Редкая птица Катериничев Петр
— Простой. Как сибирский валенок с программным управлением и вертикальным взлетом.
Машина набрала скорость, — мы выехали из города.
— Почему ты меня не спрашиваешь?
— О чем?
— Тебя что, девушки всегда встречают из милиции? После драк?
— Ага. Только с чайными розами и на «кадиллаках».
— Все ясно. Ты — балабол. А серьезно?
А серьезно-я никогда ни о чем девушек не спрашиваю. То, что они хотят рассказать, они расскажут сами, а то, о чем не хотят, — выспрашивать бесполезно.
Наврут. Вернее — нафантазируют.
— Боюсь скоро состариться.
— Хочешь жить долго?
— Всегда. Хочу жить всегда.
— Ты как ребенок: «Пусть всегда буду я!» А мы почти приехали.
Машина остановилась у железных ворот. Лека приветливо помахала охраннику, и ворота отъехали в сторону. Мы покатили мимо небольших трехэтажных особнячков, скрытых за деревьями.
— Это что? — спрашиваю я.
— Территория.
— Территория чего?
— Ничего. Просто Территория. Ты что, никогда не слышал?
— Пока нет.
— В Приморске все знают.
— Я здесь четвертый день.
— А-а-а. Тогда понятно.
Мы проезжаем еще одни ворота. Тоже с охранником. Дорога пошла под уклон, к морю.
— Это вроде дома отдыха. Но — для очень важных персон.
— Так ты — персона?
— Нет. Я дочь персоны.
То, что персона важная, я понимаю и сам, когда вижу двухэтажный домик-особняк. Но мы едем дальше, пока не останавливаемся у небольшого одноэтажного бунгало на берегу моря. Небольшой — это относительно. На крыше — садик, самый настоящий, и множество цветов.
— Здесь живу я, — говорит Лека. — А папа, когда приезжает, в большом доме.
Но там прислуга, а я их терпеть не могу — наушники.
— Работа у них такая.
— Но стараться-то не обязательно. Ну что, нравится?
— Роскошно, — пожимаю я плечами.
— Слушай, пойдем купаться? Или сначала позавтракаем?
— Совместим. Если, конечно, здесь найдутся две корочки хлеба.
— Найдутся.
Нашлись хлеб, салями, холодная телятина, фрукты, две бутылки белого полусухого… О том, что еще хранилось в финских холодильниках размером с небольшие рефрижераторы, спросить мне не позволила скромность.
День покатил. Полуденное солнце оказалось ласковым и нежгучим, море — достаточно теплым. И мы с Лекой заплывали так далеко, что ее холостяцкий домик казался меньше спичечной коробки.
Вечер наступил быстрее, чем я хотел. Просто потому, что заснул. А когда проснулся, Лека стояла рядом. Вечерняя и загадочная. И когда я вышел из душа, голодный, как сто волков, на столике возле кресла дымился огромный ростбиф, в кувшине мерцало красное вино, за огромным, во всю стену, окном устало дышало море.
И — горел камин.
— Ешь, — сказала она.
— А ты?
— Я не голодна.
Голос ее был чуть с хрипотцой, глаза блестели.
— Знаешь, почему ты здесь?
— Ага. Я тебе понравился.
— Нет.
— Не понравился?
— Конечно, понравился. Но ты здесь не потому.
— А почему?
— Ты — . Потому что свободен. Потому что… Потому что я влюбилась в тебя.
— Любовь с первого взгляда?.. — брякнул я.
— А какая она бывает еще? — просто сказала Лека. На столике остался лишь коньяк в хрустальном графине. Она налила, пригубила и передала мне.
— Я тебе нравлюсь?
— Ты изумительна…
— Я хочу тебе нравиться… Сиди.
Девушка сделала музыку чуть громче и начала танцевать, играя подолом легкого платьица. Танец становился все раскованнее, ритм нарастал, и она подчинялась ему. Трусики и платье остались лежать на ковре, Лека замерла передо мной, одним движением сбросила сорочку… Нагая, в серебряных туфельках, она стояла, широко расставив ноги, прикусив губу и глядя мне в глаза… Сделала шаг вперед, еще… Я обнял ее бедра, притянул к себе.
~ Ты хочешь меня? — Голос ее был чуть слышен.
— Хочу.
