Девушка, которая взрывала воздушные замки Ларссон Стиг

Глава

10

Суббота, 7 мая — четверг, 12 мая

Микаэль Блумквист отложил в сторону папку с материалами исследования, проведенного гётеборгским журналистом Даниэлем Улофссоном, и задумчиво взглянул в окно, на людской поток на Гётгатан. Этот вид он считал чуть ли не самым большим плюсом своего кабинета. На Гётгатан круглосуточно кипела жизнь, и, сидя у окна, он никогда не чувствовал себя отрезанным от общества или одиноким.

Микаэль ощущал себя не в своей тарелке, хотя никаких неотложных дел у него не было. Он упорно продолжал работать над статьями, которыми намеревался заполнить летний номер «Миллениума», однако постепенно убедился, что материал получается слишком обширным и не поместится даже в тематический номер. В ситуации с делом Веннерстрёма было то же самое, и он решил снова опубликовать материал отдельной книгой. У него уже набралось порядка 150 страниц, и он рассчитывал, что вся книга получится примерно страниц в 300–350.

Простая часть была уже готова. Микаэль описал убийство Дага Свенссона и Миа Бергман и рассказал о том, как получилось, что их тела обнаружил именно он, объяснил, почему под подозрение попала Лисбет Саландер. Целую главу, объемом в тридцать семь страниц, он посвятил критике, во-первых, газетной писанины о Лисбет, а во-вторых, прокурора Рихарда Экстрёма и, косвенно, всего полицейского расследования. По трезвом размышлении он смягчил критику в адрес Бублански и его коллег — после того, как изучил видеозапись пресс-конференции Экстрёма, со всей очевидностью показывавшую, что Бублански чувствовал себя там крайне неловко и явно был недоволен поспешными выводами прокурора.

После драматической вступительной части он двинулся в глубь времен и описал прибытие в Швецию Залаченко, детские годы Лисбет Саландер и события, приведшие к тому, что ее заперли в больнице Святого Стефана в Упсале. Микаэль приложил максимум усилий, чтобы полностью уничтожить доктора Петера Телеборьяна и покойного Гуннара Бьёрка. Он описал судебно-психиатрическую экспертизу 1991 года и объяснил, почему Лисбет Саландер представляла угрозу для державшихся в тени государственных чиновников, взявших на себя труд защищать русского перебежчика, а также привел большие фрагменты из переписки между Телеборьяном и Бьёрком.

Далее он описал новую жизнь Залаченко в качестве гражданина Швеции и его бандитскую деятельность, его помощника Рональда Нидермана, историю с похищением Мириам By и вмешательством Паоло Роберто. Под конец он обобщил события в Госсеберге, приведшие к тому, что Лисбет Саландер подстрелили и закопали, и объяснил, как произошло совершенно нелепое убийство полицейского, когда Нидерман был уже пойман.

Дальше писать стало труднее. Проблема заключалась в том, что в материале по-прежнему имелись существенные лакуны. Гуннар Бьёрк действовал не в одиночку. За развернувшимися событиями, несомненно, стояла целая группа лиц, обладавшая возможностями и влиянием, иначе и быть не могло. В конце концов Микаэль пришел к выводу, что противоправные действия по отношению к Лисбет Саландер не могли быть санкционированы правительством или руководством Службы государственной безопасности. За таким выводом стояло не преувеличенное доверие к властным структурам, а знание человеческой натуры. Если бы у них имелась политическая поддержка, удержать операцию такого рода в тайне было бы невозможно. Кто-нибудь обязательно начал бы выяснять с кем-нибудь отношения и насплетничал, вследствие чего СМИ вышли бы на дело Саландер еще несколько лет тому назад.

Микаэль представлял себе «Клуб Залаченко» как маленькую законспирированную группу, действующую в собственных интересах. Но он не мог установить личность никого из этих людей, кроме разве что сорокалетнего Йорана Мортенссона — полицейского, имеющего еще какую-то секретную должность и занимавшегося слежкой за самим Микаэлем.

