знать, что, если я приду к вам, цена вырастет.

– Что значит «вырастет»?

– Здесь риск выше. Поэтому и цена выше. У вас есть тетушки, которые могут приехать?

– Нет.

– Значит, дополнительные расходы… Девочку нужно удерживать. Обычно это делают тетушки.

– Я буду вместо тетушек. И мы договорились насчет цены.

– Пожалуйста, послушайте меня. Мы договорились. Но это было до того, как я узнала, что Монифа – кажется, ее так зовут, да? – попыталась обратиться в другое место. Даже если она согласится сделать это здесь, мне все равно понадобятся тетушки. Они должны мне помогать.

– Я буду вам помогать.

– Пожалуйста, не злите меня. Я не допускаю никаких мужчин. Другие – да, но не я.

– Но я же рассказал вам о пожеланиях ее матери, так почему вы теперь говорите…

Женщина словно не слышала его.

– Если мы не договоримся о цене, Абео, обращайтесь к кому-то другому. В общине сомалийцев вы найдете…

– Хорошо. Договорились. – От слов Абео веяло презрением, и Тани не удивился продолжению. – Ни один грязный сомалиец не прикоснется к моей дочери.

– Тогда мы поговорим, как вам нужно подготовиться. Я оставляю вам эту информацию. Требуется соблюсти определенные условия.

После этих слов Тани вернулся в свою спальню. Он весь взмок. Ладони покалывало, сердце было готово выскочить из груди. Черт возьми, он совсем не понимал, что происходит между родителями. Но сегодня – из подслушанного разговора в гостиной – выяснилось, что дело не ограничивается мужем, согласным заплатить большой калым за Симисолу. Сегодня выяснилось, что они собираются сделать так, чтобы Симисола оправдала свою высокую цену.

После подслушанного разговора стало ясно, что у Тани не было ни единого шанса договориться с отцом насчет женитьбы на выбранной невесте. Он был дураком, надеясь на это. Он покинул Пембери-Эстейт, думая, что Сими наконец в безопасности. Теперь на это не осталось надежды. Тани молча прошел в глубину комнаты, достал из шкафа рюкзак с вещами сестры, а также ее блестками и клеем, потом перелез через кровать, чтобы открыть окно.

Выбравшись из дома и завернув за угол игровой площадки через дорогу от Бронте-хаус, он позвонил Софи на мобильный. Та была дома – учила свою роль в любительской постановке «Сна в летнюю ночь»: она играла одну из фей, сопровождавших Титанию. Софи хотела – очень хотела – получить роль Елены, но пришлось удовлетвориться Горчичным Зерном. «Делать практически ничего не нужно, – объяснила она. – Главное требование к актерам, играющим фей, – сопровождать королеву и с энтузиазмом выполнять ее поручения».

Они как будто жили в разных мирах – совсем. Тем не менее Тани сочувственно – как он надеялся – хмыкал, прежде чем рассказать, что происходит в его мире.

– Боже! – воскликнула София, выслушав его. – Они собираются ее обрезать? Тани, ты уверен? Ты это слышал?

– Я слышал, как женщина говорит, что ей нужны тетушки, чтобы удерживать Сими.

– Это безумие. Я даже не знала, что такое еще происходит в нашей стране… Когда это должно произойти?

Тани не знал. Если они и назначили дату, то уже после того, как он вылез в окно с вещами Сими. «Но теперь пришла пора прятать сестру, – сказал он Софи, – и я уже обо всем договорился».

– Позвони мне, когда все устроится, ладно? И будь осторожен, Тани. Думаю, твой отец быстро вычислит, кто сумел увести от него Симисолу.

Отключив телефон, Тани ускорил шаг. Он решил идти прямо в «Кхоса бьюти» и отдать Тиомбе рюкзак на хранение, а потом отправиться на поиски сестры. Сими должна быть где-то на рынке, а оставив рюкзак в парикмахерской, он избежит лишних вопросов. Если она поймет, что происходит, то откажется идти с ним – в этом Тани не сомневался.

Он тщательно выбирал маршрут к «Кхоса бьюти». Нельзя, чтобы его увидел кто-то из знакомых. Поэтому Тани перебежками двигался по другой стороне улицы, прячась за каждым прилавком и стараясь скрыть лицо.

Остановившись напротив «Кхоса бьюти», юноша посмотрел направо, потом налево и стремглав бросился через улицу.

– Черт! – пробормотал он, услышав, как кто-то окликнул его по имени. Оглянувшись, увидел, что это Талату – женщина, продававшая головные уборы, сделанные Сими.

– Где твоя сестра? – крикнула она. – Она должна была принести еще тюрбаны.

Он махнул рукой и пожал плечами, что должно было означать: «Понятия не имею».