— Бери.
Солнце утонуло в море, сделав небо сиреневым. Ночь только начиналась…
У Леки я провел три дня. Похоже, Территорию не зря величали с заглавной буквы. Если и есть на земле Эдем, то это здесь. Ни войн, ни катаклизмов, ни бурь, как сказал поэт. И что вепрь объявится — тоже вряд ли: охрана.
Мы купались. Набрали мидий, пекли их на углях и ели, запивая белым вином.
Ночью жгли костер, пекли картошку и пели пионерские песни (пел я один, Лека внимала: детство у нас было разным по босоногости). «Выходили в свет»: играли в пинг-понг и бильярд, ужинали в кабаке на Территории же, но в местах рангом пожиже; здесь я вел ученый разговор с историком, развенчавшим (согласно поступившим указаниям) былых кумиров; с экономистом, одним из авторов «экономной экономики», а теперь «советником по существенным вопросам» очень важной персоны; с секретным химиком с лицом изможденного онаниста, провожавшего взглядом каждую юбку; с вальяжным бизнесменом лет сорока пяти, зачесанным а-ля Джек Николсон и с лицом долларового цвета — зеленое с серым;вечера он отбывал как нудноватую повинность, чтобы ночь провести за преферансом, причем оставался в непременном выигрыше… Девочки его не интересовали вовсе, хотя посмотреть здесь было на что.
Короче, понятно без дураков, почему Лека слиняла отсюда в Приморск скоротать вечерок.
Были здесь и действительно важные персоны, но они проводили дни в уединенных особнячках: плавали, удили рыбу, читали Достоевского, Толстого, Тургенева. Нарушать их уединение мы сочли нетактичным.Да нам и не нужно было ничьего общества. В свободное от развлечений время мы занимались любовью.
Вечером третьего дня зазвонил телефон. Лека, обнаженная, стояла у аппарата и кивала с видом примерной ученицы. Я любовался ею.
— Мне нужно в Москву, — просто сказала она. — Самолет через два часа.
— Я тебя довезу?
— Не надо. Здесь есть на такой случай «разгонные» «волги». И еще — терпеть не могу вокзальных провожаний.
— Ты надолго?
— Не знаю.
— Может, чем-то помочь?
— Пока нечем. — Она улыбнулась. — Да я тебя разыщу.
— А как я разыщу тебя?
— Ты этого хочешь?
— Да.
— Очень просто. Позвони, — спроси Элли. Или Леку. Это все, она назвала номер, — я.
— А я — Дрон.
— Наконец-то познакомились.
— И подружились.
— Не расстраивайся, Дрон,я сама расстроена. Может, это ненадолго…
— Ага.
— Выпьем кофе?
— Да. И — кальвадоса.
— Хочешь остаться здесь?
— Без тебя? Нет.
— Тогда обойдешься кофе. Ты уже прилично выпил сегодня. Еще машину вести.
— Машину?
— Ну да. Не пешком же ты в город пойдешь. Возьмешь «мере».
— Может, попуткой?
— Зачем? Оставишь у горсовета. Я попрошу, утром заберут. Знаешь, возьми кальвадос с собой.
— Зачем?
— Выпьешь дома. Роняя в стакан слезу. Скупую мужскую.
Лека обняла меня, поцеловала.
— Ну, езжай. А я поплачу.
— Лека?
— Что?
— Возвращайся скорее.
— Ага.
— До встречи.
— Пока. Езжай. На пропускные я позвоню.
«Мере» сорвался с места. Фигурка девушки уменьшилась и пропала за поворотом.
Я гнал машину как ненормальный. Любовь с первого взгляда… А какая она бывает еще?.. Оставив машину у горсовета, пошел домой пешком. Через центр. Похоже, я не оставил без внимания ни одного питейного заведения, работавшего в этот час в городке. И брел в свою хижину уже глубокой ночью, держа в одной руке початую бутылку кальвадоса и время от времени к ней прикладываясь, закусывая, чем Бог послал: алычой, сливами и, видимо, листьями с придорожных деревьев.
Машину я заметил сразу и инстинктивно отступил к краю улицы, в деревья, в тень. Она остановилась метрах в десяти. Фары погасли, открылась дверца, в салоне зажегся свет. Пассажир сказал несколько слов водителю, вышел и скрылся в доме.