По мысли Микаэля, книгу следовало успеть напечатать к самому началу процесса над Лисбет Саландер. Вместе с Кристером Мальмом они планировали издание в мягкой обложке, чтобы рассылать ее одним пакетом с летним, более дорогим номером «Миллениума». Микаэль роздал задания Хенри Кортесу и Малин Эрикссон, которым предстояло написать статьи об истории Службы государственной безопасности, о деле Информационного бюро и тому подобном.

В том, что процесс против Лисбет Саландер состоится, сомневаться не приходилось.

Прокурор Рихард Экстрём возбудил дело по обвинению в причинении тяжкого вреда здоровью Магге Лундина и жестоком избиении или попытке убийства Карла Акселя Бодина — он же Александр Залаченко.

Дата судебного процесса назначена еще не была, но Микаэль раздобыл от коллег-журналистов информацию о том, что Экстрём планирует процесс на июль, в определенной зависимости от состояния здоровья Лисбет Саландер. Идею Микаэль понимал. Судебный процесс посреди лета всегда привлекает меньше внимания, чем в другое время года.

Он наморщил лоб и посмотрел в окно своего кабинета в редакции «Миллениума».

Ничего еще не закончилось. Заговор против Лисбет Саландер продолжается. Это единственное объяснение прослушиванию телефонов, нападению на Аннику Джаннини и краже отчета о Саландер от 1991 года. А возможно, и убийству Залаченко.

Но ему не хватало доказательств.

Совместно с Малин Эрикссон и Кристером Мальмом Микаэль принял решение о том, что к судебному процессу издательство «Миллениума» выпустит и книгу Дага Свенссона о траффикинге. Лучше уж представить весь набор сразу, да и откладывать издание причин не было. Напротив — именно в этот момент книга вызовет наибольший интерес. Главную ответственность за окончательное редактирование труда Дага Свенссона возложили на Малин, а Хенри Кортес помогал Микаэлю в написании книги о деле Саландер. Тем самым Лотта Карим и Кристер Мальм (против собственной воли) сделались временными ответственными секретарями редакции «Миллениума», в которой для всех прочих тем остался единственный репортер — Моника Нильссон. В результате такой повышенной рабочей нагрузки вся редакция взмолилась, и Малин Эрикссон заключила контракты на написание статей с несколькими независимыми журналистами. За это, естественно, предстояло выложить много денег, но выбора у них не было.

Микаэль записал на желтом листочке для заметок, что ему необходимо связаться с семьей Дага Свенссона по вопросу авторских прав. Он уже выяснил, что единственными наследниками Дага являются родители, проживающие в Эребру. На практике ему не требовалось разрешения, чтобы издать книгу под именем Дага Свенссона, но он все равно собирался лично съездить к ним в Эребру, чтобы получить их одобрение. Он все время откладывал поездку, поскольку занимался слишком многим сразу, но чувствовал, что уже самое время поставить в этом вопросе точку.

Но оставалась еще сотня других деталей. Например, как ему освещать в текстах Лисбет Саландер. Для принятия окончательного решения ему обязательно требовалось лично переговорить с ней и получить ее согласие на то, чтобы раскрыть правду или хотя бы часть правды. А поговорить с Лисбет Саландер лично он не мог, поскольку она находилась под арестом и посещать ее было запрещено.

В этом отношении Анника Джаннини помочь ему тоже не могла. Она дисциплинированно соблюдала все правила и не собиралась становиться девочкой на побегушках, носящей тайные записки Микаэля Блумквиста. Анника также не рассказывала ничего о своих беседах с клиенткой, кроме тех случаев, когда речь шла о заговоре и ей требовалась помощь. Микаэль злился, но признавал правильность ее позиции. В результате он не имел представления, сообщила ли Лисбет Аннике о том, что бывший опекун ее насиловал и что она отомстила ему, сделав у него на животе поразительную татуировку. Пока Анника об этом не заговаривала, Микаэль тоже не мог сказать ни слова.

Но прежде всего изоляция Лисбет Саландер создавала одну глобальную проблему. Она являлась экспертом в компьютерах и хакером, о чем Микаэль знал, а Анника нет. Микаэль пообещал Лисбет никогда не раскрывать ее тайны и держал слово, однако в данный момент он очень нуждался в этих ее способностях.

Значит, необходимо каким-то образом установить контакт с Лисбет Саландер.

