Редкая птица Катериничев Петр

Глава 17

Она подняла глаза.

— Хочешь, чтобы я их пожалела?

— Нет. Просто сообщил.

— А-а-а. То-то я соображаю, какой ты простой. И незатейливый. Лучше уж сказку доскажи.

— Про дерево?

— Про жемчуг.

— Может, сначала ты анекдот?

— Да не буду я перебивать. Рассказывай.

— Ага. Ну полез, значит, этот Синдбад вниз по стволу. Попадает в разные города, селения, спрашивает о жемчуге, а его отсылают все ниже. Наконец попал в некий город. И узнал про прекрасную пленницу. Девушка была рабыней у одного купца. Раз в неделю тот выводил ее на городскую площадь, привязывал к дереву, срывал одежду и бил плетью. От унижения и страха из глаз ее катились слезы, падали на землю и превращались в бесподобные жемчужины, игравшие всеми цветами радуги. Отыскать подобные по красоте и совершенству не мог ни один ловец ни в одном океане…

— А почему жители этого города не освободили ее? Ведь они знали, что она ни в чем не виновата.

— Купец продавал жемчуг земным царям с большой выгодой, а часть денег отдавал в городскую казну, и город становился все богаче, и жители носили все более роскошные одежды, устраивали пиры и увеселения и раз в неделю приходили на площадь поглазеть. Вначале некоторым было жаль девушку, находились и такие, кто с грустью вспоминал времена, когда была она весела и счастлива, а город был полон цветов и походил на прекрасный волшебный сад… Но потом стали жалеть лишь о том, что ее наказывают не каждый день, а значит, и богатство их растет медленнее, чем хотелось. И жители требовали, чтобы девушку выводили чаще и секли больнее…

— И что с ней стало?

— Юноша, а он был храбр и искусен в воинских упражнениях, освободил прекрасную пленницу, вывел ее из подземного города… Естественно, он влюбился в нее, и они зажили счастливо в домике на берегу океана, окруженном изумительным садом, полным редких цветов. Рядом был поселок рыбаков и ловцов жемчуга, и все они любили девушку за доброту и веселый нрав, а юношу — за мужественность и справедливость.

Она радовалась и проводила время в саду, где выращивала свои великолепные цветы. Иногда, по вечерам, она грустила, ей становилось жаль несчастных жителей подземного города, и тогда слезинки скатывались по ее щекам… Но когда приходил муж — слезы высыхали и им было хорошо вдвоем.

— А как же жемчуг?

— На земле чары пропали — они пропадают от солнечного света. И смех ее стал просто смехом, а слезы — просто слезами.

— А что стало с тем купцом, подземным городом и его жителями?

— Город постигла печальная участь. Бес алчности поразил жителей. Они избрали купца бургомистром и начали охоту на всех красивых девушек этого города.

Избивали их, заставляя плакать и надеясь, что слезы их превратятся в жемчуг.

— Но были же там, наверное, и другие? Они разве не вступились? Поэты, ученые?

— Поэты писали оды бургомистру и лирические стихи о том, как красив жемчуг, который они скоро обретут. Писатели сочиняли биографию бургомистра и создавали страшные сказки, которые давали читать прекрасным пленницам. Те снова плакали, но слезы оставались лишь слезами… Ученые… Одни высчитывали, какое количество страданий должно перенести, чтобы слезы превратились в жемчуг. Другие философически доказывали необходимость страдания одних ради процветания других.

Третьи — инженерная мысль ведь не дремала — придумывали все новые и новые орудия пыток… И красивые девушки в этом городе исчезли. Исчезли и дети, — женщины боялись рожать, да и мужчинам стало не до любви. Они вооружились и стали воевать, отнимая друг у друга богатство — раз уж нельзя обрести новое.

Бургомистра обвинили в измене и повесили на шпиле ратуши.

А в городе бушевал разбой. Кровавые драки и столкновения перемежались циничными оргиями. Наконец в живых осталось лишь несколько — это были самые бессердечные, жестокие и вероломные. Они сумели объединиться и перебить всех остальных, а победив, устроили пир, собрав горы сокровищ на площади, той самой, где когда-то истязали прекрасную девушку. Они праздновали победу и поднимали заздравные чаши, но при этом каждый сыпал яд в бокал товарища.

В живых осталось двое. Они назвались братьями и решили господствовать вместе, и подписали нерушимую клятву кровью, и обнялись для братского поцелуя, и вцепились зубами друг в друга… Один оказался проворнее — он перекусил сопернику горло.

И он сидел на грудах сокровищ, пораженный безумием, бесславием и бессмертием.

И душа его подвергалась невыразимым мучениям неутоленной алчности, зависти и злобы.

И этим мукам нет предела.

…Некоторое время мы сидели молча. Потом Лена сказала:

— Дрон, а ведь ты все это выдумал.

— Разве?