Завелся мотор, машина проехала в полуметре от меня, свернула за угол и исчезла.
Протрезвел я разом. Водителем был Кузьмич. В неизменной белой сорочке, но без погон. Пассажира я тоже узнал. Рука у него была на перевязи и прострелил ее не кто иной, как я. Три вечера назад. Или — три года?..
До своего сарайчика я так и не добрался. Перепутал улочки, вышел к морю. И уснул на куче морской травы, под мерные вздохи волн, под мерцающим южным небом.
Во сне я видел Леку.
Глава 7
Похоже, я опьянел. И пока челюсти работают автоматически, память и воображение, как две дикие кошки, гуляют сами по себе. Или нет: память — это, скорее, дом, куда мы возвращаемся, когда нам невесело. Вернее даже, совсем грустно.
Ну а воображение почему-то считают лошадью. С крыльями. Пегасом, значит.
Интересно, кто первый придумал такой символ? Я-то полагаю, сначала вместо лошади был осел. Тощий и жалкий: потому что жевал бумагу вместо положенного овса. Ну а до лошади его повысили уже потом. И крылья приделали. По политическим соображениям.
Шуршу оберткой и принимаюсь за шоколад.
Почему же я все-таки вспомнил Леку?
Она так и не появилась. Ни через неделю, ни через месяц. Полученный от нее московский телефон молчал. Его не было ни в одном справочнике. Ну а применять свои дедуктивные способности для поисков девушки, которая, может быть, вовсе не хочет никакой новой встречи, я не стал. Хотя, может, и зря.
Ну так почему же я ее вспомнил сейчас? Из-за Кузьмича? Нет, не только…
Вскидываю руку и смотрю на часы. Мой холостяцкий ужин затянулся аж на двенадцать минут. Три минуты покурить, останется двадцать пять.. — . Успеем добежать до канадской границы?
Делаю ручкой кавказцу:
— Спасибо, генацвале.
— Заходи, дарагой…
Зайду, но не скоро.
Гуляющей походкой иду по «лесенке», заглядываю в переулок. Пусто. Иду дальше.
Сигарета истлевает вместе с сэкономленными минутами. Что делать с «бычком»?
Лучше всего съесть вместе с фильтром. Ел же Ленин чернильницы для конспирации!
Ну, мужичонка, ну, сволочь… Не сомневаюсь, что подобранные «санитаром»
«бычки» опер обнаружил в пепельнице «росинанта». Для полноты картины и завершенности художественного замысла. Интересно, на бутылку-то хоть этот собирала получил? Надо думать… Ладно, каждый зарабатывает как умеет. Проехали.
В следующем переулке нахожу то, что искал. «Колеса». Целых три. «Запорожец» отметаю по маломощности, поношенную праворулевую «тойоту» — по патриотическим соображениям. А вот кофейная двадцать первая «волжанка» будит во мне целый сонм ностальгических воспоминаний; когда-то на таком вот такси бабушка объезжала со мной пол-Москвы. За три рубля.
С замком справляюсь легко. Сирену хозяин не предусмотрел, волчий капкан — тоже. Хоть это отрадно: обойдемся без шума.
— Ах ты, бля-я! — Мужик вынырнул невесть из какого подвала — судя по лицу, питейного. Подогреваемый вином и чувством попранной справедливости, он несется прямо на меня. Мужик здоровый и плотный, пудов на шесть с лишком: если он до меня добежит, придется туго. И время потеряю. Подпрыгиваю, опираясь о бампер, и выбрасываю вперед ногу. Мужик словно налетел на бетонный столб: замер и рухнул. Достаю из кармана его пиджака ключи, хлопаю дверцей… Отъезжая, гляжу в зеркальце на распростертое тело и вспоминаю: такое со мной уже было… Ощущение — как во сне.
Но было это всего несколько часов назад, и стояла смертельная жара…
Впрочем, к моим грехам угон очередного транспортного средства уже ничего не прибавит, как и злостное хули-ганство. Качу по улице на предельной скорости, стараясь лишь не наехать на отдыхающих. Они недоуменно смотрят мне вслед и, надо полагать, думают: пьяный. Правильно думают.
Торможу у почтамта. Влетаю внутрь — ага, переговорный пункт. Народу, как яиц в инкубаторе. Очередь в кассу за жетонами. Очередь к телефонам.