Он вздохнул, снова открыл папку Даниэля Улофссона и вынул из нее две бумаги. Одна из них представляла собой выдержку из документов регистрационной службы: паспорт Идриса Хиди, 1950 года рождения, — мужчины с усами, желтоватой кожей и темными волосами, седеющими на висках.

На второй бумаге Даниэль Улофссон суммировал сведения об Идрисе Хиди.

Хиди был курдским беженцем из Ирака. Даниэль Улофссон накопал гораздо больше информации об Идрисе Хиди, чем о любом другом сотруднике больницы. Причина такого информационного несоответствия заключалась в том, что Идрис Хиди одно время привлекал внимание прессы и встречался во многих текстах Архива СМИ.

Родившись в 1950 году в городе Мозул, на севере Ирака, Идрис Хиди выучился на инженера и в 70-е годы своим трудом способствовал экономическому скачку страны. В 1984 году он начал работать учителем в строительно-технической гимназии в Мозуле. К политическим активистам он не относился, но, к сожалению, был курдом и в Ираке Саддама Хусейна подпадал под определение «потенциальный преступник». Первого октября 1987 года отца Идриса Хиди арестовали по подозрению в курдской политической активности. В чем именно заключалось преступление, не уточнялось, но он был казнен как изменник родины, вероятно, в январе 1988 года. Двумя месяцами позже иракская тайная полиция арестовала Идриса Хиди, как раз когда он только начинал урок по теории сопротивления материалов для мостовых конструкций. Его отвезли в тюрьму за пределами Мозула, где в течение одиннадцати месяцев сильно пытали с целью заставить признаться. Каких признаний от него ожидали, Идрис Хиди никак не мог понять, и пытки, соответственно, продолжались.

Первого марта 1989 года дядя Идриса Хиди заплатил местному лидеру партии Баас сумму, соответствующую пятидесяти тысячам шведских крон, что сочли достаточной компенсацией за ущерб, нанесенный Идрисом Хиди иракскому государству. Через два дня его освободили и отдали на попечение дяди. Выйдя из тюрьмы, он весил тридцать девять килограммов и не мог ходить — перед освобождением ему раздробили левое бедро, чтобы он не мог в дальнейшем бегать и придумывать новые шалости.

В течение нескольких недель Идрис Хиди находился между жизнью и смертью. Когда он постепенно пришел в себя, дядя перевез его в деревню, в шестидесяти километрах от Мозула. За лето он обрел новые силы и настолько окреп, что научился прилично передвигаться на костылях. Вопрос о том, что ему делать дальше, оставался открытым. В августе он неожиданно получил известие о том, что тайная полиция схватила двух его братьев. Больше Идрис Хиди их так и не увидел. Он предполагал, что оба покоятся под какой-нибудь грудой песка под Мозулом. В сентябре дяде стало известно, что Идриса Хиди разыскивает полиция Саддама Хусейна. Он принял решение обратиться к анонимному барыге, который за вознаграждение, соответствующее тридцати тысячам шведских крон, переправил Идриса Хиди через границу с Турцией и, с помощью фальшивого паспорта, дальше в Европу.

19 октября 1989 года Идрис Хиди приземлился в стокгольмском аэропорту Арланда. Он не знал ни одного слова по-шведски, но, согласно полученной инструкции, сразу обратился в полицию и на ломаном английском языке попросил политического убежища. Его перевезли в лагерь для беженцев в Весбю, в Уппланде, где он и пребывал последующие два года, пока Государственное миграционное управление не решило, что у Идриса Хиди нет достаточных оснований для получения вида на жительство в Швеции.

К тому моменту Идрис Хиди выучил шведский язык и ему была оказана медицинская помощь по поводу искалеченного бедра. Его дважды прооперировали, и он уже мог передвигаться без костылей. За это время в Швеции прошла масштабная дискуссия по вопросу о судьбах беженцев, на лагерь беженцев было совершено покушение и Берт Карлссон основал партию «Новая демократия».