– Скажи ей, что Талату нужны еще платки, ты меня слышишь, Тани? – крикнула она ему вдогонку, но он уже отвернулся и вошел в парикмахерскую.

Тиомбе там не было. Тани попытался вспомнить имя второй женщины. Кажется, Блисс… Ее зовут Блисс.

– Тиомбе? Она где-то на рынке, Блисс?

Блисс стояла, облокотившись на стеклянную крышку стола, а перед ней лежал раскрытый журнал мод и стоял одноразовый стаканчик с каплями влаги на стенке. Она подняла голову и, похоже, не сразу сообразила, кто он.

– Ее нет на рынке.

– Мне нужно с ней поговорить. Где она?

– В Вулверхэмптоне. Ее мама сломала ногу. Это случилось вчера вечером, и Тиомбе там. Сразу поехала, как узнала. Операция, потом реабилитация – а Тиомбе единственная, кто может за ней ухаживать. У нее есть сестры и брат, но у них свои семьи, а у нее нет, так что ей пришлось уехать.

– Когда она вернется?

Блисс перевернула страницу, и открылся разворот с заголовком «О чем они думали?», под которым были помещены фотографии знаменитостей в самых разных нарядах, один ужаснее другого.

– Откуда мне знать? – сказала Блисс. – Она тоже не знает. По крайней мере, она так сказала.

– Когда?

– Сегодня утром. Звонила.

– Звонила вам? – спросил Тани и, когда Блисс кивнула, продолжил: – А она не упоминала мою сестру, Симисолу?

– Ни намеком.

– Но у нас был договор, у меня и Тиомбе. Она согласилась присмотреть за Сими, пока мои родители не образумятся. Они хотят ее обрезать.

Блисс почти не отреагировала на это заявление – только глаза у нее широко раскрылись.

– Обрезать? Это отвратительно. Ты уверен? – переспросила она, а когда он кивнул, прибавила: – Ты звонил копам?

– Я не хочу этого делать. Просто нужно спрятать ее в безопасном месте, пока не уговорю родителей.

На столешнице лежала пачка сигарет, и Блисс вытряхнула из нее одну и закурила. Потом предложила сигареты Тани, но он отказался.

– Думаешь, ты сможешь их убедить? – спросила она после глубокой затяжки.

– Откуда мне знать? Но первый шаг – спрятать Сими у Тиомбе.

– Тогда мне жаль, что ее нет.

– А как насчет вас? – решился Тани. Он видел, что Блисс задумалась. Потом покачала головой.

– Не подумай, что я не считаю обрезание девочек жестоким и неправильным. При одной мысли об этом мне становится плохо. Но дело в том, что у меня здесь бизнес и я должна поддерживать хорошие отношения со всеми на рынке, включая твоего отца. А еще есть мои клиентки. Они не должны думать, что я незаконно помогаю девочкам сбежать от родителей. Извини. И жаль, что Тиомбе уехала. Но ее нет, и…

В парикмахерскую вошли женщина с девочкой, и Блисс умолкла. Девочке на вид было лет двенадцать. Блисс улыбнулась обеим и спросила:

– Элис тебя достала, Фола?

– Пока только корнроуз, – ответила Фола, взрослая женщина. – Никаких наращиваний, пока не исполнится пятнадцать.

– Это нечестно! – запротестовала Элис.

– Да? Что ж, нечестно так нечестно, – согласилась Фола. – Но если хочешь, я могу показать тебе, что такое нечестность.

Элис уныло поплелась к рабочему месту Блисс и плюхнулась в кресло. Вероятно, она довольно быстро сообразила, что выбора у нее нет.

– Спасибо, что заскочил, Тани, – сказала Блисс и потушила сигарету. – Мне нужно работать, но если Тиомбе позвонит, я скажу, что ты приходил.

Челси Юго-запад Лондона

Оставив Хейверс заканчивать осмотр квартиры и ждать, пока в Стритэм прибудет Нката, Линли поехал в Челси, где, после того как местные жители начинали возвращаться с работы, найти свободное место на парковке было почти невозможно. Наконец он сумел оставить «Хили Элиотт» на Полтонс-сквер и пешком пошел к Чейн-роу, сняв по пути пиджак и перебросив его через плечо, чтобы легче переносить жару раннего вечера.

На углу Лордшип-плейс Томас поднялся по ступенькам крыльца высокого кирпичного здания и нажал на единственную кнопку звонка. Обычно ответом был радостный лай длинношерстной таксы, но сегодня Пич, вероятно, отсутствовала, и через несколько секунд дверь открыл Саймон Сент-Джеймс. В руке он держал что-то похожее на рукописный доклад; после вопроса Линли тот оказался монографией его коллеги, которую он вычитывал, прежде чем отдать для публикации в журнале.

– Значит, еще работаешь? – сказал Томас. – Я ненадолго.