Вламываюсь в ближайшую кабинку, нажимаю «отбой».
— Да что вы себе… — Лысый пузатый мужичок в блестящем спортивном костюме, кроссовках и очках в золотой оправе. Этакий бухгалтер, для которого в связи с новыми веяниями воровство стало профессией. Стильная куртка распахнута, на поросшей седым волосом груди — массивная золотая цепь.
— Братан, позвонить — во… жена рожает… в самолете…
Не знаю, что его больше убедило: мой коньячный перегар или десятка «зеленых», которую я вложил в его пухлую ручку и которая тут же исчезла как по волшебству.
Отбираю у него жетон и выпираю из кабинки, успевая сказать: «Время продли!»
Мужик семенит к кассе.
Мне бы кто время продлил!
Делаю два звонка. Коротких. Ажур.
Падаю на сиденье «волги» и смотрю на свой «Ситизен». Стоят. От потрясений.
Что же — и на Солнце бывают пятна.
Разворачиваюсь и еду прочь из центра. Мне нужно в мою хибарку. По пляжной кольцевой — быстрее. 50 Скорость хорошая. Похоже, хозяин сменил движок на новый. Наверное, уже оклемался. Ладно, будет время, извинюсь. С напитками и закусками.
Меня нагоняет белый «жигуленок». Прибавляю. Нагоняет. Равняемся — идет на обгон. В салоне — шумная компания кавказцев. Музыка. Крики на непонятном языке.
Хлопок — вжимаюсь в сиденье, нет, это действительно пробка от шампанского.
Мнительный ты стал, Сидор, ох, мнительный…
Кавказцы подкрепляются вином, чуть отстают, снова нагоняют. Пошли на обгон.
Только спортивных достижений в скорости мне не хватало. Может, они и хорошие ребята… Ну да береженого Бог бережет.
«Жигуленок» поравнялся со мной, выворачиваю руль слева и ударяю бортом.
«Двадцать первая» супротив «шестерки» — танк! Белая машина плавно слетает с шоссе и утыкается носом в кювет. Благо, он здесь не глубокий.
Похоже, больше любителей гонок на трассе нет. По покатому спуску подъезжаю к самому морю, сворачиваю и загоняю «телегу» под естественный глинистый обрыв.
Сверху заметить машину сложно, да к тому же скоро стемнеет.
Взбираюсь по самодельной лесенке, прокопанной и укрепленной деревянными свайками местными жителями. Турист или отдыхающий сюда не попрется: берег усыпан камешками и створками ракушек, да и море мутное от водорослей. Зато целебное.
До моей хижины отсюда метров триста. Начинает темнеть. Времени не осталось вовсе. Поэтому прогулочному шагу предпочитаю марш-бросок. Осматриваюсь. Тихо.
Прячусь в кустах и замираю. Становлюсь деревом, камнем, частью природы.
Кроме зрения и слуха у человека масса возможностей пообщаться с окружающей средой. Мы же используем из невероятного числа рецепторов лишь немногие, и то по-варварски. Вкусовые — чтобы отличать водку от портвейна, обонятельные — чтобы уловить разницу между «шипром» и копченой рыбой, ну и вся названная гамма плюс спецэффекты — при занятиях любовью.
Расслабившись и закрыв глаза, я начинаю чувствовать окружающее нервными окончаниями на пояснице, кожей лба, щек, век. Если поблизости посторонний, организм отреагирует выделением адреналина, появится чувство опасности.
Похоже — чисто.
Легонько ступаю к дому, пробираюсь к углу. От чужих взглядов скрывают кусты дикой алычи.
Осторожно ударяю крайний угловой камень черенком лежащей здесь проржавевшей лопаты. Еще. Камень чуть поддается, я сдвигаю его и кладу на землю.
Здесь у меня — тайник. Немудреный, конечно, но лучше, чем никакого.
Извлекаю сначала щебенку (при простом простукивании тайник не найти), затем — нужные мне причиндалы.