В последний момент Идрис Хиди получил нового адвоката, который выступил с рассказом о его ситуации, чем и обеспечил ему место в Архиве СМИ. К решению судьбы Идриса Хиди подключились другие проживавшие в Швеции курды, в частности члены боевого семейства Бакси. Начались митинги протеста и посыпались петиции в адрес министра по вопросам иммиграции Биргит Фриггебу. Все это получило такое широкое освещение в СМИ, что Государственное миграционное управление изменило свое решение и Хиди получил вид на жительство с правом работы в королевстве Швеция. В январе 1992 года он покинул лагерь для беженцев совершенно свободным человеком.

После освобождения из лагеря для беженцев перед Идрисом Хиди встали новые задачи. Ему надо было найти работу, одновременно продолжая долечивать больное бедро. Идрис Хиди быстро обнаружил, что его прекрасное образование инженера-строителя, многолетний послужной список и университетские оценки совсем ничего не значат. В последующие годы он работал разносчиком газет, шофером такси, мыл посуду и убирал помещения. От работы разносчика газет Хиди был вынужден отказаться — он просто-напросто не мог в нужном темпе подниматься по лестницам. В профессии шофера такси ему нравилось все, за исключением двух вещей: он совершенно не знал дорог в окрестностях Стокгольма и не мог сидеть на месте больше часа подряд — боль в бедре становилась невыносимой.

В мае 1998 года Хиди переехал в Гётеборг. Произошло это по той причине, что один дальний родственник сжалился над ним и предложил ему постоянную работу в клининговой фирме. Работать полный день Идрис Хиди просто не мог, и его определили на полставки на должность руководителя уборщиц в Сальгренской больнице, с которой фирма давно сотрудничала. Он занимался рутинными делами и легкой работой — шесть дней в неделю драил полы в нескольких коридорах, включая коридор ПС.

Микаэль Блумквист прочел материал Даниэля Улофссона и изучил паспортную фотографию Идриса Хиди. Потом зашел через Интернет в Архив СМИ, выбрал оттуда несколько статей, на которых базировался Улофссон, внимательно прочел их и надолго задумался. Даже закурил сигарету — с уходом Эрики Бергер запрет на курение в помещении редакции быстро дал трещину, а Хенри Кортес даже открыто оставлял у себя на столе пепельницу.

Под конец Микаэль достал страницу, которую Даниэль Улофссон посвятил доктору Андерсу Юнассону. Текст он читал, сильно хмуря лоб.

В понедельник машины с номером, включающим буквы КАБ, Микаэль Блумквист не увидел и слежки не почувствовал, но предпочел не рисковать. От Академического книжного магазина он прошел до бокового входа в универмаг «НК» и сразу же вышел обратно через главный вход — следить за кем-нибудь в универмаге было выше человеческих сил. Оба его мобильных телефона были отключены. Микаэль прошел через торговую галерею к площади Густава Адольфа и мимо здания Риксдага направился в Старый город. Насколько он мог видеть, никто за ним не шел. Поплутав по маленьким улочкам, он оказался возле нужного дома и позвонил в дверь издательства «Свартвитт».

Было половина третьего дня. Микаэль пришел без предупреждения, но редактор Курдо Бакси оказался на месте и просиял, увидев гостя.

— Приветствую, — радушно сказал Курдо Бакси. — Почему ты теперь никогда к нам не заходишь?

— Вот я и зашел, — ответил Микаэль.

— Да, но ты не появлялся года три.

Они пожали друг другу руки.

Микаэль Блумквист знал хозяина кабинета с 80-х годов и был одним из тех, кто оказывал Курдо Бакси практическую помощь, когда тот начинал выпускать антирасистский журнал «Свартвитт» — «Чёрно-белое», — по ночам тиражируя его пиратским способом в Центральном объединении профсоюзов (ЦО). Застукал Курдо будущий охотник за педофилами в организации «Спасите детей» Пер-Эрик Острём, который в 80-е годы являлся секретарем комиссии ЦО. Как-то поздно ночью зайдя в копировальный центр, Острём обнаружил там кипы страниц первого номера «Свартвитт» вместе с явно подавленным Курдо Бакси. Острём посмотрел на невзрачную обложку и сказал, что так, черт побери, журнал выглядеть не может. Потом он нарисовал логотип, впоследствии пятнадцать лет украшавший «Свартвитт», пока журнал не прекратил свое существование, превратившись в книжное издательство «Свартвитт». Микаэль в то время переживал отвратительный период, работая в ЦО пиарщиком, — это был единственный раз, когда он приобщился к информационной сфере. Пер-Эрик Острём уговорил его прочесть корректуру и немного помочь журналу «Свартвитт» с редактированием. С тех пор Курдо Бакси и Микаэль Блумквист стали друзьями.