– Ерунда. Все равно дело не движется. Последние минут тридцать мои мысли крутятся вокруг виски. Что предпочитаешь?

– Односолодовый, как всегда.

– «Лагавулин» или «Макаллан»?

– Я бы не отказался ни от того, ни от другого, но, пожалуй, выберу первый.

– Мудро.

Сент-Джеймс провел его в кабинет слева от входа, где когда-то, в эдвардианские времена, находилась столовая. Открытое окно свидетельствовало о желании Саймона впустить ветер, если тот вдруг поднимется, но надежды на это почти не было – из-за расположения дома и отсутствия сквозной вентиляции. В кабинете было немногим прохладнее, чем на улице. Тем не менее в комнате было комфортнее если не физически, то психологически – черно-белые фотографии Деборы, переполненные книжные шкафы, потертая кожаная мебель и беспорядок на письменном столе. Груду бумаг освещала настольная лампа, отбрасывающая конус света на конверты из коричневой бумаги и почту, которую, похоже, не вскрывали несколько дней.

Сент-Джеймс налил «Лагавулин» на два пальца в каждый из двух стаканов и протянул один Линли.

– Будь здоров, – сказал он, а когда они пригубили виски, прибавил: – Почему мне кажется, что ты зашел не просто поболтать?

– Очевидно, у меня все на лице написано, – согласился Линли. – Мне нужно поговорить с Деборой, если она дома. – Он выудил из кармана визитную карточку, найденную Хейверс, и передал ее Сент-Джеймсу. – Это нашли среди вещей жертвы убийства. Надеюсь, Дебора сможет кое-что прояснить.

Саймон взглянул на карточку, потом вернул ее.

– Она в саду. Пич нужна активность, и она делает все возможное. Я имею в виду Дебору – Пич на такое не способна. И, можно не сомневаться, собака будет рада любому перерыву.

Томас вышел вслед за ним в коридор, в дальнем конце которого ступени вели в помещение, где изначально располагалась кухня. Теперь она была оснащена всем самым современным оборудованием, но в прежние времена несколько слуг проводили здесь полдня – мыли, резали, жарили, подавали, снова мыли… Сегодня на гибриде стола и разделочной доски в центре кухни стоял шоколадный бисквит, а рядом с ним – глубокие тарелки и столовые приборы, ждавшие, когда их отнесут в столовую наверху.

В дальнем конце комнаты открытая дверь вела к ступенькам, спускавшимся в сад. Оттуда до них донесся голос Деборы:

– Она хочет убедить себя, что слишком стара, папа. Честно говоря, на нее нужно повесить рекламный щит: «Буду играть только за угощение». Только посмей ей что-нибудь дать, пока она не принесет мячик.

– Жестокая хозяйка, – сказал Сент-Джеймс жене, шагнув на верхнюю ступеньку. – Я тут привел кое-кого, кто хочет с тобой поговорить.

– Пич будет довольна. Да и я тоже.

Догнав Саймона, Линли увидел, что Дебора идет через лужайку к маленькому тиковому столику. К ней присоединился отец, а затем и очень упрямая длинношерстная такса. На столе стояло ведерко с водой – вероятно, это был растаявший лед, – а в нем две бутылки апельсиновой «Фанты» и несколько маленьких бутылочек «Сан-Пеллегрино». Дебора и ее отец взяли воду, и она предложила бутылочки мужу и Томасу. Мужчины отказались – они всё еще держали стаканы с виски.

– Вы уверены? – уточнила Дебора и, не дожидаясь ответа, продолжила: – Как дела, Томми? Как Дейдра?

– Ой, – с улыбкой ответил он.

– На этом я возвращаюсь к работе, – со смехом сказал Саймон.

Отец Деборы взял собаку и тоже вернулся в дом.

– Опять плохо себя вел? – спросила Дебора Линли.

– Похоже, это мой стиль, хотя и не преднамеренный. Я нашел одну твою вещь. – Он сунул руку в карман и снова достал визитную каточку.

Дебора взяла ее, внимательно рассмотрела.

– И?.. – спросила она, вскидывая голову.

– Ее нашли среди вещей жертвы убийства. Барбара обнаружила ее при осмотре квартиры.

– Жертвы убийства? Кто она?

– Сержант Тео Бонтемпи из уголовного розыска. Работала в Эмпресс-стейт-билдинг.

– Как странно… – Дебора перевернула карточку – вероятно, хотела посмотреть, нет ли на обратной стороне надписи. Уголки визитной карточки не были потрепанными, а это значит, что сержант получила ее недавно. – Я понятия не имею, зачем она ей, Томми. Или как она к ней попала. Говоришь, Тео Бонтемпи… Никогда не слышала это имя. Вероятно, кто-то передал ей карточку.

– Ты в последнее время раздавала свои визитные карточки?