— Ага. Я тоже читала эту сказку в детстве, в ней была и девушка, слезы которой превращались в жемчуг, и жадный купец… А вот всего остального не было.

— А по-моему, так все и было.

— По крайней мере, работа переводчиком не прошла для тебя даром. Хотя, если ты переводишь так же, как пересказываешь сказки, представляю, что остается от оригинала…

— Но тебе понравилось?

— Еще бы. Но присказка понравилась больше. Эпилог будет?

— Обязательно.

— Буду ждать. А зачем ты мне, собственно, эту легенду рассказал?

— Для образности.

— Страдания стоят дороже смеха и веселья?

— Вот именно.

— Это слишком заумно и по-философски. Понятно, страдания умножают опыт, опыт рождает мудрость, ну и так далее. Какое это имеет отношение к нашим делам?

— Прямое. Ты же спрашивала, зачем измываться над девчонками, вместо того чтобы набрать профессионалок.

— Ну!

— Обычный порнофильм стоит довольно дешево. Семь — восемь тысяч баксов.

Естественно, на профессиональной аппаратуре. «Люкс» — дороже. Но и там все комплексы, скажем, садистские, просто обыгрываются. А ведь в этом особнячке ничего не имитировалось, все происходило по-настоящему. Настоящее изнасилование, настоящий стыд, настоящие истязания.

— И настоящее убийство… — прошептала девушка еле слышно. — Ведь эту девчонку, Стрелочку, убили… Зверски убили… И сняли все это.

— Вот такая кассета будет стоить дорого. Очень дорого.

— Понятно. Но, Дрон, кто ее купит?

— Рынок сбыта, боюсь, велик.

— Подожди. Я думаю, ни один человек ни в одной цивилизованной стране не станет смотреть изуверства, если будет знать, что это не игра и перед камерой не актеры. Ты же сам сказал, что ценно как раз последнее и именно поэтому видеозапись можно продать так дорого.

— Ленка, ответь быстро, какие программы или передачи ТВ привлекают больше всего зрителей? Ну?

— Сериалы, что ли?

— Не только в нашей стране — возьми мировую аудиторию.

— Боевики, эротика, спорт, новости, особенно прямые трансляции. Да, любые прямые трансляции.

— Точно. Особенно прямые трансляции новостей из «горячих точек».

— Почему?

— Потому что люди там умирают на глазах зрителей и умирают взаправду.

— Точно.

— Со времен Древнего Рима не изобрели ничего более увлекательного: наблюдать борьбу за жизнь, самому при этом не подвергаясь никакой опасности.

Представь, человек прожил скучный и обыденный день. Позади — не одна тысяча подобных дней, впереди — тоже ничего нового. Рутина. Жизнь размеренна и скучна.

Приходит, включает «ящик». Насилие, секс, кровь брызжет, машины бьются, девки визжат… Это бодрит. Еще больше бодрит сознание того, что сам ты — спокойно выпьешь порцию чего-нибудь и спокойно уснешь в своей постели. Под надежной защитой закона, полиции, банковского счета…

— А что в этом плохого? Я где-то читала: если человек обладает скрытой агрессивностью или склонностью к насилию, такие фильмы полезны для него: все эмоции как бы «проигрываются», но понарошку, у экрана телевизора.

— Для части людей, может, так оно и есть. Но для некоторых эти фильмы становятся своеобразным наркотиком. А к любому наркотику развивается привычка, и нужны все более сильные препараты.

— Значит, порно, которое снимали в особнячке, и является этим наркотиком?

— Пожалуй, да. Подростку-девственнику вполне хватит красивого плейбоевского клипа, и, если ему вдруг продемонстрировать физиологические подробности полового акта, да еще с извращениями, это может стать причиной существенной травмы, — каким бы раскованным не казалось общество самому себе в вопросах морали, романтизм возраста не приемлет уничижения идеала.

Ну а человек, для которого насилие и секс на экране являются видом допинга… Его психика постепенно привыкает ко все более извращенным и циничным эпизодам…

— Дрон, но ведь на Западе это дело настолько изучено и отработано, и фильмы они могут снять на любой вкус и заказ, и актеры так сыграть… Ну а гримеры… те вообще таких монстров делают — в кошмаре не увидишь!

— В том-то и дело, Ленка: сыграть! Зритель знает, что после съемок актеры смоют с себя красную краску, а «жертва» с «насильником» проглотят в баре по порции мартини, позлословят о режиссере и спокойненько разъедутся по домам…

— А тут все по-настоящему… Но ведь подобных психов не так много…

— Наверное, все-таки больше, чем мы можем себе представить… Какие-нибудь «клубы по интересам» в дальнем за-бугорье.

— Все равно. Продукция нелегальна — значит, закрытые просмотровые залы…

Очень дорого.

— Ты знаешь, маньяки свое сумасшествие болезнью часто и не считают. Или принимают ее за избранность. А за это люди готовы платить очень дорогую цену.