Разворачиваю толстую суконную ткань, затем промасленную тряпочку. Револьвер системы «наган», офицерский самовзвод, легкий и надежный. Произвели его в 1938 году, но в деле он так и не был. «Законсервированный» на случай, надо полагать, войны «с империалистическими хищниками», он отдыхал вначале на военном складе, потом на складе безвестного ВОХРа, потом на складе боевиков на дальней окраине тогда еще эсэсэсэ-ра. Боевиков мы повязали в буквальном смысле теплыми — обкурившимися анаши и подогретыми «реквизированным» в тамошней больнице морфием.
Оружия были груды. Понятно, бронетранспортер, станковые и ручные пулеметы — все сдали по описи. А наган из фабрично упакованного ящика я заныкал. Впрочем, не я один. Командир отнесся к данному факту правильно. То есть — глядел в другую сторону. Да и вообще, имеет человек право на маленький сувенир с места работы?
Пристрелял я его в подмосковном лесу позапрошлой зимой.Собираю револьвер.
Заряжаю. Надеваю на себя «сбрую».Из шахтерского дома звучит музыка. «Ю-а ин зе ами нау, ю-а ин зе ами…» — «Ты сейчас в армии». Музычка в тему. Тимофеичев шестнадцатилетний отпрыск Серега двинулся на Клоде ван Дамме, черных беретах и прочей туфте. В жару потеет в пятнистом хэбэ, гоняет на страшного вида мотоцикле и дома калечит себе руки о доски, мешки с песком и кирпичи. Музон у него соответственный. Впрочем, из парня и толк может выйти. Любые способности-штука обоюдоострая, смотря как применять. Вернее — для чего.
А я продолжаю сборы. В ножны на «сбруе» цепляю массивный нож отличной стали, больше похожий на короткий дакский меч, но с пилочкой с одной стороны.
Оружие ломовое, скорее — психологическое: увидит какой громила и примет за своего. Все остальные должны, по идее, обмирать с испуга. Впрочем, посмотрев, как владеют холодным оружием восточные люди, я понял, что моего умения хватит лишь лучину колоть.
Два небольших, абсолютно плоских метательных ножа прикрепляю: один к ноге, другой — на спину. Стилет — на левую руку. Всякие мелочи: набор универсальных отмычек, запалы (это если замок попадется прошловековой: на совесть работали предки!), ампулки с нервно-паралитическим газом кратковременного действия, ампулки со. снотворным газом, порошки снотворные и таблетки, позволяющие бодро обходиться без сна, еды и отдыха несколько суток. Наконец извлекаю сверток с одеждой — широкие удобные брюки, модная темная сорочка, сверху — просторная куртка, под которой и скрывается вся амуниция. Последний штрих: шнурованные ботинки на натуральной каучуковой подошве — в таких хорошо ходить по вертикальным стенам — и, конечно, галстук. Я еще не забыл, что приглашен к даме.
На чашку кофе и что-то покрепче. На это «покрепче» я напросился сам.
Как там в анекдоте? «Забайкальский военный округ к войне готов!» Только кто мне ее объявил и почему — нужно сначала выяснить.
А в Отделе самым популярным анекдотом был такой:
«Товарищ прапорщик, а что такое диалектика?» — «Ну как тебе объяснить, рядовой Кузькин? Вот видишь: дом. Сам серый, а крыша красная… Вот так и человек: живет-живет и умирает».
На то она и диалектика…
Сколько поколений воспитывали на мертвечине — да так и не воспитали.
«Смерть пионерки»… «На широкой площади убивали нас»… Тоже мне геройство: умереть. Терпеть не могу оптимистических трагедий. Это нужно Додуматься: жизнеутверждающе погибнуть! Дабы брали пример. Кто? Самоубийцы?
У наших ребят девиз проще: победи и останься живым! Останься живым — и ПОБЕДИ!
Все. Время вышло.
Залаял Джабдет — Тимофеичева дворняга размером с волка-переростка. К домику метнулись тени — на машине сюда не проехать.
Пригнувшись, пробегаю три десятка шагов до обрыва и лечу вниз. Обрыв покатый — переступаю, лечу снова, переступаю — и уже качусь через голову, пока не замираю на галечном пляжике.
Приземлился удачно. Ребра, лицо — в порядке. Вот только прическа — в таком виде, поручик, к даме…
Зато — бутылка цела. Отличный коньяк, родного разлива. Вес в лучших традициях древних: купил, налил, соблазнил.