Микаэль Блумквист уселся на диван, а Курдо Бакси принес кофе из стоявшего в коридоре автомата. Они немного поболтали о разных пустяках, как это обычно бывает, если люди давно не виделись. Правда, им раз за разом приходилось прерываться, когда у Курдо звонил мобильный телефон и он кратко отвечал на курдском или, возможно, арабском или каком-то другом непонятном Микаэлю языке. Так бывало и во время прежних визитов Микаэля в издательство «Свартвитт» — люди звонили со всех концов мира, чтобы поговорить с Курдо.

— Дорогой Микаэль, у тебя озабоченный вид. Что у тебя на уме? — поинтересовался в конце концов Курдо Бакси.

— Ты не мог бы на пять минут отключить мобильный телефон, чтобы нас не прерывали?

Курдо выполнил просьбу.

— О'кей… мне нужна помощь в одном важном деле, причем немедленно, и это должно остаться между нами.

— Рассказывай.

— В восемьдесят девятом году в Швецию из Ирака прибыл курдский беженец по имени Идрис Хиди. Когда ему грозила высылка, твоя семья ему помогла, в результате чего он со временем получил вид на жительство. Я не знаю, помогал ему твой отец или какой-то другой родственник.

— Идрису Хиди помогал мой дядя Махмут Бакси. Я знаю Идриса. Что тебе от него надо?

— Он сейчас работает в Гётеборге. Мне требуется его помощь в одном простом деле, и я готов ему заплатить.

— Что это за дело?

— Курдо, ты мне доверяешь?

— Разумеется. Мы всегда были друзьями.

— Я хочу поручить ему одну довольно необычную работу. Очень необычную. Я не хочу рассказывать, в чем она состоит, но заверяю тебя, что в ней нет ничего противозаконного или такого, что может создать проблемы тебе или Идрису Хиди.

Курдо Бакси пристально посмотрел на Микаэля Блумквиста.

— Понятно. Значит, рассказывать, о чем идет речь, ты не хочешь.

— Чем меньше людей будет знать, тем лучше. Твоя помощь мне требуется для того, чтобы Идрис согласился со мной встретиться и выслушать мое предложение.

Курдо немного подумал, потом подошел к письменному столу и открыл ежедневник. Через минуту он нашел телефон Идриса Хиди и поднял телефонную трубку. Разговор велся по-курдски. По выражению лица Курдо Микаэль видел, что начался он с обычных приветственных фраз и легкой болтовни. Потом Курдо посерьезнел и стал излагать свое дело. Через некоторое время он обратился к Микаэлю.

— Когда ты хочешь с ним встретиться?

— Если подходит, в пятницу, во второй половине дня. Спроси, можно ли мне прийти к нему домой.

Поговорив еще немного, Курдо повесил трубку.

— Идрис Хиди живет в пригороде Ангеред, — сказал он. — У тебя есть его адрес?

Микаэль кивнул.

— В пятницу он будет дома около пяти и с удовольствием с тобой встретится.

— Спасибо, Курдо, — сказал Микаэль.

— Он работает в Сальгренской больнице уборщиком.

— Я знаю.

— Читая газеты, трудно не заметить, что ты замешан в этой истории с Саландер.

— Верно.

— В нее стреляли.

— Точно.

— Кажется, она лежит в Сальгренской больнице.

— И это верно.

Курдо Бакси тоже так просто не проведешь.

Он понимал, что Блумквист замышляет какую-то аферу, ведь он этим известен. Близкими друзьями они не были, но никогда не ссорились, и Микаэль всегда с готовностью приходил на помощь Курдо, если возникала необходимость. Когда им доводилось сталкиваться на каком-нибудь празднике или в ресторане, они всегда выпивали вместе по бокалу-другому пива.

— Я не окажусь втянутым во что-то, о чем мне следовало бы знать? — спросил Курдо.

— Нет, ни во что втянут ты не будешь. Твоя роль заключалась лишь в том, чтобы представить меня одному из твоих знакомых. И я повторяю… я не стану просить Идриса Хиди о чем-либо противозаконном.

Курдо кивнул. Такого заверения ему было достаточно. Микаэль поднялся.

— Я твой должник.

— Мы вечно ходим друг у друга в должниках, — ответил Курдо Бакси.

Хенри Кортес положил телефонную трубку и так громко забарабанил пальцами по письменному столу, что Моника Нильссон взглянула на него, сердито подняв брови. Легко было заметить, что он глубоко погружен в собственные мысли. Поскольку Моника вообще пребывала в крайнем раздражении, она решила не позволять себе срываться на Хенри.

Моника Нильссон знала, что Блумквист непрерывно шушукается с Кортесом, Малин Эрикссон и Кристером Мальмом по поводу истории Саландер, а на них с Лоттой Карим свалилась вся черная работа по подготовке следующего номера журнала, который с уходом Эрики Бергер остался без настоящего руководства. О Малин, конечно, ничего плохого не скажешь, но ей не хватает навыков и того веса, что имела Эрика Бергер. А Кортес еще просто мальчишка.

Раздражение Моники Нильссон было вызвано не тем, что она чувствовала себя обойденной и жаждала принять участие в их делах — этого ей хотелось бы в последнюю очередь. В ее задачи входило собирать для «Миллениума» сведения о деятельности правительства, Риксдага и государственных организаций. Работа ей нравилась, и она знала ее «от и до». Кроме того, у нее имелось множество других обязанностей — она вела еженедельную колонку в профсоюзной газете, занималась разной общественной работой для «Международной амнистии» и так далее. Только того ей и не хватало, чтобы выполнять обязанности главного редактора «Миллениума» и работать как минимум по двенадцать часов в день, жертвуя выходными и своим свободным временем.

Вместе с тем она чувствовала, что в «Миллениуме» что-то изменилось. Журнал вдруг сделался чужим. В чем именно дело, она сказать не могла.

Микаэль Блумквист вел себя с обычной безответственностью, то и дело отправлялся в какие-то таинственные поездки и появлялся на работе, когда ему заблагорассудится. Правда, он был совладельцем «Миллениума» и мог сам определять, что ему делать, но все-таки и ему не мешало бы проявить немного больше дисциплинированности.

Кристер Мальм являлся вторым оставшимся в журнале совладельцем, однако находился ли он на рабочем месте или в отпуске, помощи от него было одинаково мало. Он, вне всякого сомнения, был талантлив и справлялся с руководством, когда Эрика оказывалась занята или уезжала отдыхать, но при этом в основном проводил в жизнь решения, принятые кем-то другим. Кристер был великолепен, когда дело касалось графического дизайна и презентаций, но совершенно беспомощен, когда речь шла о планировании журнала.

Моника Нильссон нахмурила брови.

Нет, она несправедлива. Раздражало ее то, что ситуация в редакции каким-то образом изменилась — сотрудники журнала больше не были единым целым. Микаэль работал с Малин и Хенри, а все остальные как бы оказывались в стороне. Эти трое образовали некий внутренний круг, запирались в кабинете Эрики… то есть в кабинете Малин, а по выходе оттуда хранили полное молчание. При Эрике журнал всегда был дружным коллективом. Моника не понимала, что произошло, но чувствовала, что ей не доверяют.

Микаэль работал над материалом о Саландер, ни звуком не выдавая, о чем там идет речь. Правда, ничего необычного в этом не было. В свое время он молчал и о материале про Веннерстрёма — даже Эрика ничего не знала, но на этот раз у него в доверенных оказались Малин и Хенри.

Короче говоря, Моника испытывала раздражение. Ей требовался отдых, тянуло хоть на некоторое время отсюда вырваться. Она увидела, что Хенри Кортес натягивает вельветовый пиджак.

— Я ненадолго уйду, — сказал он. — Передай, пожалуйста, Малин, что меня не будет часа два.

— Что происходит?

— Думаю, у меня наклевывается материал. Действительно хороший материал. Об унитазах. Я хочу кое-что проверить, но, если все сойдется, у нас будет отличная статья для июньского номера.

— Об унитазах? — переспросила Моника Нильссон, провожая его взглядом.

Эрика Бергер стиснула зубы и медленно опустила распечатку статьи о приближающемся суде над Лисбет Саландер — маленькой заметки в два столбца, предназначенной для пятой страницы с новостями о жизни в стране. Был четверг, часы показывали 15.30. Она проработала в «СМП» двенадцать дней. Эрика с минуту посмотрела на текст, выпятила губы, потом подняла трубку и позвонила руководителю информационного отдела Андерсу Хольму.

— Здравствуйте. Это Бергер. Вы не могли бы найти репортера Юханнеса Фриска и сразу же прийти вместе с ним ко мне в кабинет?

Она положила трубку и терпеливо ждала, пока в стеклянной клетке не появился Хольм, ведя за собой Юханнеса Фриска. Эрика взглянула на наручные часы.

— Двадцать две, — сказала она.

— Что? — спросил Хольм.

— Двадцать две минуты. Вам потребовалось двадцать две минуты, чтобы встать из-за стола, пройти пятнадцать метров до Юханнеса Фриска и приплестись вместе с ним ко мне.

— Вы не сказали, что это срочно. У меня довольно много дел.

— Я не говорила, что это не срочно. Я сказала вам прийти вместе с Юханнесом Фриском ко мне в кабинет. Я сказала «сразу» и имела в виду «сразу», а не вечером, или на следующей неделе, или когда вам заблагорассудится оторвать задницу от стула.

— Послушайте, я считаю…

— Закройте дверь.

Эрика подождала, пока Андерс Хольм закроет позади себя дверь, тем временем молча его изучая. Он, без сомнения, очень компетентный руководитель информационного отдела, в его задачи входит следить за тем, чтобы страницы «СМП» ежедневно заполнялись правильным текстом — доступно составленным и расположенным в том порядке, о котором договаривались на утреннем совещании. Соответственно, Андерс Хольм ежедневно жонглировал колоссальным количеством рабочих заданий и делал это, не роняя ни одного мяча.

Проблема с Андерсом Хольмом заключалась в том, что он последовательно игнорировал решения, принимаемые Эрикой. В течение двух недель она старалась найти к нему подход. Она пыталась с ним любезно рассуждать, испробовала прямые приказания, призывала его подумать еще раз самому — в общем, делала все для того, чтобы он понял, какой ей хочется видеть газету.

Ничего не помогало.

Текст, который она отвергала во второй половине дня, все равно попадал в газету где-нибудь вечером, когда Эрика уходила домой. «У нас выпала одна статья, и образовалась дыра, которую мне пришлось наскоро заполнять».

Заголовок, дать который распорядилась Эрика, внезапно забраковывался и заменялся чем-то совершенно другим. Выбор не всегда оказывался неверным, но делался без консультации с ней. Демонстративно и с вызовом.

Речь всегда шла о мелочах. Редакционное совещание внезапно переносилось с 14.00 на 13.30, а ее не информировали, и когда она наконец появлялась, большинство решений уже было принято. «Извините… я впопыхах забыл вам сообщить».

Эрика Бергер никак не могла понять, почему Андерс Хольм занял по отношению к ней такую позицию, но уже убедилась, что вежливые беседы и мягкие выговоры на него не действуют. Эрика пока не привлекала к обсуждению этого вопроса других сотрудников редакции, пытаясь решить этот вопрос между ними двоими. Результата это не дало, поэтому настало время высказаться отчетливее, на этот раз в присутствии сотрудника Юханнеса Фриска, вследствие чего содержание разговора непременно станет известно всей редакции.

— Первое, что я сделала, начав здесь работать, это сказала, что имею особый интерес ко всему, касающемуся Лисбет Саландер. Я объяснила, что хочу заранее иметь информацию обо всех планирующихся статьях и намерена просматривать и лично давать добро на все, что будет публиковаться. Я напоминала вам об этом практически при каждом удобном случае и в последний раз на совещании в прошлую пятницу. Какая часть данной инструкции осталась вам непонятной?

— Все планируемые или идущие в печать тексты присутствуют в ежедневной служебной записке в нашей интра-сети. Они всегда пересылаются на ваш компьютер. Вас все время информируют.

— Пустая болтовня. Когда я сегодня утром получила «СМП» в почтовый ящик, там на самом лучшем месте для новостей имелось три столбца о Саландер и развитии ситуации вокруг Сталлархольма.

— Это текст Маргареты Орринг. Она работает у нас внештатно и отдала статью только вчера около семи часов вечера.

— Маргарета Орринг позвонила с предложением написать эту статью еще в одиннадцать утра. Вы одобрили ее идею и поручили ей работать над статьей около половины двенадцатого. А на совещании в два часа вы ни словом об этом не обмолвились.

— Эти сведения присутствуют в ежедневной служебной записке.

— Неужели? Там значится следующее: «Маргарета Орринг, интервью с прокурором Мартиной Франссон. Тема: обнаружение наркотиков в Сёдертелье».

— Основным материалом и было интервью с Мартиной Франссон по поводу конфискации анаболических стероидов, в связи с чем задержали потенциального покупателя из «Свавельшё МК».

— Именно. А в служебной записке нет ни слова о «Свавельшё МК» или о том, что интервью будет касаться Магге Лундина и Сталлархольма и тем самым расследования дела Лисбет Саландер.

— Я предполагаю, что это всплыло по ходу интервью…

— Андерс, я не могу понять почему, но вы лжете мне прямо в глаза. Я разговаривала с Маргаретой Орринг, автором статьи. Она четко объяснила вам, о чем планируется интервью.

— Сожалею, но я не понял, что фокус будет на Саландер. А текст я получил поздно вечером. Что же мне было делать? Снимать весь материал? Орринг представила хороший текст.

— Тут мы сходимся. Текст замечательный. Тем самым это уже ваша третья ложь примерно за три минуты. Орринг представила текст в пятнадцать часов двадцать минут, то есть задолго до того, как я около шести часов ушла домой.

— Бергер, мне не нравится ваш тон.

— Замечательно. В таком случае могу вам сообщить, что не одобряю ни вашего тона, ни увиливаний, ни лжи.

— Это звучит так, будто вы подозреваете, что я устраиваю против вас какой-то заговор.

— Вы так и не ответили на мой вопрос. И второе: сегодня у меня на письменном столе появляется текст Юханнеса Фриска. Я не помню, чтобы мы обсуждали его на совещании в два часа. Как могло произойти, что один из наших сотрудников целый день работает над материалом о Саландер, а мне об этом ничего не известно?

Юханнес Фриск заерзал, но благоразумно не произнес ни звука.

— Значит, так… Мы делаем газету, и вполне естественно, что имеются сотни текстов, о которых вам неизвестно. У нас в «СМП» существует определенный порядок, к которому все должны приспосабливаться. У меня нет ни времени, ни возможности разбираться с некоторыми текстами особым образом.

— Я не просила вас разбираться особым образом с некоторыми текстами. Я требовала, чтобы, во-первых, меня информировали обо всем, что затрагивает дело Саландер, и, во-вторых, чтобы без моего одобрения на эту тему ничего не публиковалось. Спрашиваю еще раз, какая часть данной инструкции вам непонятна?

Андерс Хольм вздохнул, приняв мученический вид.

— О'кей, — сказала Эрика Бергер. — Тогда я выражусь еще яснее. Я не намерена заниматься с вами подобными разборками. Посмотрим, поймете ли вы следующую мысль. Если подобное повторится еще раз, я сниму вас с должности руководителя информационного отдела. Это будет как гром среди ясного неба, и поднимется грандиозный шум, но потом вам придется сидеть и редактировать семейную страницу, страницу с комиксами или что-нибудь подобное. Я не стану терпеть на должности руководителя информационного отдела человека, на которого не могу полагаться, человека, который не идет на сотрудничество и не выполняет мои распоряжения. Вы меня поняли?

Андерс Хольм развел руками, давая понять, что считает обвинения Эрики Бергер беспочвенными.

— Вы меня поняли? Да или нет?

— Я слышу, что вы говорите.