Часто — любую. К тому же, сумасшествие — болезнь заразная.

— Как это?

— Ну вот представь, какова будет реакция человека, узнавшего о том, что кого-то сбила машина?

— Жалко.

— А еще? Тайная, но естественная?

— Хорошо, что не меня.

— Точно. Каждый человек отличается от жука тем, что знает: он смертен.

— А ты уверен, что жук этого не знает?

— Не уверен, но предположим. Человек не знает точно о конечности земного своего пути и всю жизнь проводит под гнетом этого страха. Осознанного или скрытого.

— Брось ты. Многие живут так, словно собираются жить вечно.

— Каждый человек решает эту проблему сам. Одни — берут все от жизни, другие — ищут бессмертия души… А третьи нейтрализуют свой страх страхом смерти других.

— Это вроде Сталина или Гитлера?

— Вроде. Этакий перевертыш: «Чем больше людей отправлю на тот свет, тем меньше шансов попасть туда самому».

Кстати, сказка моя — не такая уж выдумка. С двенадцатого века в Западной Европе ведьм сжигали тысячами! В некоторых городах женщин истребили чуть ли не поголовно…

— И в первую очередь, наверное, красивых…

— Наверное… «Дьявольский соблазн» и все такое… Мы помолчали.

— Дрон, а, наверное, из тебя хороший бы проповедник вышел. Гуру.

— Не, я в академики подамся или в психоаналитики. Оно денежное.

— Так ты алчный!

— Еще бы. Но тщательно это скрываю.

— От самого себя тоже?

— А как же. Порок, о котором знаешь сам, уже не порок, а хобби.

Ленка вдруг замерла:

— Дрон! До меня только сейчас дошло!.. А что они с девушками потом делают?

Ведь убивают!

— Особнячковая шпана?

— Да.

— Думаю, нет.

— Почему? Ведь свидетели…

— Прежде всего, девчонки — товар, и дорогой. А деньги уничтожать они не станут, раз «бизнесмены».

— Куда же их девают? В проститутки?

— Вряд ли.

— Ну да! Девушка может-таки разговориться.

— Разговориться — тоже вряд ли. После такой «психиатрической обработки»…

Но сбежать с концами — может.

— Так куда же их девают? Я же помню, трое из особняка исчезли, их увезли.

— Думаю, их просто продали.

— Продали?

— Ну да. Граница-то рядом. И мотается туда ежедневно столько «челноков»…

— Но ведь паспорт нужен, еще какие-то документы…

— Если есть деньги — нет проблем.

— Но ведь на границе и милиция, и пограничники, и ка-гэбисты, или как они теперь называются. Риск большой — вдруг какая девчонка крик поднимет!

— Никакого риска. Вспомни свое состояние — «как кукла заводная». Все эти особнячковыс эксперименты направлены на главное: полностью лишить человека воли.

Страхом. Ну а для полной безопасности — легкий транквилизатор, — так можно целую группу вывезти без затей.

— Наверное, ты прав… Слушай, а я им зачем была нужна? Тоже для продажи?

Интересно, сколько бы за меня запросили?

— Продать, наверное, не продали бы, а вот поторговаться…

— Не понимаю…

— Ты приманка, «живец».

— И какую же рыбу на меня хотели поймать?

— Понятно, крупную.

— Володя?..

— Да.

— Они что, были так уверены в его чувствах ко мне? — Ленка усмехнулась:

— Мне, конечно, лестно, но я сама не знаю, вспомнит ли он обо мне вообще! Мужик он видный и небедный, а юг — место шебутное.

— Извини, но это даже не важно. На тот момент ты была его девушкой, и твоим похищением ему оказано неуважение… Больше — серьезное оскорбление! Цель — заставить его действовать, желательно — опрометчиво.

…Ну надо же, какой я умный и как все складно излагаю! Если бы эта же голова варила правильно, когда пляжный амбал на меня накатил… Хотя — условия были трудные: тяжелое похмелье, неясные перспективы, смертельная жара…

Можно добавить: тяжелое детство и деревянные игрушки… Короче: с кем не бывает!..

— Ты чего замолчал?

— Занимаюсь душевным самобичеванием.

— И как, больно?

— Нс-а. Как говаривал старина Маркс очень самоуверенно: «Ничто человеческое мне не чуждо». Я нашел для своей глупости смягчающие обстоятельства и объективные причины. И заключил, что во всем прав.

— Дрон, давай начистоту.

— Давай, — простодушно пожимаю плечами.

— Кто такой Володя?

— Крупный авторитет. Насколько крупный — я и сам не знаю.

— Авторитет в чем?

— Просто: авторитет.

Девушка опустила глаза, покраснела. Потом спросила:

— Он что, преступник? Пожимаю плечами.

— Это может определить только суд.

— Ладно, не хочешь отвечать, не отвечай. По-твоему, он как-то связан с теми, из особнячка?