* * *
Вот только до дамы еще добраться нужно, — похожа машиной кофейного цвета мне уже пользоваться не стоит. Потому — бегу в противоположную сторону. Шлепай по воде — на берегу много камней.
А вообще — хорошо. Небо — звездное, воздух — морской, значит, целебный. Где еще здоровья понабраться когда как не теперь! И думается хорошо.
Итак — убит председатель горсовета Валентин Сергеевич Круглов. Пулей в голову. С близкого расстояния. Человеком, которого он хорошо знал. Убит в то время, когда я в соседнем скверике пробавлялся портвешком в укромном уголке.
Настолько укромном, что меня никто не видел, кроме упомянутого «санитара сквера».
Санитар. Действительно человек случайный — подобрал у меня бутылочку и передал за мзду в руки лица заинтересованного или из той же компании? Ведь если случайный, его тоже «шлепать» нужно — как-никак свидетель, мое единственное алиби (шаткое в прямом смысле), и видевший человека, которому передал бутылку…
Или не видевший? Просто оставил в условленном месте, в урне, например. Но ведь был же заказчик, кто-то же поручил собирало подойти ко мне. И если на следствии или на суде…
Стоп. Похоже, морской воздух крутит мне мозги похлеще смазливой вертихвостки. Какой суд, какое следствие! Меня просто пристрелят при задержании — и вся недолга.
За Валентина Сергеевича Круглова — это как знать, а вот за Ральфа — точно.
Наш покойный мэр был многостаночником. Почасовиком. Подрабатывал. Причем — мэром. Основным его занятием было — руководство приморской мафией. Слово нехорошее, итальянское, малопонятное и, в конце концов, просто неточное для наших условий. Не соответствует реалиям, как выражался последний генсек.
Скажем так: Ральф контролировал криминогенную обстановку в городе, используя как легитимные (законные), так и криминальные (незаконные) методы.
Хорошо сказано, по-научному. Покончу с этим дельцем — как пить дать сяду за докторскую. На серебре есть буду, на золоте пить, на заслуженной артистке спать… Ежели раньше не покончат со мной.
Вариант первый: кто-то из «ральфовых птенцов» возомнил себя орлом, решил открутить пахану шею и воспарить самому во власти и славе. Может быть, но маловероятно:
Ральф был мужик крутой и умный, загодя заметил бы разброд в рядах и придушил птенца так, что тот бы и чирикнуть не успел. Но с кем-то он сидел в машине, причем дружественно, и охрана рядом не маячила — значит, ничего не опасался.
Вариант второй: пришлая группировка. В последнее время окраины городка застроились чуть не мраморными виллами, однако среди владельцев — народных академиков и летчиков-космонавтов, как у меня ушей на подбородке… Возможно, Ральф на кого-то накатил чересчур круто, не по чину, возможно, у приезжих слюни потекли от одного взгляда на корыто, из которого хлебал сам мэр и его присные.
Короче, пришлые перекупили взорлившего Ральфова птенца (дурашка, кончат его; много знает, да и кому нужны предатели) и с его помощью порешили шефа.
И при первом, и при втором варианте я — козлик отпущения, ибо темная лошадка. Или , кому как нравится. На меня вешают всех кошек и топят вместе с ними: концы в воду. Поганая, надо сказать, перспектива.
Теперь Кузьмич. Как он сказал? «Доигрался». То, что Кузьмич знал о внепарламентской деятельности Валентина Сергеевича, — факт. Самое смешное, знали почти все в Приморске. И тут парадокс — уже не, криминальный, а по жизни. Чем сильнее и дисциплинированнее мафия в городе — тем меньше преступность. Не какая-то там бумажная, «организованная», а самая что ни на есть бандитско-хулиганская.
Курортный городок живет по своим законам. Сюда люди отдыхать ездят. Среди отдыхающих преобладают индивидуумы, просаживающие большей частью все же трудовые доходы. Один любит арбуз, а другой — свиной хрящик. Один получаст кайф от потения на пляже, Чсйза, игры в «дурака» и полкило персиков перед сном. Другому нужно накушаться коньячком, причем ежедневно и до соплей — и непременно в культурном обществе. Третьему нужны девки: худые, полные, блондинки, брюнетки, вульгарные, интеллектуальные — всякие. Четвертому… Короче — о вкусах или хорошо, или ничего.
Читать бесплатно другие книги:
